Сделай секретом.

***

      Вечернее небо над городом напоминало разлитые чернила, что медленно впитывались в серый бетон улиц. Джон шел, почти не касаясь взглядом редких прохожих. Воздух был пропитан сыростью и запахом остывающего асфальта, он казался густым, заставляя легкие работать чуть тяжелее, чем обычно. Каждый его шаг по тротуару отдавался глухим, едва уловимым стуком, что тут же тонул в безразличном гуле засыпающего мегаполиса. Фонари зажигались неохотно, один за другим, выхватывая из темноты то облупившуюся краску на заборе, то дрожащие листья на редких деревьях, но большая часть пути оставалась в сумерках. Эта долгая прогулка ощущалась как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Здание института подавляло своими масштабами: тяжелые, исполинские колонны из темного камня уходили высоко вверх, теряясь в ночном небе, и казалось, что они держат на себе не крышу, а саму тяжесть облаков. Джон остановился на мгновение перед первой ступенью. Белый мрамор лестницы в этом свете выглядел почти призрачным, холодным и чужим. Он начал подъем, чувствуя, как эхо его собственных шагов становится более отчетливым, отражаясь от монументальных стен. Стеклянные двери впереди были приоткрыты, пропуская наружу тонкую полоску желтого света, который резал глаза после долгого пути в темноте. Как только он переступил порог и оказался в просторном вестибюле, тишину разорвал резкий звук — скрип ножек стула о полированный пол. Амелия буквально вылетела из-за стойки регистрации. В ее движениях не было и тени той привычной, почти сонной грации, которой она обычно обладала. Она выглядела так, будто внутри нее внезапно сработала тугая пружина. На ее лице читалась не просто тревога, а какой-то лихорадочный, острый импульс, что заставил Джона невольно отшатнуться. Ее глаза были широко распусхнуты, отражая свет ламп, и в них плескалась необъяснимая, почти животная суетливость. Она подлетела к нему в два прыжка, схватив за предплечье. Пальцы ее были холодными, как тот мрамор снаружи, и сжимали его руку с неожиданной силой. Не говоря ни слова, она развернула его и потащила обратно к выходу. Джон почувствовал, как внутри него поднимается волна недоумения, смешанного с легким раздражением, но эта внезапная эмоциональность Амелии — девушки, которую он ни разу не видел даже просто повысившей голос — заставила его подчиниться. Только когда они оказались в тени одной из огромных колонн, он заметил, что в ее другой руке зажат его телефон. — Джон! Боже, Джон, ты зачем здесь?! — её голос сорвался на высокой ноте, превращаясь в приглушенный вскрик. — Я... — начал было он, опешив от такого напора, но она резко пресекла его попытку заговорить, почти больно сдавив его локоть. — Молчи, просто молчи и двигайся, — лихорадочно зашептала она, озираясь по сторонам так, словно за каждой колонной прятался вооруженный отряд. Джон наконец обрел дар речи, когда они миновали порог и снова оказались на холодном воздухе. Он выпрямился, стараясь вернуть себе привычное самообладание, и на его губах заиграла та самая кривая, язвительная усмешка, которая обычно служила ему универсальным ответом на любые странности жизни. — Что случилось, Амелия? Это что, новый протокол безопасности? Изгнание до того, как я успею войти? — его тон был подчеркнуто легким, почти издевательским. — И, кстати, я смотрю, мой телефон решил сменить владельца. Ты теперь подрабатываешь карманницей в свободное время? Или это подарок за мою пунктуальность? Амелия даже не взглянула на него, ее глаза продолжали сканировать пустую площадь перед институтом. — Не сейчас, Джон. Тебе нужно уйти. Прямо сейчас. — Уйти? — Джон демонстративно посмотрел на свои часы. — Я шел сюда четыре часа не для того, чтобы поиграть в догонялки на крыльце. У меня дела в лаборатории, и... — Плевать! — она почти закричала, но тут же осеклась, прикусив губу. — Понимаешь? Плевать. Тебе нельзя заходить внутрь. Ни сегодня, ни в ближайшие часы. — Амелия, ты пугаешь меня своей экспрессией. Где та ледяная