Сделай секретом.

***

      В кабинете Ашры воцарилась тишина, обладавшая почти физической плотностью. Она не была пустотой — она была материей, сухой и колючей, в которой Джон отчетливо слышал ритм собственного существования. Каждый удар сердца отзывался в его барабанных перепонках тяжелым, влажным толчком, словно кто-то мерно бил молотом по мягкой глине. Ашра застыла, превратившись в изысканную статую; её пальцы замерли в миллиметрах от мерцающих нитей голографического интерфейса, боясь спугнуть хрупкое равновесие этого момента. Она не просто наблюдала за Харрисом — она впитывала его трансформацию. Её взгляд, подобно скальпелю, снимал слой за слоем: она видела, как по его лицу, изборожденному тенями усталости, пробегает первая волна яростного отрицания, которая мгновенно сменяется ледяным, выжженным дотла безразличием. Это было выражение лица человека, который только что смотрел в бездну и обнаружил, что бездна подмигнула ему в ответ. — Ты не выглядишь счастливым, Джон, — наконец произнесла она. Её голос был лишен всяких эмоций, он стелился по комнате тусклым шелестом старой, рассыпающейся бумаги. — Обычно люди, узнав, что они стали архитекторами реальности и способны изгибать законы физики своим желанием, реагируют... несколько более экспрессивно. Харрис медленно, с заметным усилием, поднял на нее взгляд. Его зрачки, все еще огромные и темные из-за воздействия нейрошунта и недавней шоковой терапии, напоминали два глубоких провала. Внутри него, где-то за ребрами, что-то ворочалось. Это не походило на обычное физическое ощущение; скорее, это было чувство, будто в центре его существа поселился сгусток сверхплотной, невообразимо тяжелой материи, обладающий собственным гравитационным колодцем. Этот центр медленно вращался, поглощая остатки его страха и заменяя их гудящей пустотой. — «Счастливым»? — Харрис буквально вытолкнул это слово сквозь плотно сжатые челюсти. Его губы едва слушались его, превращая речь в хриплый рокот. — Знаешь, Ашра, за последние три часа мой мир не просто рухнул — его стерли в порошок. Меня успели вывернуть наизнанку, объявить «полезным биоматериалом», пропустить через мои нейроны ток, силы которого хватило бы, чтобы зажечь огни в целом квартале, и напоследок запереть в подвале с тремя законченными психопатами. И теперь, глядя мне в глаза, ты действительно ждешь, что я начну прыгать от восторга, потому что у меня в груди теплится какая-то «Искра»? Он собрал остатки воли в кулак и начал подниматься. Кресло, которое еще минуту назад казалось верхом эргономического совершенства, теперь вызывало у него физическое отвращение — оно ощущалось липким, покрытым невидимым налетом грязи и предательства этого места. Ноги предательски дрожали, мышцы бедер сводило резкой, тянущей судорогой, но он упрямо выпрямлял позвоночник, позвонок за позвонком. Каждое микродвижение отдавалось в основании черепа острой, колющей болью, словно там ворочался осколок льда. — Мне бесконечно интересно, — продолжал он, навалившись всем весом на край массивного стола, чтобы не рухнуть обратно, — почему об истинной природе своего «я» я узнаю именно здесь. От тебя. Ты ведь прекрасно понимаешь, Ашра, что такие вещи не сообщают в лабораториях между делом, словно результаты дежурного анализа крови. Это должен был сделать кто-то, кто мне хотя бы минимально дорог. Кто-то, кому не наплевать, выживу ли я в следующем переходе или рассыплюсь на базовые элементы. Ашра чуть заметно склонила голову в сторону, и в глубине её коричневых, почти черных глаз на краткий миг промелькнуло нечто, напоминающее секундное замешательство — тень человеческой искренности в океане холодного расчета. — Я понимаю твою горечь, Джон, но мой совет неизменен: прими этот дар как свершившийся факт. Твоё сопротивление только увеличивает трение. Харрис опустил взгляд на свои руки. Они мелко, противно дрожали. Под бледной кожей предплечий все еще едва заметно пульсировали тусклым голубым светом нити био-кабелей — прощальный подарок Пинки. — Я ухожу, — голос Джона стал пуст и звонок, как выпотрошенный колокол. — Прямо сейчас. И если твои цепные псы, что караулят за дверью, попробуют преградить мне путь, я не гарантирую, что