Сделай секретом.

***

      Гостиная была погружена в то особенное, вязкое и тягучее состояние глубокой ночи, когда время словно замирает, превращаясь в густой кисель, а всё окружающее пространство сжимается до пределов одной-единственной комнаты. Единственным и безраздельно властвующим источником света оставался широкий экран телевизора, закрепленный на стене. Он вел свою собственную, хаотичную и непостижимую жизнь: холодные лазурные всполохи, тревожные стальные оттенки и редкие, ослепительные всплески жемчужного сияния поочередно выхватывали из бархатного полумрака то лакированные углы мебели, то неровные ряды книжных корешков на полках, чтобы мгновением позже снова утопить их в плотной, почти осязаемой тени. Звук был убавлен до едва различимого предела — монотонное, неразборчивое бормотание диктора сливалось в единый гипнотический гул, который не смел нарушать тишину, а лишь придавал ей дополнительный объем и глубину. На широком диване, заняв собой практически всю его мягкую поверхность, расположился Джон. В каждой линии его тела сквозила изнуряющая, почти физически ощутимая скука. Он буквально распластался по обивке, словно пытаясь раствориться в ней: одна его нога небрежно свисала к полу, едва касаясь ворса ковра, в то время как другая была закинута на подушку, создавая ломаный и расслабленный силуэт. В его движениях не прослеживалось никакой воли или осознанного намерения. Правая рука, лениво согнутая в локте, удерживала пульт, что был направлен куда-то в сторону потолка. Большой палец методично, с каким-то отрешенным, убаюкивающим однообразием нажимал на кнопку переключения каналов. Калейдоскоп изображений на экране менялся с невероятной частотой, но взгляд Джона оставался неподвижным, проходя сквозь мелькающие картинки. Он смотрел в пустоту перед собой, полностью погруженный в лабиринт собственных размышлений, которые явно уводили его бесконечно далеко от происходящего в эфире. В воздухе вибрировало ощущение затянувшегося, томительного ожидания — того самого момента, когда внутренняя энергия, лишенная выхода, начинает медленно закипать под кожей. Внезапно эта неподвижная, сонная атмосфера была бесцеремонно и грубо разорвана. Пространство непосредственно перед диваном, в той самой невидимой зоне личного комфорта, которую Джон привык считать своей собственностью, начало стремительно искажаться. Воздух вокруг стал плотным, словно наполнился невидимым электричеством, он завибрировал, приходя в неистовство, и вдруг взорвался ослепительным, молочным сиянием. Эта вспышка на краткое мгновение полностью поглотила мерцание экрана, сделав комнату прозрачной и лишенной привычных очертаний. Это не походило на мягкое, постепенное появление; это был яростный, стихийный выброс силы, безжалостный разрыв самой ткани реальности, не терпящий возражений. Джон среагировал мгновенно, подчиняясь древним инстинктам самосохранения, но его физическое тело оказалось недостаточно быстрым для такой аномалии. Его глаза широко распахнулись, впитывая внезапную угрозу, а зрачки сузились, фиксируя источник возмущения. Он резко дернулся, пытаясь приподняться на локтях и отодвинуться глубже к спинке дивана, чтобы создать хотя бы иллюзию дистанции. Каждая жила в его теле натянулась, готовясь к отпору, но инерция и неожиданность сковали его, лишая возможности совершить полноценный маневр. Сияние схлопнулось так же внезапно, как и возникло, оставив после себя не фантом, а абсолютно материальный, тяжелый объект. Лололошка материализовался буквально из ниоткуда, возникнув прямо в воздухе над Джоном. Их разделяли лишь считанные сантиметры прохладного ночного воздуха. Перемещение было резким, лишенным даже намека на изящество. Он завис в неустойчивом, ломаном положении, еще не успев осознать смену обстановки и почувствовать под ногами опору. Его инерция была погашена самим актом телепортации, но земное притяжение тут же вступило в свои права, властно потянув его вниз. Они оказались лицом к лицу. В этот кратчайший миг, длившийся, возможно, не более доли секунды, между ними натянулось невидимое, наэлектризованное поле. Это была та степень близости, к которой ни один из них не был готов ни ментально, ни физически. Лололошка смотрел вниз, Джон — вверх, и в их глазах отражалось лишь полное, ничем не замутненное потрясение от внезапного крушения всех мыслимых границ личного пространства. Лололошка, чье восприятие только начинало очищаться от гула перемещения, предпринял отчаянную попытку исправить положение. Он судорожно дернулся назад, намереваясь отпрянуть, коснуться ногами пола и разорвать этот неловкий, слишком тесный контакт. Но его движения были полностью