Сделай секретом.

***

      Тишина в палате обладала особым, почти осязаемым весом. Это было не то абсолютное, пожирающее ничто, с которым его разум сталкивался в глубинах утраченной памяти, а вполне земное, материальное безмолвие ночи. Пространство комнаты казалось замкнутым, свернутым внутрь себя, отделяя его от остального мира надежной преградой стен. Уильям лежал на жесткой, узкой койке, сохраняя полную неподвижность. Его тело вытянулось в струну, но в этом не было напряжения, лишь спокойная готовность. Левая рука, согнутая в локте, покоилась под головой, создавая твердую опору для затылка. Эта поза была привычной, она позволяла контролировать периферию, даже когда веки были тяжелыми. Но сейчас его глаза были широко открыты. Взгляд, лишенный какого-либо выражения, упирался в невидимую плоскость потолка. Там, в густой черноте, не за что было зацепиться, но он продолжал смотреть, словно пытаясь прочесть в этой тьме скрытые письмена своей судьбы. Он дышал размеренно, глубоко, позволяя воздуху наполнять легкие и покидать их в медленном ритме. Каждый вдох подтверждал его существование в реальности, каждый выдох уносил частицу внутреннего напряжения. В голове не было хаоса, мысли текли лениво, как тяжелая, темная вода. Он не пытался их торопить. Сейчас, в этом покое, время утратило свою диктаторскую власть, растянувшись в тягучее, бесконечное мгновение. Губы Уильяма, до этого сомкнутые в тонкую линию, едва заметно дрогнули. Сухой язык коснулся нёба. Звук, который он произнес, разорвал плотную ткань тишины, но не нарушил её, а скорее дополнил, став её частью. — Я вспомнил. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой долгого молчания. Слова упали в темноту тяжело, как камни в глубокий колодец. Он не ждал, что кто-то услышит. Это не было обращение к собеседнику, это была фиксация факта, утверждение новой реальности. Произнеся это, он снова замолчал, позволяя эху собственной фразы раствориться в углах комнаты. Тишина сомкнулась обратно, но теперь она ощущалась иначе. В ней появилась завершенность. Он лежал, и перед его внутренним взором не было картинок или вспышек — лишь твердое, уверенное помещение того, кем он был, что делал и через что прошел. Возвращение памяти не стало ударом; это было похоже на то, как вода заполняет пересохшее русло реки — мощно, неумолимо, возвращая жизнь туда, где царила пустошь. Он чувствовал, как разрозненные фрагменты его "Я" соединяются, скрепляются прочными связями, образуя единый монолит. Это принесло странное чувство тяжести, но это была правильная тяжесть — вес собственной личности. Мысли плавно, без рывков, перетекли к настоящему моменту. Он осознал перемену в своем положении. То место, где он находился сейчас, разительно отличалось от предыдущего. Блок... Даже само это слово в мыслях отдавало холодом и безнадежностью. Там воздух был пропитан постоянным ожиданием худшего. Здесь же, в обычной палате, дышалось иначе. Он медленно моргнул, чувствуя, как ресницы касаются кожи. Перевод сюда был маленькой, но значимой победой. Или, по крайней мере, передышкой. Здесь не было того давящего ощущения изоляции, когда стены кажутся надвигающимися на тебя прессами. Ощущение относительной свободы — пусть и в пределах больничного режима — давало возможность расправить плечи, хотя бы ментально. Он лежал и впитывал это чувство: отсутствие пристального наблюдения, отсутствие непосредственной угрозы. