Сделай секретом.

      Ветер на улице не утихал, он лишь сменил направление, теперь толкая в спину, словно выпроваживая из уютного тепла кофейни обратно в сырую осеннюю серость. Джон шел размашисто, его тяжелое пальто глухо хлопало по ногам при каждом шаге. Тим едва поспевал за ним, стараясь не поскользнуться на листьях, что плотным ковром устилали тротуар. Тим он покосился на профиль друга. Лицо Джона казалось высеченным из камня, лишь редкие блики от проезжающих машин оживляли его взгляд. — Слушай, Джон, — подал голос Тим, перекрикивая шум листвы. — Я всё пытаюсь сопоставить даты. Когда вы с Амелией вообще успели это обсудить? С того момента, как вернулся Уильям, прошло от силы десять дней. Всё это время ты либо был с ним, либо мы разгребали те файлы, что я вытащил. Джон не замедлил шаг, лишь слегка повернул голову, оценивая расстояние до входа в метро, что уже маячил впереди ярким пятном света. — Я не ждал, пока она сама созреет для приглашения, — отозвался он. Голос его звучал ровно, перекрывая гул города. — Сразу после того, как контракт был официально разорван и поднялся весь этот шум, я начал искать встреч. Пару раз «случайно» пересекался с ней по дороге к её дому. Она была напугана, дёргалась от каждой тени, но мне нужно было дать ей понять, что мы на одной стороне. И видимо, сегодня она наконец соизволила выдать что-то. Тим хмыкнул, поправляя сползающие на нос очки. Он прекрасно понимал, что Джон умеет быть убедительным, когда это касается выживания или получения ответов, но такая оперативность всё равно вызывала у него долю скептического уважения. — Значит, «случайные встречи», — повторил Тим с легкой усмешкой. — Ну, в твоем стиле. Ладно, по крайней мере, теперь у нас есть хоть какая-то почва под ногами, пусть она и кажется зыбкой. Они подошли к массивному вестибюлю метро. Оттуда пахло сыростью, жжеными тормозными колодками и теплым металлом. Толпа людей, спешащих домой, обтекала их, словно вода — два неподвижных камня в потоке. — Ну ладно, до встречи, — произнес Тим, останавливаясь у самых дверей. — Дай знать, если Уильям решит заговорить. Только не дави на него слишком сильно, ладно? Он коротко махнул рукой, не дожидаясь ответа, и нырнул в поток людей. Его светлая макушка мелькнула в толпе и скрылась за стеклянными створками, ведущими в недра подземки. Харрис остался стоять на месте. Он не спешил уходить, просто смотря вслед, чувствуя, как холодный осенний воздух снова начинает пробираться под пальто.

***

      Тяжелая входная дверь неохотно поддалась, впуская внутрь прохладный воздух лестничной клетки, который тут же смешался с застоявшимся теплом просторного холла. Джон вошел, ощущая, как привычная тишина огромной квартиры мягко обволакивает плечи, словно невидимый саван. Щелчок замка прозвучал отчетливо, почти оглушительно в этом безмолвии. Стянув с себя пальто, он почувствовал, как ткань, пропитанная запахом города, скользит по плечам, прежде чем оказаться на вешалке. Шорох подкладки и глухой стук пуговиц о дерево шкафа стали первым аккордом этого вечера. Где-то в глубине коридора, там, где пространство расширялось, превращаясь в залитую мягким светом кухню, послышались мерные звуки: негромкий перебор посуды, едва уловимый звон керамики и льющаяся вода. Джон замер на мгновение, прислушиваясь. Уильям снова был чем-то занят. Эта манера не встречать у порога, а растворяться в домашних делах, пытаясь заполнить пустоту комнат хоть какой-то деятельностью, стала для них обоих своего рода ритуалом. Казалось, тот просто не находит себе места в статичном покое, стараясь оправдать свое присутствие в этих стенах бесконечной чередой мелких, порой бессмысленных задач. Джона это не удивляло, но где-то на границе сознания ворочалось глухое беспокойство. Его задевало, насколько ровно и беззвучно протекает их сосуществование. Мысль о том, что Уильяма, кажется, никто больше не ищет и не ждет во внешнем мире, оседала в груди липким осадком. Весь мир словно сузился до размеров этой квартиры, оставив их вдвоем в вакууме, где за пределами окон существовала лишь темнота. Он медленно расшнуровал обувь, стараясь не нарушать хрупкий баланс звуков. Каждый его жест был пропитан усталостью, накопленной за день, но в то же время он ловил себя на ожидании. Это было неизбежное, выверенное временем предвкушение реакции на свое возвращение. Когда последняя преграда между ним и домашним пространством была устранена, из кухни показался Уильям. Его фигура возникла в дверном проеме плавно, без резких движений, словно он не хотел спугнуть ту тонкую атмосферу отчужденного покоя, что установилась между ними. — Привет. Рад, что ты наконец вернулся, я как раз закончил с ужином, — произнес Уильям. Его голос звучал ровно, почти уютно, но в нем слышалась та самая осторожность, с которой обычно обходят острые углы в темной комнате. Джон лишь коротко кивнул, принимая это приветствие как данность. Он не нашел в себе сил или желания выдавить ответное слово, поэтому просто отвел взгляд в сторону, изучая узор на паркете. Последнюю неделю их общение напоминало сложный танец на льду: они сохраняли внешнее приличие, обменивались короткими фразами, но та былая глубина, что когда-то связывала их, теперь казалась недосягаемой. Уильям проявлял удивительную выдержку, не навязывая свои переживания и не пытаясь вызвать Джона на откровенность. Это отсутствие эмоционального давления приносило определенное облегчение, позволяя дышать свободнее, однако внутренняя стагнация никуда не исчезала. Чувства Джона оставались неподвижными, застывшими в одной точке, и никакая тишина или предупредительность не могли сдвинуть этот монолит с места. После короткой паузы, когда эхо приветствия окончательно растворилось в воздухе, они вместе направились в сторону кухни. Свет над обеденным столом был приглушенным, выхватывая из полумрака лишь расставленные тарелки и пар, поднимающийся от горячей еды. Джон сел на свое привычное место, ощущая прохладу обивки стула. Он наблюдал за тем, как Уильям уверенно, но при этом как-то отстраненно распоряжается пространством стола. В каждом движении рук другого человека сквозило желание быть полезным, создать иллюзию нормальности, которая, впрочем, разбивалась о ледяное спокойствие Джона. Еда казалась вкусной. Джон механически поднимал вилку, чувствуя на себе мимолетные, почти невесомые взгляды Уильяма, которые тот бросал украдкой, словно проверяя, не изменилось ли что-то в выражении его лица. Но лицо Джона оставалось непроницаемым. Внутри него не рождалось ни раздражения, ни благодарности — только глухая, ровная поверхность замерзшего озера. Он осознавал, что эта передышка от чужих эмоций является лишь временным затишьем, одолжением, которое ему оказывают, но эта мысль не вызывала в нем ответного тепла. Они существовали параллельно, в одной плоскости, но в разных измерениях, разделенные невидимым барьером, который не поддавался разрушению даже в самые тихие и уютные вечера. Когда ужин подошел к концу, Джон отодвинул тарелку, и звук фарфора о столешницу прозвучал как точка в затянувшейся беседе, которой так и не случилось. Он поднялся, чувствуя, как одежда слегка тянет вниз, и направился к окну, за которым расстилался ночной город, усеянный огнями, до которых ему не было никакого дела. Уэльям остался за столом, его силуэт слегка размывался в сумерках комнаты, создавая ощущение присутствия призрака, который оберегает этот дом, но не может стать его полноценной частью.

