Сделай секретом.

***

      Смартфон опустился на лакированную поверхность дубового стола с глухим, коротким стуком, который не растворился в воздухе, а, казалось, еще несколько секунд вибрировал в застоявшейся тишине кабинета, отдаваясь в костях. Фарагонда не спешила отнимать руку от холодного корпуса устройства; ее ладони, обычно сухие и уверенные, теперь заметно подрагивали. Она поспешно сцепила их в замок, до белизны в костяшках, стараясь обуздать эту предательскую внутреннюю дрожь, которая поднималась от самого солнечного сплетения. Разговор, эхо которого все еще звучало в ушах, оставил по себе вязкое, горькое послевкусие неизбежности. Сердце в грудной клетке билось неритмично, с какими-то болезненными заминками, гулко отзываясь пульсацией в висках и мешая сосредоточиться на тиканье настенных часов. Женщина предприняла попытку сделать глубокий, очищающий вдох, чтобы выстроить привычную стену самообладания, но именно в этот момент хрупкий покой коридора был вспорот негромким, но пугающе отчетливым стуком в дверь. — Войдите, — выдохнула она, едва успев расправить плечи и придать лицу выражение той невозмутимой строгости, что стала ее броней за долгие годы. Однако скулы все еще горели от пережитого напряжения, выдавая ее с головой. Тяжелое дверное полотно отозвалось нажимному движению затяжным, почти жалобным скрипом петли. В образовавшемся проеме возникли двое. Ричард и Дилан вплыли в кабинет осторожно, едва ли не крадучись, словно боялись физически задеть ту густую, тяжелую ауру, что незримым туманом повисла в пространстве между столом и окном. Фарагонда на мгновение оцепенела, вглядываясь в их лица, и в ее глазах, обычно проницательных, промелькнула тень безотчетного недоумения. Она не ждала посетителей в столь ранний, неурочный час, когда тени в углах еще не успели рассеяться под светом ламп. Тем не менее, вышколенная десятилетиями выдержка взяла верх, позволяя ей сохранить иллюзию абсолютного штиля. — Миссис Фарагонда, — Ричард начал первым, неловко переминаясь с ноги на ногу и комкая в пальцах край своей куртки. Его голос, всегда такой живой и нетерпеливый, сейчас звучал на октаву ниже, надтреснуто. — Просим прощения за наш внезапный визит и за... ну, некоторую бесцеремонность. Мы отдаем себе отчет в том, что сейчас, вероятно, худшее время для расспросов. Дилан поддержал друга лишь едва заметным кивком, но его взгляд, острый и холодный, был буквально приклеен к лицу женщины. Он не просто смотрел — он препарировал ее мимику, словно пытался взломать код доступа к информации, которую она так тщательно прятала за плотно сжатыми губами. — Мы пришли поговорить насчёт Лололошки. Насчёт Уильяма Дейвисона, — добавил Дилан, и каждое имя упало в тишину кабинета, как камень в колодец. — Мы хотели узнать... как его самочувствие на данный момент? Есть ли какие-то конкретные новости из медицинского блока или... из иных источников? При упоминании этого имени Фарагонда заметно осеклась, ее пальцы на мгновение сильнее впились друг в друга. Образ юноши, ставшего центром их общего, липкого беспокойства, возник перед ее внутренним взором с пугающей четкостью. Она вновь прокрутила в голове недавний звонок, те рваные, полные отчаяния признания от СанФрана, что только что выслушала. В кабинете повисла удушающая, вакуумная тишина. Она знала, что должна служить опорой для этих студентов, должна транслировать уверенность, но сейчас голая правда была единственным, что у нее осталось, какой бы бессильной и жалкой она ни казалась в лучах утреннего солнца. — Я... — она сделала паузу, машинально поправляя невидимую глазу складку на скатерти, стараясь не встречаться взглядом с Диланом. — Если честно, мальчики, я и сама пребываю в неведении относительно его текущего состояния. Информация из медицинского сектора поступает крайне скудно, если не сказать — фрагментарно. Ричард и Дилан переглянулись, и в этом секундном контакте отразилось не просто разочарование, а настоящая, черная горечь. Они были внутренне готовы к сухим отказам, к дежурным выговорам за нарушение субординации, даже к тревожным вестям, но к этой демонстрации бессилия высшего руководства — нет. — Понятно, — глухо, словно из-под земли, отозвался Ричард. — Спасибо и на этом, миссис Фарагонда. Извините, что отвлекли. Они покинули кабинет так же бесшумно и понуро, как и зашли, оставив женщину наедине с ее дрожащими руками. Оказавшись в коридоре, Ричард задышал