они когда-нибудь смогут подняться с колен. Ашра осталась неподвижной, лишь её взгляд зафиксировал каждое изменение в его мимике, словно она заносила последние данные в невидимый лог. В глубине души она уже осознала свою тактическую ошибку: карты были раскрыты слишком рано. Нужно было подождать, пока шок утихнет, пока он окрепнет и сам начнет искать ответы, заглатывая наживку. — Хорошо, Джон, — произнесла она мягко, почти вкрадчиво, и в этом тоне послышалась змеиная нежность. — Иди. Но помни: мир снаружи не стал безопаснее только от того, что ты узнал правду. Напротив, теперь ты — самая яркая цель на их радарах. Харрис не обернулся. Он развернулся на каблуках и, едва не задев плечом дверной косяк, вышел из кабинета. Он кожей чувствовал её взгляд, прилипший к его спине — холодный, лишенный тепла, оценивающий его шансы на выживание в дикой среде. Ашра не двинулась с места. Она молча смотрела, как он удаляется, понимая, что в нынешнем его состоянии любые слова будут лишь бензином, подлитым в тлеющий костер его ярости. За порогом кабинета его уже ждали. Маэстро, чья массивная фигура в тяжелом кожаном плаще казалась частью самой тени, нависал над выходом, словно монолитное изваяние. Его респиратор издавал прерывистые, влажные шипящие звуки, будто внутри механизма ворочались старые, изъеденные ржавчиной шестерни, отчаянно пытающиеся перекачать спертый воздух. Рядом, привалившись к стене, сидел на корточках Пинки; его пальцы в лихорадочном ритме перебирали обрывок провода, завязывая и развязывая бесконечные узлы. — Ну что, наш «избранный»? — Маэстро грубо, по-медвежьи схватил Джона за локоть, не давая ему завалиться в сторону, когда тот пошатнулся. — Ашра всё-таки дала тебе вольную? Удивительно. Я не думал, что она так легко расстанется с таким перспективным активом. — Веди к выходу, — хрипло выплюнул Харрис, резким движением стряхивая его тяжелую ладонь. — И постарайся меньше говорить. Твой голос напоминает мне скрежет консервной банки. Они двинулись по бесконечным, плохо освещенным коридорам технического сектора, где запах озона смешивался с ароматом старой смазки. На этот раз путь не лежал через винтовые лестницы. Маэстро уверенным движением впечатал ладонь в кнопку вызова грузового лифта, скрытого в глубине заброшенного, покрытого инеем шлюза. Пока они стояли в ожидании кабины, Джон впервые за долгое время смог внимательно осмотреть себя. Он с удивлением обнаружил, что на нем теперь совершенно другая одежда. Его привычный лабораторный халат, чьи карманы всегда были оттянуты весом маркеров и помятых записей, исчез без следа. Теперь его тело облегала добротная рубашка из плотной, почти крахмальной ткани, приятно холодящей кожу, и темно-серые брюки, напоминающие форменную одежду техников высшего ранга. Одежда была стерильно чистой, от нее исходил едва уловимый аромат антисептика и чего-то остро-металлического. На ногах ощущалась тяжесть крепких ботинок на высокой шнуровке. Джон смутно, сквозь пелену боли, вспомнил, как надевал их еще в самом начале своего пути к Ашре, но тогда его сознание было настолько раздроблено, что это действие совершилось на автопилоте, мимо памяти. Лифт прибыл с оглушительным, лязгающим звуком, от которого заложило уши. Внутри он оказался огромным — настоящий грузовой отсек, предназначенный для транспортировки тяжелых турбин или контейнеров. Стены были глубоко исцарапаны, пол залит маслянистыми пятнами, в которых радужно бликовал свет ламп. — Поднимаемся на уровень «ноль», — буркнул Маэстро, нажимая на поцарапанную, вдавленную кнопку панели. — Там прямой технический выход к горному склону. Лифт тронулся с резким рывком, от которого у Джона подкатились колени. Ему казалось, что само пространство вокруг него начинает сжиматься, уплотняться под давлением поднимающейся кабины. Каждое движение лифта отзывалось в его груди странным, вибрирующим резонансом, будто его тело превратилось в огромный камертон. Он прислонился спиной к холодной стальной стене и закрыл глаза, пытаясь собрать воедино осколки воспоминаний. В памяти всплыл момент падения в лаборатории. Он снова почувствовал, как ледяной кафель пола бьет его по лицу, вышибая дух. Помнил, как в самой глубине