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть к этому штилю после бури. Тело, привыкшее к постоянной мобилизации, неохотно отпускало накопленные рефлексы. Он заставлял свои мышцы расслабляться, уговаривая себя, что прямо сейчас не нужно ждать нападения. Однако покой, каким бы желанным он ни был, имел и обратную сторону. Бездействие начинало разъедать изнутри. — Бесполезная трата времени, — произнес он, и в голосе теперь звучали совсем иные ноты. Если первое признание было констатацией, то эта фраза была наполнена холодным, сдержанным раздражением. Слова прозвучали жестче, резче. Он слегка повернул голову, и ткань подушки тихо зашуршала под ухом. Лежать здесь, в темноте, пока мир снаружи продолжал вращаться, казалось преступной халатностью. В памяти всплыло имя, которое действовало на него как катализатор. Тадмавриэль. Стоило этому сочетанию звуков пронестись в сознании, как лицо Уильяма изменилось. В темноте этого не мог видеть никто, но черты заострились. Уголки губ опустились. Это не была горячая, истеричная ярость. Нет, это было холодное, расчетливое чувство, похожее на сталь, погруженную в лед. Злость заполнила его, вытесняя спокойствие. Мысли о том, что он мог бы сделать прямо сейчас, если бы не был прикован к этому месту обстоятельствами, жгли изнутри. Он представлял, как стоит напротив, как смотрит в глаза, как взыскивает долг за все — за боль, за унижение, за потерянное время. Этот счет был открыт, и он требовал оплаты. Но эмоция, вспыхнув, так же плавно угасла, уступая место анализу. Уильям умел контролировать свои порывы. Сейчас не было смысла тратить энергию на гнев. Он вернулся мыслями к тому, что открылось ему в глубинах возвращенной памяти. Тот текст, те образы распада и света, что он пережил... теперь они обретали смысл. Он вспоминал белое сияние, пронзающее тьму. Теперь он понимал природу этого света. Вероятно, та ослепительная, чистая белизна и была его искрой. Его сутью. Во время операции, когда его тело и разум подверглись грубому вмешательству, искра не покинула его. Она сделала нечто иное. Он смотрел в потолок, и губы его медленно растягивались в странной, кривой улыбке. Он начинал понимать логику произошедшего. Искра отняла у него прошлое. Она вытянула из него всю информацию, все воспоминания, всю личность, оставив пустую оболочку. Но сделала она это не для того, чтобы уничтожить. Напротив. Она спрятала всё это в себе. Сохранила в неприкосновенности, как в сейфе, чтобы внешнее воздействие операции не повредило хрупкую структуру его "Я". От этой догадки ему стало смешно. Смех зародился где-то глубоко в груди, но наружу вырвался лишь коротким, сухим выдохом. Ситуация была до абсурда ироничной. — Я потерял память два раза. За двадцать дней, — сказал он вслух, обращаясь к пустоте. — Невероятно. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь в темноту. Дважды за такой короткий срок становиться никем, чистым листом. Это казалось какой-то злой шуткой мироздания. Но в этом была и своя извращенная красота. Искра действовала автономно, руководствуясь своей собственной, непостижимой логикой сохранения носителя. Она пожертвовала его осознанностью, чтобы спасти его суть. Это было жестокое, но эффективное решение. ​«Это очень даже хорошо​», — подумал он. Теперь, когда картина сложилась, он чувствовал не обиду на свою природу, а своеобразную благодарность. Его личность не была стерта или искажена чужими руками. Она просто ждала своего часа. Но одна деталь все еще не укладывалась в голове. Пазл был почти собран, но несколько фрагментов не подходили по форме. Как они — те, кто проводил над ним эксперименты — смогли забрать искру в самом начале? Это противоречило всему, что он знал или чувствовал. Искра была частью его, неотделимой и фундаментальной. Извлечь её — это как извлечь гравитацию из планеты. Это было странно, невозможно, противоестественно. Он перебирал варианты, пытаясь найти логическое объяснение, но ничего не приходило. Темнота хранила молчание, не давая подсказок. Он вздохнул и снова заговорил, рассуждая вслух. Звук собственного голоса помогал структурировать мысли, выстраивать их в логическую цепочку. — Тот сон... — прошептал он, вспоминая ощущения. — Где было то же самое белое. Искра, когда была в Лаборатории. Воспоминания о сне и реальности переплетались. Он видел