чаще, выглядя окончательно взбудораженным. Его вечно растрепанная шевелюра сейчас напоминала воронье гнездо после бури, а на лбу, вопреки молодости, проступила глубокая, горькая складка. Он был из тех людей, чьи эмоции не просто отражались на лице, а были выжжены там огромными буквами. Рядом с ним Дилан казался монолитным изваянием из темного гранита: руки глубоко утоплены в карманы, подбородок опущен, взгляд прикован к стыкам линолеума — полная, почти пугающая сосредоточенность. У массивных дверей их поджидал Тим. Его белые, почти альбиносные волосы ярким, тревожным пятном выделялись на фоне темных дубовых панелей коридора. Стекла его очков хищно блеснули, когда он резко вскинул голову, впиваясь вопросительным взором в вышедших. — Ну как? — коротко, как выстрел, бросил Тим. — Что она выложила? — Она ничего не знает, — отрезал Дилан, даже не потрудившись поднять глаз, продолжая свой мерный, тяжелый шаг. Тим нахмурился, нервным жестом поправляя дужку очков, которая то и дело сползала на переносицу. — Как это — не знает? — его голос сорвался на негодующий шепот. — Это звучит как бред. Они сами, с пеной у рта, настояли на том, чтобы изъять Уильяма из городской клиники и перевезти под «личный надзор» администрации. Перевезли его ночью, выставили охрану, закрыли этаж... и теперь эта же администрация заявляет, что не в курсе дел? — Вот и я о том же, — подхватил Дилан, наконец остановившись и посмотрев прямо на Тима. Его зрачки были расширены. — Это не просто странно, Тим. Это пахнет чем-то по-настоящему паршивым. Словно его не лечат, а прячут. В этот момент над коридором, отражаясь от высоких потолков, пронесся резкий, дребезжащий звук звонка. Он возвещал о начале лекций, но сейчас этот звон казался болезненным, скрежещущим по нервам, словно подчеркивающим их общее состояние пограничной тревоги. — Ладно, — Ричард тяжело, со свистом выдохнул. — Наскоком мы сейчас ничего не решим. Пора расходиться по аудиториям, иначе к списку наших проблем добавится еще и угроза отчисления. А нам нужно оставаться здесь, внутри системы. Парни разделились. Ричард и Дилан направились к лестнице, а Тим остался стоять на месте еще несколько бесконечных секунд. Он смотрел в окно на серую, пустую улицу, по которой ветер гнал обрывок какой-то бумаги. Мысли о Дейвисоне впивались в мозг каленым железом: «Под присмотром... под присмотром, о котором запрещено говорить даже ректору». Тим шел по коридору, погруженный в лабиринт собственных догадок, едва фиксируя боковым зрением лица проходящих мимо студентов. Окружающая действительность для него сузилась, схлопнулась до размеров одной-единственной стерильной палаты, в которой, возможно, прямо сейчас боролся за жизнь или рассудок его друг. Неожиданно, прямо на повороте к блоку «Б», дорогу ему преградил Глен. Блондин выглядел непривычно, почти пугающе спокойным — этакая мертвая зыбь на воде. В руках он сжимал два бумажных стаканчика, над которыми вился тонкий, уютный парок. Пряный, сладковатый аромат какао и латте на мгновение перебил тяжелый, давящий дух старых помещений, пахнущих пылью и хлоркой. Глен приблизился беззвучно. Он не стал рассыпаться в дежурных вопросах, не пытался выдавить из себя суррогат сочувствия, который в этих обстоятельствах прозвучал бы как оскорбление. Он просто молча протянул Тиму один из стаканов — тот, что был с латте. Тим замер, глядя на протянутый напиток, как на какой-то инопланетный артефакт. Он не нашел в себе сил на «спасибо», но его пальцы, обхватившие теплую картонную поверхность, сжались так крепко, что стаканчик слегка деформировался. Глен лишь едва заметно, почти понимающе кивнул и, сделав глоток из своего стакана, зашагал дальше по коридору, оставляя Тима один на один с этим мимолетным теплом и невыносимо горькими мыслями. Аудитория встретила Тима знакомым до тошноты набором запахов: смесью антисептика, мела и того специфического, едкого аромата химических реагентов, который за десятилетия буквально въелся в поры кирпичных стен этого здания. Обычно студенты не замечали этого «амбре», оно было фоновым шумом их будней, но сегодня Тиму казалось, что воздух стал слишком плотным, почти осязаемым. Он давил на грудную клетку, мешая сделать полноценный, глубокий вздох. Тим проследовал к своему привычному месту в третьем ряду, стараясь ни с кем не пересекаться взглядами. Стаканчик латте, подаренный Гленом, всё еще делился теплом, хотя напиток уже начал неумолимо