леди, которая читала мне нотации о дисциплине на прошлой неделе? — он попытался сделать шаг к двери, продолжая играть роль недоумевающего шутника. — Дай мне войти, я просто заберу свои записи и... Она среагировала мгновенно. Сделав резкий шаг вперед, она практически прижала его к колонне. Ее рука легла ему на затылок, пальцы зарылись в волосы, и она с неожиданной силой потянула его голову вниз. Джон оказался в нелепой, согнутой позе, их лица теперь находились на одном уровне. — Слушай меня очень внимательно, — прошипела она ему в самое ухо. — Если ты сейчас не развернешься и не пойдешь домой, я не смогу тебе помочь. Ты не должен был здесь появляться. Тебя здесь нет, понимаешь? У тебя проблемы. — О чем ты говоришь? — Джон почувствовал, как шутливый настрой начинает медленно осыпаться. — И откуда у тебя мой телефон? — Нашла. В очень неподходящем месте, — она отстранилась и сунула руку в карман своего жакета. Раздался резкий металлический звон. — А это ключи. Твои ключи. Я забрала их, чтобы никто другой не нашел. Она вложила связку в его ладонь. Металл был ледяным, и Джон непроизвольно сжал пальцы. — Почему я не могу войти? — уже серьезнее спросил он. — Что там происходит? — Завтра, — отрезала Амелия. — Я приду к тебе или позвоню. Но сейчас ты должен исчезнуть. И не включай телефон, пока не дойдешь до дома. Обещай мне. — Ладно, ладно, — он снова попытался натянуть маску иронии, хотя голос его слегка дрогнул. — Раз уж ты так настаиваешь на моем внезапном отпуске... Но учти, Амелия, ты мне должна подробное объяснение этого театра абсурда. И, возможно, хороший ужин в качестве компенсации за моральный ущерб. — Иди, — просто сказала она, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде было столько неприкрытого ужаса, что Джон больше не нашел в себе сил на язвительность. Он развернулся и начал спускаться по мраморным ступеням. Джон шел прочь, чувствуя, как эхо его шагов на пустой улице звучит слишком громко. В одной руке он сжимал телефон, в другой — ключи. Идя по знакомому маршруту, улицы теперь казались ему декорациями к какому-то чужому, плохо отрепетированному спектаклю. Фонари над головой подмигивали, словно задыхаясь от перепадов напряжения, и каждый раз, когда свет гас, Джон непроизвольно ускорял шаг. Чувство абсурда нарастало. Он чувствовал себя героем дурного анекдота, у которого отобрали смысл жизни и вернули его в виде связки холодного металла. Его язвительность, сейчас казалась жалкой и неуместной. "Ха, отличный сервис, Амелия", — подумал он, и эта мысль отозвалась в нем горечью. Он ведь не просто шутил, он пытался защититься. Но от чего? Дом встретил его привычной тишиной. Он поднялся по лестнице, игнорируя лифт, что издавал утробные звуки где-то в недрах шахты. Джон открыл дверь своей квартиры, и темнота внутри показалась ему почти осязаемой. Он не стал зажигать свет. Прошел в комнату, ориентируясь по памяти, и сел на диван, не снимая куртки. Телефон в его руке казался тяжелым, как слиток золота. Амелия сказала не включать его. Почему? Что там может быть такого, что может причинить ему вред по дороге домой? Он смотрел на черный экран, отражающий слабый свет из окна. Город за стеклом продолжал мерцать миллионами огней. Откинувшись на спинку дивана, он закрыл глаза. Перед внутренним взором всё еще стояло лицо Амелии. ​«Это выражение... было не просто волнение.» Он сжал ключи так сильно, что края брелока больно впились в ладонь. Боль была реальной. Она отрезвляла. "Завтра", — сказала она. Но как дожить до этого завтра, когда каждый шорох за стеной заставляет сердце пропускать удар? Он чувствовал, как внутри него растет пустота, которую нечем было заполнить. Он был один в своей квартире, окруженный ничем. Он долго сидел так, не шевелясь. Вечер окончательно превратился в ночь. Джон не знал, сколько времени прошло — час или вечность. До конца откинувшись на спинку дивана, чувствуя, как тяжелая ткань рубашки сковывает движения, но сил на то, чтобы раздеться, просто не было. Оцепенение, вызванное