связь. То белое сияние в лаборатории, то чувство присутствия. Видимо, именно тогда, в тот момент, она вернулась к нему. Процесс воссоединения начался там. Но что послужило триггером? Каким образом она нашла путь назад в его тело? — Неужели от того артефакта? — спросил он сам себя, и в голосе прозвучало сомнение. — Не думаю. Это было бы слишком просто. Фиолетовый артефакт был мощным предметом, но здесь чувствовалась иная сила, иная природа взаимодействия. Связь между ним и искрой была глубже, чем влияние внешних объектов. Возможно, артефакт сыграл роль проводника, или ключа, но истинная причина возвращения крылась в чем-то другом. Может быть, в самой неизбежности этого процесса. Уильям перестал улыбаться. Лицо снова приняло серьезное, сосредоточенное выражение. Механизм возвращения, в сущности, был вторичен. Причины и способы — это вопросы для теоретиков. Для него же имело значение только практическое следствие. Главное было в другом. Он чувствовал это сейчас, лежа на этой койке. Внутри него больше не было той зияющей дыры, сквозь которую сквозило ледяным ветром пустоты. Искра, вероятно, была на своем законном месте. Она пульсировала где-то в глубине, возвращая ему силу, возвращая ему его историю. Фундамент был восстановлен. Но ощущение завершенности все еще ускользало. Он провел рукой по волосам, ощущая их текстуру, затем снова вернул ладонь под голову. Тело было здесь, память была здесь, искра была здесь. Но гармония отсутствовала. Словно детали сложного устройства собрали воедино, но ещё не запустили, не откалибровали их взаимодействие. Он чувствовал себя собранным заново, но швы между частями его души всё ещё были грубыми и ощутимыми. Он смотрел в темноту, и его взгляд становился все более глубоким, уходящим внутрь себя. — Но я все ещё нет, — тихо закончил он свою мысль. Тишина в палате казалась обманчивой, словно затишье перед бурей, что неизбежно разразится, стоит только кому-то понять, что происходит в его голове. Уильям продолжал лежать, не меняя позы, но ход его мыслей свернул в более мрачное русло. В памяти всплыл голос Луизы де Саль. Ее интонации, когда она говорила о его скором освобождении, звучали тогда вполне убедительно. Она обещала, что этот кошмар закончится, что двери откроются и он сможет уйти. Эти слова были той соломинкой, за которую он хватался, находясь в сумерках своего сознания. Но сейчас, когда туман рассеялся, эта перспектива казалась наивной. Он едва заметно сощурился, глядя в темноту. Возвращение искры меняло всё. Абсолютно всё. Пока он был сломленным, пустым сосудом, потерявшим память и себя, он мог быть просто пациентом, жертвой обстоятельств, которую можно вылечить и отпустить. Но теперь? Теперь он снова стал тем, кем был на самом деле — носителем силы, которую они так жадно изучали. Вряд ли они добровольно расстанутся с объектом, который внезапно обрел свою прежнюю мощь. Стены этой палаты больше не казались укрытием; теперь они ощущались как прутья клетки, которая захлопнулась еще плотнее. Эта мысль потянула за собой следующую, более глубокую и странную. Если он помнил то, что происходило с искрой, пока она была отделена от него... значит, эта субстанция обладала собственной, автономной способностью к восприятию. Искра не просто хранила его прошлое; она продолжала впитывать реальность, даже находясь вне его тела. Она была самостоятельным наблюдателем. Его словно током ударило изнутри. Озарение пришло внезапно, заставив дыхание на секунду замереть. Тот зал. Та лаборатория из его видений, залитая холодным, неестественным светом. Он ведь никогда не переступал порог этого помещения. В его физической памяти не было момента, когда он входил туда, ложился на стол или общался с персоналом в тех стенах. Но он видел это место. Видел его отчетливо, в мельчайших деталях, словно провел там вечность. Значит, именно там они её держали. Там находилась