остывать под напором сквозняков. Парень поставил его на край стола, рядом с раскрытой тетрадью, где с прошлого занятия застыли неоконченные структурные формулы сложных белков. Профессор Штраусс — сухощавый, похожий на ожившую мумию мужчина с лицом, напоминающим пожелтевший пергамент — уже возвышался у доски. Он методично, с каким-то садистским удовольствием выводил тему лекции: «Метаболические пути при критических состояниях организма: биохимические маркеры распада». Тим внутренне вздрогнул. Тема казалась не просто совпадением, а изощренной насмешкой судьбы, решившей поиздеваться над его страхами. — Итак, коллеги, — голос профессора заскрипел, вызывая ассоциации со старым, несмазанным флюгером на ветру. — Прежде чем мы перейдем к детальному разбору механизмов клеточного апоптоза, давайте вспомним, что происходит с гомеостазом системы, когда все внешние рычаги контроля дают фатальный сбой... Тим открыл крышку ноутбука, но его пальцы так и замерли над клавиатурой. В голове, словно заезженная, исцарапанная пленка, прокручивались слова Дилана: «Они сами его забрали… и не знают». «Как такое вообще технически возможно?» — сверлило в мозгу Тима, пока он бессмысленно наблюдал за тем, как черный курсор монотонно мигает на белом поле текстового редактора. В мире биохимии всё было подчинено строгой, беспощадной логике. Есть катализатор — реакция пойдет. Есть ингибитор — процесс замедлится. Всё предсказуемо, всё можно воспроизвести в калиброванной пробирке. Но ситуация с Уильямом — с Лололошкой, как они называли его в минуты редкого спокойствия — не поддавалась никаким известным ему законам. Он невольно воскресил в памяти тот день в городской больнице. Бесконечные белые коридоры, ритмичный, сводящий с ума писк мониторов и Фарагонда, застывшая в дверном проеме палаты с тем самым каменным лицом, которое он видел сегодня утром. Именно она настояла на экстренном переводе. Она говорила о «высшем уровне безопасности» и «уникальном уходе». Биохимический институт действительно располагал лучшими лабораториями в стране, и чисто теоретически Уильям должен был находиться здесь в полной безопасности под опекой светил науки. Тим бросил косой взгляд на стаканчик. Глен. Почему он предпочел промолчать? Глен всегда был тем, кто разряжал самую густую атмосферу идиотской шуткой или ворчанием на скверный кофе в столовой. Его безмолвное появление с напитком сейчас кричало громче любого призыва к действию. Это значило только одно: даже Глен, с его вечным оптимизмом, осознал — дело дрянь. Настолько, что любые слова обесценились. — Тим? — резкий голос Штраусса вырвал его из вязкого оцепенения. — Вы согласны с тем постулатом, что в данном сценарии уровень лактата выступит в роли решающего прогностического фактора? Тим медленно поднял голову. Группа смотрела на него: кто-то с ленивым любопытством, кто-то с плохо скрываемым раздражением. Тим поправил очки, чувствуя, как по задней поверхности шеи скатывается капля холодного пота. — Да, профессор, — его собственный голос показался ему чужим, хриплым. — Но это справедливо лишь в том случае, если мы твердо уверены, что перфузия тканей не была нарушена намеренно, искусственным путем. Если в систему было произведено грубое вмешательство извне... биохимические маркеры могут начать транслировать ложную картину. Штраусс прищурился, его губы задвигались, словно он пережевывал полученный ответ, пробуя его на вкус. Наконец он медленно, почти торжественно кивнул. — Справедливое и весьма глубокое замечание, коллега. Вмешательство извне всегда спутывает карты исследователю. Запишите это тезисно, господа. Тим снова опустил взгляд в экран. «Вмешательство извне». Это было самое точное описание того, что случилось с жизнью Уильяма. Кто-то посторонний вломился в их мир и переставил все фигуры. Он вспомнил Ричарда. Тот всегда был слишком прозрачным, его эмоции бурлили на поверхности. Дилан — совсем иная материя. Дилан был технарем до мозга костей, он доверял только цифрам и логам. И если даже Дилан признал, что ситуация «пахнет паршиво», значит, он обнаружил в системе безопасности или в словах ректора какую-то критическую нестыковку, которую Тим, затуманенный переживаниями, еще не успел зафиксировать. Его мысли невольно переключились на самого Уильяма. Лололошка. Парень, который всегда казался инородным телом, странным, хаотичным элементом в их выверенной, строгой академической среде. В нем пульсировала