груди вспыхнуло нестерпимое, белое до прозрачности пламя. В ту секунду он был уверен, что это агония, конец, но на самом деле пламя было... созидательным. Он почти физически ощущал, как эта бешеная энергия с невероятным, фанатичным усердием латала его разорванные нейронные связи, как она выжигала токсины из крови и восстанавливала поврежденные ткани с хирургической точностью. А потом, когда работа была завершена, она просто впиталась в него, оставив после себя лишь этот нескончаемый, едва различимый гул в костях. — Ты слишком много думаешь, парень, — Пинки подошел почти вплотную, заглядывая Джону в лицо своими безумными, вечно бегающими глазами. — От таких раздумий мозги начинают кипеть и лезть через уши. У нас был один такой... тоже всё пытался высчитать формулу своих искр. В итоге просто испарился прямо во время обеда. Оставил после себя только тапочки и густой запах паленой шерсти. — Очки, — внезапно, словно от удара, вспомнил Джон. — Мои очки с оранжевой оправой. Где они? Маэстро издал короткий звук, похожий на сухой смешок из глубины респиратора. — Забудь про них. Твое хваленое «излучение» поджарило всю электронику в оправе еще в тот момент, когда мы грузили тебя в лифт. Они расплавились прямо на твоей роже, превратившись в бесформенный кусок пластика. Радуйся, что твои глаза не вскипели в глазницах вместе с ними. Джон лишь саркастично цокнул языком, чувствуя, как внутри закипает холодная ирония. Щедрость этих людей действительно не знала границ: они вырвали его из лап смерти, но лишили его привычного способа смотреть на этот мир. Лифт остановился с резким толчком, от которого под потолком посыпалась пыль. Массивные двери разошлись с натруженным вздохом, открывая вид на узкий, сырой тоннель, грубо вырубленный прямо в скальной породе. В самом конце этого каменного горла виднелся свет. Но это не был безжизненный электрический свет бункера. Это был живой, пульсирующий, золотистый свет уходящего за горизонт солнца. Они двинулись по тоннелю. Воздух здесь менялся с каждым шагом, становясь всё более свежим и колючим. Запах ржавчины и застоявшейся воды постепенно отступал, уступая место густому аромату хвои, мокрой земли и холодного камня. Впереди показалась исполинская стальная дверь, которая снаружи была настолько искусно замаскирована под склон горы, что найти ее было невозможно. Маэстро приложил широкую ладонь к скрытому в глубокой трещине скалы сканеру. С тихим, едва уловимым шипением гидравлики дверь отъехала в сторону. Джон замер на самом пороге, невольно прикрыв глаза ладонью. После бесконечных часов, проведенных в полумраке бетонных мешков, дневной свет показался ему ослепительным ударом по нервам. Перед ним распахнулась грандиозная панорама гор. Они возвышались вокруг — огромные, величественные и пугающие в своем равнодушном безмолвии. Закат уже окрасил их зазубренные пики в невероятные, глубокие кроваво-алые тона. Казалось, что горы охвачены невидимым, холодным пламенем, которое медленно, дюйм за дюймом, пожирает небесный свод. Тяжелые облака, зацепившиеся за вершины, полыхали пурпуром и золотом. — Иди, — Маэстро слегка подтолкнул его в спину, придавая ускорение. — Твоя прогулка начинается здесь. Добро пожаловать на волю. Харрис шагнул на каменистую почву, чувствуя, как под ногами с сухим звуком хрустит гравий. Он медленно обернулся и посмотрел на своих провожатых, которые теперь казались лишь темными пятнами на фоне залитого светом тоннеля. — И это всё? Просто вышвыриваете меня на скалы? — он криво улыбнулся, и эта улыбка больше походила на оскал. — А как же сухпаек на дорожку, карта с пометками и напутственная молитва от Ашры? — Твоя молитва — это твои ноги, — отрезал Маэстро, и в его голосе впервые прорезались стальные нотки. — Видишь ту старую железную дорогу внизу? Она заброшена уже лет пятьдесят, рельсы ведут прямо. Иди по ним, не сворачивая. Они выведут тебя к заброшенному путевому обходу, а там через перелесок выйдешь на шоссе. Город будет прямо по курсу. Примерно через два часа, если не будешь считать ворон, увидишь первые огни. — Главное, не встреть по пути медведей... или тех, кто ищет таких, как ты, чтобы подать на ужин, — добавил Пинки, тонко хихикнув