искра всё это время. Они исследовали её, пока он бродил в пустоте беспамятства. Он видел то, что «видела» она. Уильям нахмурился, пытаясь сопоставить факты. В этом уравнении была переменная, которая не сходилась. Состояние искры. В том видении, в той лаборатории, она сияла ровно и мощно. Её свет был чистым, не замутненным никакими дефектами. Она казалась цельной, полной энергии, словно никогда не знала повреждений. Но это противоречило его собственному опыту. Он прекрасно помнил тот момент, когда впервые оказался в этом мире. Помнил тяжесть и боль после столкновения с Тадмавриэлем. Тогда, в самом начале появления, его искра была другой. Она была ослаблена, истощена, её свет мерцал, готовый погаснуть от любого дуновения. Тот ущерб, нанесенный врагом, казался почти фатальным. Так как же она оказалась в таком превосходном состоянии? В голове роились гипотезы. Могла ли она восстановиться самостоятельно? Возможно, сама природа этой энергии подразумевала регенерацию, способность исцелять себя, если дать ей время и покой? Это звучало правдоподобно, но в глубине души Уильям чувствовал, что ответ может быть иным. Более неприятная догадка коснулась его сознания. А что, если дело было не в Тадмавриэле? Что, если разруха и слабость искры были прямым отражением его собственного состояния? Если он, Уильям, будучи ментально нестабильным, разбитым и потерянным, сам того не ведая, «ломал» её изнутри? Психическое самочувствие носителя могло иметь прямую связь с состоянием его сути. Возможно, пока он страдал и метался, искра не могла исцеляться. А когда их разделили, когда она оказалась в изоляции, освобожденная от его терзаний, она вернула свою изначальную форму. Эта мысль была горькой, но в ней была логика. Он тяжело вздохнул, и этот звук показался слишком громким в тишине палаты. Вопросов было больше, чем ответов, но одна вещь оставалась неизменной и твердой, как скала посреди бушующего моря. Среди всего этого хаоса, среди чужих воспоминаний, лабораторий и людьми, в его голове ясно и отчетливо звучало одно слово. Имя. Это было странно. Он потерял память дважды. Его личность стирали, прятали, восстанавливали. Но это имя всплыло на поверхность сразу, как только туман рассеялся. Оно не было именем "Уильям", к которому он привык здесь. Это было что-то более древнее, более родное, прошитое в самой подкорке. — Лололошка, — беззвучно прошевелили его губы. Это было его настоящее имя. Оно осталось с ним, пережив все чистки и трансформации. Словно какой-то несгораемый остаток, который невозможно уничтожить ни магией, ни наукой, ни временем. Осознание этого факта принесло неожиданное успокоение. Если он помнит своё истинное имя даже сейчас, значит, ядро его личности действительно нерушимо. Всё остальное — детали, с которыми он разберется позже. Сейчас главное, что он знает, кто он. Тишина в комнате стала еще гуще, когда мысли его перешли от прошлого к настоящим возможностям его новой, восстановленной связи с искрой. Он лежал неподвижно, но внутри всё трепетало от внезапной догадки. Если искра действительно обладала памятью, если она была свидетелем событий, пока он пребывал в беспамятстве, мог ли он заглянуть в её «глаза»? Мог ли он вытянуть из неё те образы, что она запечатлела, пока находилась в руках исследователей? Лололошка закрыл глаза, полностью сосредоточившись на внутреннем свете. Он мысленно потянулся к тому холодному залу, который мельком видел в своих видениях. Пространство перед внутренним взором начало медленно проявляться, словно изображение на старой кинопленке. Сначала возникли неясные очертания. Белые халаты, мелькающие туда-сюда, резкий свет ламп, от которого хотелось зажмуриться даже в воображении. Он видел людей, склонившихся над приборами, их сосредоточенные лица, лишенные всякого сочувствия. Среди них он вдруг отчетливо разглядел Фарагонду. Её присутствие там