какая-то дикая, неупорядоченная энергия, не желавшая втискиваться в рамки графиков. И теперь эта искра была заперта где-то здесь, в бетонных недрах их собственного института, в зоне, о которой официальные лица предпочитали хранить гробовое молчание. Лекция тянулась бесконечно долго, превращаясь в изощренную пытку. Тим ловил себя на том, что вместо записи тезисов он машинально рисует на полях тетради запутанную схему коридоров медицинского и исследовательского крыльев. Он знал их почти наизусть. Если верить тем документам, что он мельком видел в папке на столе у куратора неделю назад, палата Уильяма должна была располагаться в изолированном северном крыле. Но Ричард и Дилан только что пришли оттуда — и там была лишь пустота и закрытые двери. «Если его нет в официальном списке пациентов крыла, значит, его перевели в экспериментальный исследовательский блок», — внезапная, как удар тока, догадка заставила его сердце пропустить удар. Блок «Ц» — место, куда вход студентам, даже отличникам, был заказан под угрозой немедленного исключения. Место, где биохимия переставала быть чистой наукой и превращалась во что-то... запредельное. Тим сделал осторожный глоток уже холодного латте. Горький, вяжущий привкус молока и кофейных зерен вернул ему остатки самообладания. Он больше не мог просто сидеть, имитируя учебный процесс. Как только пары завершатся, ему жизненно необходимо снова найти Глена. Если Глен принес ему кофе именно в ту минуту, когда он выходил от ректора, значит, он видел нечто важное. Глен часто крутился возле служебного входа в блок «Ц», там, где обычно собирались на перекур старшие лаборанты. Профессор Штраусс начал неспешно стирать с доски сложные каскады формул. — На следующем семинаре мы вплотную займемся изучением влияния специфических нейротоксинов на высшие когнитивные функции. Все свободны. Аудитория мгновенно наполнилась шумом собираемых сумок и приглушенным гулом голосов. Тим медленно закрыл ноутбук, чувствуя свинцовую тяжесть в плечах. Выходя из аудитории, он почти сразу наткнулся на Глена. Тот замер у широкого окна в самом конце рекреации, прислонившись спиной к холодной стене. Его стаканчик из-под какао был уже пуст и смят в кулаке, но парень не спешил его выбрасывать, словно эта картонка была его единственной связью с реальностью. Тим остановился напротив, ощущая, как ледяной сквозняк из приоткрытой створки окна бесцеремонно пробирается под тонкую ткань его форменной рубашки. Коридор стремительно пустел; последние отголоски беззаботного студенческого смеха затихали где-то внизу, на лестничных пролетах, оставляя их вдвоем среди безмолвных, потемневших от времени портретов великих ученых. — Что ты действительно обо всём этом думаешь? — негромко, почти шепотом спросил Тим, нервно вертя в пальцах свой пустой стаканчик. Его голос звучал приглушенно, лишенный всяких эмоций. — Насчет всей этой неразберихи. Насчет того, что Уильям теперь официально считается «пациентом под особым контролем», которого никто не видит. Глен, который до этого момента казался неподвижным изваянием, медленно, словно через силу, перевел взгляд на Тима. Он не торопился с ответом. В пространстве между ними мгновенно сгустилось тяжелое, липкое напряжение — такое обычно предшествует катастрофической грозе или моменту, когда в стерильной лаборатории вдребезги разлетается колба с чем-то смертельно опасным. — Я не знаю, Тим, — наконец выдавил Глен, и его голос оказался заметно ниже и суше обычного. — Честно? Я всеми силами стараюсь заблокировать эти мысли. Потому что, если я позволю себе всерьез заняться сборкой этого пазла, итоговая картина мне чертовски не понравится. Всё происходящее... оно за рамками нормы. Сначала его в спешке вывозят из города, потом администрация внезапно воспылала «отеческой заботой» и заперла его здесь. Но где результаты этой заботы? Где медицинские отчеты? Где хоть один живой человек, который видел его своими глазами за последние сорок восемь часов? Тим нахмурился, в очередной раз поправляя очки, которые сползали из-за выступившей на лбу испарины. — Вот именно. Дилан прав в своих подозрениях — это не просто странно, это пахнет заговором. Тим горько, криво усмехнулся, изучая носки своих ботинок. — А может, она его никогда и не имела, Тим? Мы для них — всего лишь расходный материал, амбициозные студенты. Мы видим только верхушку айсберга, ту часть, что над водой. А то, что скрыто в глубине нет. Он