и помахав на прощание своим обрывком провода. Джон не нашел, что ответить. Он лишь саркастично цокнул, качнув головой в знак того, что правила приняты. Эта внезапная и грубая «доброта» его скорее забавляла, чем пугала. Он чувствовал странный, лихорадочный прилив сил — стимулятор, введенный Ашрой, всё еще циркулировал в его жилах, превращая накопленную усталость в дрожащую, электрическую энергию. Тяжелая дверь за его спиной закрылась с глухим, окончательным звуком. Плита слилась со скалой настолько безупречно, что уже через секунду Харрис не смог бы отыскать вход, даже если бы в нем проснулось желание вернуться в уютную тюрьму. Джон поправил воротник своей новой рубашки, пахнущей чужим миром, и зашагал вниз по склону к железной дороге. Рельсы были ярко-рыжими от многолетней, въевшейся ржавчины, а шпалы почти полностью исчезли под густым слоем изумрудного мха, колючего кустарника и папоротника. Кое-где прямо сквозь гнилое дерево пробивались молодые, дерзкие сосенки, разрывая железное полотно своими корнями. Он шел, и тишина гор давила на его барабанные перепонки не меньше, чем гул оборудования в бункере. Здесь, оставшись наедине с первобытной природой, всё произошедшее за последние часы начало казаться ему грандиозным, мастерски срежиссированным галлюциногенным сном. — Я — мироходец, — произнес он вслух, пробуя слово на вкус. Оно прозвучало нелепо, чуждо, оно никак не желало укладываться в его сугубо рациональный, научный разум. Он снова и снова воскрешал в памяти лицо Ашры в тот момент, когда она говорила об «искре». В её глазах была фанатичная убежденность. Но Джон слишком хорошо знал себя. Он знал свои привычки, свои мелкие слабости, свою любовь к порядку. Как в нем, в обычном исследователе, могло затаиться нечто столь монументальное и разрушительное? — Главная проблема в том, что я абсолютно не представляю, что с этим делать, — пробормотал он под нос, ловко перешагивая через прогнившую насквозь шпалу. — Я не умею этим дирижировать. Я даже не чувствую её сейчас. Где же она? И именно в этот момент до него дошло нечто важное. Искры не было в его сознании прямо сейчас, потому что он был... относительно спокоен. Его эмоциональный фон выровнялся под влиянием холодного горного воздуха. Он начал догадываться, что эта сила — не просто батарейка или орган. Это был резонанс его души, его внутренней бури. Когда он был в ярости, когда он стоял на краю отчаяния — она вспыхивала, пытаясь «спасти» носителя, но при этом едва не разрывая его изнутри своим диким, необузданным хаосом. В последнее время он был для неё слишком хрупким и нестабильным сосудом. Он шел уже больше часа, и за это время закат успел окончательно угаснуть, оставив после себя лишь полоску тусклого золота на горизонте. Синие сумерки сменились глубокой, бархатной темнотой. Горы превратились в черные, зловещие зубья, вгрызающиеся в звездное небо. Воздух стал по-настоящему холодным, кусачим, и Джон в который раз пожалел, что на нем нет теплой куртки. Однако странное, ровное тепло, медленно разливающееся из самой глубины его груди, не давало ему замерзнуть окончательно, поддерживая жизнь в онемевших конечностях. Его мысли, словно в зацикленном треке, крутились вокруг одного: почему Ашра действительно отпустила его? Было ли это проявлением высшей степени манипуляции, частью какого-то глобального плана, где он был лишь пешкой, которую временно вывели с доски? Или в ней действительно сохранилась капля жалости? Он потер затылок, где боль наконец начала стихать. Голова казалась пустой, словно выпотрошенный кокон. Все его научные степени, все выстроенные годами логические цепочки рассыпались в пыль. Он просто шел. Шаг за шагом. По ржавым, мертвым рельсам, мимо вековых деревьев, которые видели тысячи таких, как он, и увидят еще столько же. Спустя еще один час окружающий пейзаж начал неуловимо меняться. Лес стал редеть, уступая место человеческим следам: появились заброшенные бетонные постройки, полуразрушенные склады с проваленными внутрь крышами и кучи строительного мусора, поросшего бурьяном. Железная дорога закончилась внезапным тупиком у старого, пропахшего мазутом депо. Отсюда, с небольшой возвышенности, уже была видна