вызвало у него невольную, горькую усмешку. Он не ожидал встретить её в этой стерильной обстановке, среди тех, кто препарировал его суть, но это открытие лишь добавило еще один кусочек в общую картину заговора. Он продолжал копать глубже, пытаясь восстановить хронологию тех трех лет, что выпали из его жизни. Образы ученых начали постепенно бледнеть и исчезать, словно их фигуры больше не имели значения. Лололошка подумал было, что на этом всё — видимо, исследователи зашли в тупик, не сумев разгадать тайну его искры, и просто оставили попытки. Но в этот момент мрак в его сознании расступился, и он увидел его. Джона. Лололошка внутренне опешил. Сердце пропустило удар, хотя внешне он оставался всё так же неподвижен на своей койке. Что Джон делал в этой секретной лаборатории? Какое отношение он имел к экспериментам над искрой? Недоумение на мгновение захлестнуло его, но он быстро заставил себя успокоиться. В этом мире странности давно стали нормой. Он просто принял эту информацию как факт и начал внимательно наблюдать за Джоном через призму памяти искры. Вглядываясь в черты этого человека, он начал замечать нечто поразительное. Сходство. Оно не было поверхностным; оно проступало в жестах, в линии подбородка, в том, как Джон склонял голову, когда задумывался. Это было настолько очевидно, что казалось невероятным, как он не осознал этого раньше. И тут из самых глубин подсознания, из того пласта памяти, который только что вернулся, вырвались слова. Они прозвучали одновременно в его голове и сорвались с губ тихим шепотом: — А ты похож на меня. Это было воспоминание об их первой встрече. Те самые слова, которые он произнес тогда, не осознавая их истинного веса. Только сейчас, глядя на Джона глазами своей искры, он понял, насколько глубоким было это сходство. Это было почти зеркальное отражение, искаженное лишь иным жизненным опытом. Но наблюдение продолжалось, и картина стала меняться. Он видел, как Джону в лаборатории становилось плохо. Тот бледнел, его движения становились неуверенными, в облике проступала какая-то внутренняя изломанность. И в этот самый момент Лололошка перевел взгляд на саму искру в центре видения. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Поверхность искры покрывалась сетью тонких, зловещих трещин. Она буквально разрушалась на глазах. Он перестал что-либо понимать. Логика рассыпалась. Как самочувствие другого человека — пусть даже такого похожего на него — могло отражаться на состоянии его собственной искры? Почему его суть реагировала на чужую боль так, словно это была его собственная? Ответы ускользали, оставляя после себя лишь чувство тревоги. Лололошка внезапно оборвал воспоминание. Он открыл глаза и рывком сел на кровати, сбрасывая с себя оцепенение. — Могу ли я телепортироваться? — произнес он вслух, и в этом вопросе звучал вызов самому себе. Он больше не хотел быть пассивным наблюдателем в этой тесной палате. Он спустил ноги на холодный пол и пересел в позу медитации, выпрямив спину. Его руки спокойно легли на колени ладонями вверх. Он закрыл глаза и начал что-то шептать под нос — древние, едва слышные слова, которые сами всплывали в памяти, направляя поток энергии внутри него. Воздух в комнате начал вибрировать. Его шепот становился всё увереннее, и вместе с ним в районе груди начало разгораться чистое, ослепительно белое сияние. Оно не обжигало, оно дарило чувство абсолютной полноты и завершенности. Свет нарастало, заполняя собой всё пространство вокруг койки. В какой-то момент он стал настолько ярким, что очертания мебели и стен растворились в этой белизне. Раздался тихий, едва уловимый хлопок, похожий на звук схлопнувшегося вакуума. Когда свет погас и тишина вернулась в палату, она была уже совсем другой. Комната опустела. На койке осталась лишь примятая подушка, а в воздухе еще несколько секунд витал едва уловимый запах антисептика.