замолчал, словно взвешивая на внутренних весах, стоит ли озвучивать ту догадку, что жгла ему язык. Тим замер, не смея перебить. Он кожей чувствовал: Глен скрывает нечто конкретное или просто до смерти боится произнести очевидное вслух. — Знаешь, что пугает меня больше всего? — Глен наконец поднял на него глаза, и в их глубине Тим прочитал не просто тревогу, а подлинный, первобытный страх. — Всё начало сыпаться одновременно. Ты ведь заметил, что Джон тоже перестал появляться? Тим застыл, чувствуя, как внутри всё похолодело. Мысли в его голове, до этого момента метавшиеся в хаотичном беспорядке, вдруг выстроились в одну четкую, пугающую и бесконечную линию. Он несколько раз судорожно моргнул, стараясь осознать масштаб сказанного. — Харрис? — переспросил он, чувствуя, как во рту пересохло. — Погоди... в каком это смысле «не появился»? — В самом прямом, — Глен нервно дернул плечом, отчего пустой стаканчик в его руке жалобно хрустнул. — Его не было сегодня на утреннем обходе. Он пропустил две важные консультации. Его новый кабинет, тот самый, в блоке «Б», заперт на все обороты. Хотя ты сам знаешь его привычку: он всегда оставляет дверь приоткрытой, мол, «воздух должен циркулировать для работы мозга». Тим почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в область желудка. — И что, он и вчера не выходил на связь? — Тим почти перешел на заговорщический шепот, хотя в пустом коридоре их могли слышать только призраки. — Ты уверен в этом? Может, он просто улетел на какую-то внеплановую конференцию или... ну, банально слег с гриппом? Глен лишь молча кивнул, подтверждая худшие опасения. — Я не поленился и проверил журнал посещений на главном посту, когда проходил мимо — просто так, из глупого любопытства, когда понял, что в здании стало подозрительно тихо. Его личной подписи нет со вчерашнего утра. Позавчера он официально вошел в корпус «Б» в восемь вечера, и... отметки о выходе из здания нет. — То есть ты утверждаешь, что он зашел внутрь и растворился? — Тим нервно сглотнул. — Может, он просто засел в своей лаборатории и работает над очередным прорывом? Ты же его знаешь — если Харрис поймал инсайт, он забудет не то что из здания выйти, он забудет, как дышать. Он способен неделями жить на одном растворимом кофе и энтузиазме. — Может быть, — Глен тяжело вздохнул, и этот звук был полон безнадеги. — Да, скорее всего, именно так оно и есть. Он фанатик до мозга костей. Очередной эксперимент, попытка синтезировать что-то за гранью возможного. Он же постоянно бредил идеей «нового уровня когнитивной адаптации». Возможно, он просто заперся изнутри, отключил все средства связи и ушел в работу. Это звучит логично и вполне в его духе, верно? Тим долго и пристально смотрел в глаза Глену. Ему до боли, до физической ломоты в костях хотелось согласиться. Хотелось обмануть самого себя и поверить, что Харрис просто увлечен наукой, а Уильям действительно проходит курс реабилитации в какой-то сверхсекретной палате, куда их просто не пускают из соображений стерильности. — Ты сам-то... хоть на секунду в это веришь? — едва слышно спросил Тим. Глен долго хранил молчание, глядя куда-то сквозь Тима. — Я не знаю. Я правда больше ничего не знаю. Всё это напоминает мне химическую реакцию, которая пошла по непредсказуемому сценарию. Знаешь, когда ты смешал реагенты, повалил едкий дым, а ты стоишь с жалким огнетушителем в руках и не понимаешь: поможет он тебе или сделает только хуже, спровоцировав взрыв. — Всё это за гранью нормального, — Тим бессильно прислонился затылком к холодному, покрытому изморозью стеклу окна. — Тим, прошу, не начинай сейчас строить свои теории. Твоя склонность к анализу заговоров сейчас нам только навредит. Давай просто... давай возьмем паузу и подождем. Возможно, завтра Харрис выйдет из своего кабинета, заспанный, злой и с новой статьей в руках, и всё нам объяснит. И Уильям пойдет на поправку. — Мы ждем уже двое суток, Глен, — Тим опустил взгляд на свои подрагивающие руки. — И за эти двое суток количество ответов стремится к нулю, а вопросов становится всё больше. И этот латте, который ты принес... Спасибо, правда. Но даже его тепло не способно избавить меня от этого тошнотворного привкуса металла во рту. Глен ничего не ответил. Он просто остался стоять рядом, такой же потерянный, раздавленный неизвестностью и одинокий, в пустом, гулком коридоре института, где тени, казалось, становились всё длиннее с каждой минутой.