небольшим "походом", медленно перетекало в вязкую, изматывающую усталость. Он прикрыл глаза, позволяя темноте окончательно поглотить контуры комнаты. Мысли, еще недавно бившиеся в голове в поисках чего-то, теперь стали ленивыми и расплывчатыми, как мазки акварели под дождем. Сознание поплыло, проваливаясь в тревожное забытье, где все еще слышался металлический лязг ключей и прерывистый шепот у самого уха. Он не спал в полном смысле этого слова — это было пограничное состояние, тяжелый морок, в котором реальность смешивалась с фантомными звуками шагов в пустом коридоре. Прошло около часа, а может, и больше. Тишина квартиры стала давить на грудную клетку. Джон резко открыл глаза, почувствовав, что задыхается. Воздух в комнате казался спертым, застоявшимся, а плотная ткань одежды внезапно стала невыносимо горячей, словно он был заперт в тесном коконе. Липкий пот выступил на лбу, и ощущение духоты стало почти физической преградой для нормального дыхания. Он понял, что не сможет просто лежать в этом состоянии. Поднявшись, он побрел в сторону ванной, почти не разбирая дороги в полумраке. Ванная комната была ослепительно белая, минимум вещей, холодный блеск хромированных кранов. Здесь не было ничего лишнего — только чистые линии и зеркальная гладь. Он щелкнул выключателем, и резкий свет ламп на мгновение ослепил его. Зажмурившись, Джон нащупал верхнюю пуговицу рубашки и с трудом расстегнул ее, чувствуя, как шея наконец освобождается от тугого воротника. Он открыл кран, и тишину квартиры разорвал шум бьющей по фаянсу воды. Джон набрал полные ладони ледяной жидкости и плеснул себе в лицо. Ощущение было таким, словно в кожу вонзились тысячи мелких игл. Он повторил это снова и снова, смывая с себя остатки вечернего тумана и ту липкую тревогу, что преследовала его от самого крыльца института. Вода стекала за шиворот, обжигая холодом, но это помогало. Это возвращало его в тело, вырывая из лап бессвязных кошмаров. Выпрямившись, он потянулся к зубной щетке. Механические действия — выдавить пасту, почистить зубы — помогали структурировать хаос в голове. Он смотрел в зеркало, но видел там не себя, а какой-то искаженный образ. Мокрые пряди волос, небрежно прилипшие к вискам и лбу, потемнели от воды и торчали в разные стороны. На секунду Джон замер, сжимая щетку в руке. В зеркальном отражении, среди этого белого безмолвия ванной, ему вдруг померещился кто-то другой. Эти спутанные волосы, этот отсутствующий взгляд... Уильям. Сходство было мимолетным, почти призрачным, но оно ударило по нервам сильнее, чем холодная вода. Откуда взялась эта ассоциация? Почему именно сейчас, в этот момент максимального одиночества, разум подкинул ему этот образ? Джон тряхнул головой, отгоняя странное наваждение. "Просто устал", — подумал он, стараясь не зацикливаться на случайной мысли. Он никогда не любил копаться в подобных интуитивных всплесках, считая их лишь побочным эффектом переутомленного мозга. Проигнорировав внутренний укол беспокойства, он тщательно вытер лицо жестким белым полотном, которое пахло свежестью и порошком. Вернувшись в комнату, он наконец избавился от одежды. Движения его были медленными, размеренными. Переодевшись в домашнее, он почувствовал, как напряжение в мышцах начинает понемногу отпускать, сменяясь приятной пустотой. Он прошел к кровати и лег поверх одеяла. В комнате снова воцарилась темнота, но теперь она больше не казалась враждебной. На щеках и лбу всё еще чувствовался остаточный холод от ледяной воды — тонкая, бодрящая вуаль, что постепенно согревалась от тепла его кожи. Он просто лежал, глядя в потолок, стараясь ни о чем не думать. Глаза начали закрываться сами собой, веки стали неподъемно тяжелыми. Сознание медленно гасло, погружаясь в настоящий, глубокий сон, где больше не было места вопросам и страхам. Последним, что он ощутил перед тем, как окончательно провалиться в небытие, был этот уходящий холодок на скулах и мерный, едва слышный стук собственного сердца в абсолютной тишине спящего дома.