черная лента асфальтированного шоссе, освещенная редкими, мигающими фонарями. Джон спустился к дороге. Его ноги гудели от непривычно долгой ходьбы, а новые ботинки покрылись плотным слоем рыжей дорожной пыли. Он выглядел как человек, буквально вернувшийся с того света: неестественно бледный, с растрепанными волосами и в чистой, но безнадежно помятой одежде. Мимо с шумом проносились редкие машины, на мгновение ослепляя его холодным светом фар и оставляя после себя резкий запах жженой резины и бензина. Никто не притормаживал. В этом мире одинокий путник, бредущий ночью по обочине скоростного шоссе, вызывал у водителей скорее подозрение и желание нажать на газ, чем сочувствие. Харрис добрался до окраины города, где хаос пригорода начал сменяться упорядоченностью кварталов. Появились первые тротуары, ярко освещенные витрины круглосуточных магазинов, донесся приглушенный гул городской суеты. Город продолжал жить своей привычной, суетливой и эгоистичной жизнью, даже не подозревая о том, какие тектонические сдвиги происходят в его недрах. Джон зашел в вестибюль метро. Стеклянные двери разъехались перед ним с привычным, успокаивающим шипением. Внутри было ослепительно светло и непривычно шумно. Пахло специфическим букетом подземки: пылью, дешевым парфюмом, металлической стружкой и теплом сотен человеческих тел. Люди в полупустом вагоне метро украдкой косились на него, но ему было глубоко плевать на их любопытство. Он машинально, по привычке, выработанной годами, потянулся к карману брюк, чтобы достать телефон и вызвать такси до дома, но его пальцы наткнулись на пустоту. — М. — неодушевленно, почти беззвучно промычал он. Телефона не было. Скорее всего, он либо разлетелся вдребезги во время того самого инцидента в лаборатории, либо был «конфискован» Маэстро в качестве сувенира. Это осознание ударило по нему сильнее, чем он ожидал: он был лишен связи, лишен доступа к своим счетам, лишен огромной части своей цифровой личности. Для современного человека потеря смартфона была равносильна потере конечности или памяти. Джон прислонился пылающим лбом к прохладному, вибрирующему стеклу вагона. Он закрыл глаза и в сотый раз попытался восстановить хронологию того дня. Падение... вспышка... жжение в каждой клетке... А потом этот странный, тягучий сон, в котором он видел бесконечные коридоры из света. В какой-то момент его сознание снова «заклинило». Резкая, пугающая своей четкостью мысль прошила мозг: ​«Та Искра, что бушевала во мне... она не исчезла. Но где она прячется теперь?» Он вышел на своей станции. Поднявшись на эскалаторе, который мерно увозил его из чрева земли на поверхность, Джон оказался в самом сердце делового квартала. Вечерний город сиял мириадами огней рекламных щитов, отражаясь в зеркальных фасадах. Джон прошел пару кварталов, погруженный в свои мысли, и внезапно замер как вкопанный, уставившись в ночное небо. Там, зажатая между двумя исполинскими стеклянными небоскребами, отчетливо виднелась знакомая до боли верхушка Института. Тот самый шпиль, который он привык видеть каждое утро из окна своей спальни, попивая кофе. Джон стоял посреди оживленного тротуара, и людской поток обтекал его, как вода обтекает неподвижный камень в реке. Он смотрел на здание и чувствовал, как в его груди зарождается странный, почти истерический смех, который было невозможно сдержать. — Четыре часа... — прошептал он, и короткий смешок всё-таки вырвался на волю. — Всего каких-то четыре часа от той пещеры до моего рабочего места. Осознание реальности было сокрушительным, почти физически болезненным. Всё это время кошмар находился в непосредственной, пугающей близости от его уютной, распланированной жизни. Он годами ходил по этой самой плитке, писал бесконечные отчеты, обсуждал новости в кафетерии, даже не подозревая, что прямо под его подошвами, в глубоких кавернах земли, кто-то препарирует таких, как он. Расстояние между его обыденностью и запредельным ужасом оказалось ничтожным, тоньше волоса. Харрис криво усмехнулся, вытирая рукавом рубашки лицо, на котором смешались пыль и холодный пот. Спустя мгновение он развернулся и решительным, почти твердым шагом направился в сторону ярко освещенного Института.