лишены привычной слаженности. Ткань его одежды оказалась слишком гладкой, а поверхности, на которые он пытался опереться — чужие колени и податливый край дивана — оказались слишком мягкими и нестабильными. Равновесие было потеряно окончательно. Нога предательски соскользнула, и попытка восстановить баланс лишь придала телу дополнительное ускорение. Подчиняясь неумолимому притяжению, Лололошка не смог удержаться. Он рухнул вниз, всем своим весом наваливаясь на человека, лежащего под ним. Столкновение получилось глухим, тяжелым и ощутимо весомым. Лололошка упал лицом прямо в грудь Джона, и от этого удара из легких хозяина дома вырвался резкий, рваный выдох. Руки упавшего рефлекторно разошлись в стороны, пальцы вцепились в мягкие подушки по обе стороны от головы Джона, окончательно заключая того в своеобразную ловушку из рук и плеч. В комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина, которую нарушало лишь едва слышное гудение телевизора. Они замерли. Ни один из них не решался пошевелиться. Джон лежал, буквально вдавленный в спинку дивана неожиданной и теплой тяжестью, и его тело под Лололошкой казалось совершенно неподвижным. Руки Харриса, которые в момент падения инстинктивно вскинулись для защиты, теперь застыли в воздухе. Пальцы его мелко подрагивали от избытка адреналина и полной растерянности; он не решался ни коснуться спины упавшего, ни попытаться оттолкнуть его. Лололошка неподвижно лежал, прижавшись щекой к чужой одежде. Первым, что он по-настоящему осознал, было тепло. Живое, исходящее волнами и абсолютно реальное тепло человеческого тела, что так остро контрастировало с той ледяной, пустой бездной, через которую он только что прошел. Он чувствовал жесткость ребер под своей щекой, ощущал текстуру ткани и улавливал запах — нечто неуловимое, тонкое, сплетенное из аромата бумаги, старых чернил и чего-то очень индивидуального, принадлежащего только этому человеку. Он не спешил подниматься. В этом положении, несмотря на всю его абсурдность и странность, обнаружилось нечто необъяснимо умиротворяющее. Чуть повернув голову, он уловил ухом ритмичный, сильный звук. Сердце Джона колотилось о грудную клетку с бешеной скоростью. Этот быстрый, сбивчивый и мощный ритм был сейчас самым значимым звуком во всей вселенной. Он доказывал реальность происходящего лучше любых слов и теорий. Лололошка на мгновение прикрыл глаза, позволяя этому живому пульсу проникнуть в свое сознание. Он здесь. Он настоящий. Он живой. Постепенно осознание ситуации начало возвращаться. Лололошка глубоко, прерывисто вздохнул, и от этого движения его грудь расширилась, еще плотнее прижимаясь к груди Джона. Этот невольный, общий на двоих вдох-выдох заставил их обоих едва заметно вздрогнуть. Нужно было что-то предпринимать. Лололошка медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не соскользнуть снова, поднял голову. Его подбородок оторвался от чужого плеча, и он посмотрел вверх. Их лица оказались на непозволительно, пугающе близком расстоянии. Он мог во всех подробностях рассмотреть каждую мелочь: расширенные зрачки Джона, в которых дрожали синие отблески экрана, мелкую сеточку сосудов и напряженную линию челюсти. Дыхание Джона касалось его кожи — теплое, рваное и частое. Джон смотрел на него так, словно видел перед собой призрака или нечто совершенно невозможное. В его взгляде смешались воедино замешательство, неверие в происходящее и полная потеря привычного контроля. Тот, кто всегда гордился своим умением находить ответы на любые вопросы, сейчас выглядел абсолютно обезоруженным. Его губы чуть приоткрылись, но слова не шли, застревая в горле. Он просто смотрел в глаза Лололошки, и в этой затянувшейся немой сцене зарождалось что-то совершенно новое — неясное предчувствие, смутное ощущение связи, что возникла помимо их желания и воли. — Ты как вообще... — наконец, с трудом выдавил из себя Джон. Голос его звучал хрипло, сорвано и непривычно неуверенно. Он запнулся, явно пытаясь отыскать в своем обычно остром мозгу хотя бы тень рационального объяснения или хотя бы привычную колкую фразу. Но ничего не приходило на ум. — Ты... О боже, что вообще происходит.. Джон резко, шумно выдохнул через нос и отвернул голову в сторону, разрывая этот изнурительный зрительный контакт. Его правая рука, до этого беспомощно висевшая в воздухе, медленно поднялась и накрыла лицо. Ладонь с силой провела по лбу, закрытым глазам и щекам, словно он пытался физически стереть это наваждение, вернуться в привычный ритм. Он прятался. Прятал свою растерянность, свою внезапную уязвимость и то, как сильно покраснело его лицо под этим прямым взглядом. Лололошка перестал сверлить его глазами. Он тоже почувствовал острую необходимость отвести взгляд. Он повернул голову и уставился расфокусированным взглядом на журнальный столик, стоящий рядом. Там, в зыбком полумраке, едва виднелись контуры забытой кружки и разбросанных в беспорядке бумаг. Но даже не смотря на Джона, он продолжал чувствовать его всем своим существом. Он ощущал, как тяжело и неровно вздымается чужая грудь, как напряжены мышцы ног под его собственными бедрами. И самое главное — это сердце. Оно продолжало неистово биться, отдаваясь эхом в его собственном теле. Лололошка вдруг поймал себя на удивительной мысли. Вся его недавняя злость, всё жгучее желание потребовать немедленных ответов, вся та стальная решимость, с которой он совершал этот прыжок — всё это бесследно испарилось. Осталась только звенящая, чистая пустота, что стремительно заполнялась совсем иным чувством. Радостью. Это было абсолютно иррационально. Лежать на полузнакомом человеке в темной, пустой комнате после того, как дважды терял всё, включая память — и при этом ощущать прилив счастья. Но это чувство было сильнее любой логики. Он скучал. Он не осознавал этого до самого конца, но те бесконечные, путаные сны, где мельком возникал образ Джона, сплели между ними прочную, невидимую нить. В своем бесконечном одиночестве, в вакууме отсутствия прошлого Джон стал для него чем-то вроде единственной константы, надежного якоря. И теперь, ощущая его физическое присутствие, его тепло и даже это сбивчивое дыхание, Лололошка чувствовал глубокое, почти физическое облегчение. Словно он, долго плутая в темноте, наконец вернулся домой. Словно нашел то, что считал потерянным навсегда. Джон под ним осторожно пошевелился. Он убрал руку от лица, но продолжал упорно смотреть куда-то в сторону, избегая повторной встречи взглядами. Он сделал еще один глубокий, медленный вдох, пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе хоть каплю самообладания. — Вставай, — наконец произнес он. Этот тон был явной попыткой вернуть себе привычную властность, но голос прозвучал слишком мягко, почти беззащитно и устало. — Что это за детский сад. Как вообще это могло произойти... В этих словах не было слышно ни настоящего приказа, ни брезгливости, ни желания немедленно оттолкнуть его. Джон не попытался его спихнуть, не дернулся, чтобы сбросить с себя этот груз. Он просто констатировал факт, принимая эту странную, вынужденную близость как нечто неизбежное. Эта реакция — или, вернее, её полное отсутствие — вызвала у Лололошки неожиданный внутренний отклик. Уголки его губ сами собой дрогнули и поползли вверх. Из горла вырвался короткий, тихий и очень искренний смешок. Это был звук эмоциональной разрядки, нервного и одновременно теплого веселья. Ситуация была настолько нелепой, выходящей за рамки здравого смысла, что она вдруг стала казаться почти уютной. Он уперся ладонями в мягкую поверхность дивана по обе стороны от плеч Джона. Материал под его руками податливо прогнулся. Лололошка начал медленно, осторожно приподниматься. Мышцы его спины и плеч напряглись от усилий. Он снова оказался нависающим сверху, и его лицо опять проплыло в опасной, тревожной близости от лица Джона, но на этот раз он полностью контролировал каждое свое движение. Диван отозвался жалобным, едва слышным скрипом пружин. Лололошка подтянул колени, пытаясь отыскать хоть какую-то точку опоры на узком пространстве, чтобы не потерять равновесие и не соскользнуть снова. Места было катастрофически мало. Он выпрямился, окончательно перенося вес на свои руки и ноги, и сел. Получилось так, что он оказался сидящим практически верхом на бедрах Джона, прижимая его ноги своим весом к мягкой обивке дивана. Его колени плотно упирались в ткань по бокам от тела Харриса. Это была позиция, что совершенно не оставляла места для маневров и создавала еще более двусмысленную, острую картину. Лололошка посмотрел вниз, на Джона, что теперь лежал прямо перед ним, глядя снизу вверх с немым, застывшим вопросом в глазах. Он чуть поерзал, пытаясь устроиться удобнее и найти баланс, и ощутил, как ноги Джона мешают ему занять более привычное положение. — Убери ноги, — негромко сказал Лололошка. Его голос звучал на удивление спокойно, даже обыденно, но в звенящей тишине комнаты и в контексте их позы эти слова приобрели какой-то глубокий, интимный оттенок. — Здесь слишком мало места. Как ни странно, Джон не стал язвить или спорить в ответ. Он молча, подчиняясь этой простой и прямой просьбе, подтянул ноги к себе, сгибая их в коленях и освобождая край дивана. Лололошка тут же воспользовался этим моментом, плавно соскальзывая с него и усаживаясь на освободившееся место рядом.