***

      Вечер продолжался в гостиной, где просторный диван стал единственным островом света в океане полумрака. Джон устроился на одном краю, погрузившись в мягкие подушки, в то время как Уильям расположился на противоположном конце. Между ними пролегала незримая граница, заполненная лишь негромким гулом телевизора, мелькание кадров которого отражалось в стеклах шкафов. В какой-то момент эта отчужденная тишина, ставшая слишком плотной, заставила Джона нарушить молчание. — Ты хотел рассказать побольше о себе, — произнес он, и его голос прозвучал неожиданно четко на фоне экранного шума. — Не хочешь сейчас? Уильям вздрогнул, явно не ожидая, что стена отчуждения даст трещину именно в этот вечер. Он медленно повернул голову, и в его взгляде промелькнуло мимолетное замешательство, что тут же сменилось привычной сдержанностью. — Могу, конечно, — отозвался он, внимательно изучая лицо собеседника. — Но есть ли у тебя на то истинное желание? Джон на мгновение отвел взгляд. Есть ли смысл сближаться, узнавать детали чужой судьбы, когда собственная душа кажется выжженной пустыней? Тем не менее, вопреки логике отстраненности, он тихо ответил: — Думаю, да. Уильям не упустил возможности проявить свою колючую натуру. Уголок его губ едва заметно дернулся в ироничной усмешке. — Думать-то думаешь, а знать-то знаешь? — съязвил он, словно проверяя Джона на прочность. Тот лишь закатил глаза, глубоко вздохнув. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. Джон разглядывал свои руки, прежде чем снова заговорить, игнорируя колкость. — Если ответ положительный, ты расскажешь? Как тебя вообще сюда занесло? Уильям шумно выдохнул, и в этом звуке послышалось едва уловимое «наконец-то», сказанное шепотом. Он поудобнее перехватил подушку и начал говорить. Его рассказ лился ровно, без лишнего пафоса. Он поведал о том, как пытался совершить побег, стремясь вырваться за пределы известного пространства, к любой точке Вселенной, лишь бы оказаться подальше от преследователя. Однако прыжок обернулся катастрофой: он очутился на скоростной трассе, где его сбила машина. Первая потеря памяти настигла его именно тогда, в стенах больницы, из которой его вскоре забрал некто по имени Торн. Его цель была жестокой — извлечение искры. Именно этот процесс, по словам Уильяма, стал причиной второго провала в памяти, окончательно стерев связь с прошлым. Джон слушал, и его скептицизм постепенно уступал место живому интересу. — Потом за мной присматривала Луиза де Саль, — вскользь упомянул Уильям. Заметив, как Джон вопросительно вскинул бровь при упоминании незнакомого имени, он лишь качнул головой, не желая сейчас углубляться в детали этой части своей жизни. Примерно через месяц ему выделили небольшую квартиру. Обнаружив в себе необычайную способность к запоминанию информации, Уильям начал посещать Институт. Именно в те дни он встретил Ричарда и Дилана, ставших его первыми связями в этом мире. — Единственное, что я тогда помнил, — добавил он тише, — это свое настоящее имя и тот миг, когда на меня налетел свет фар на дороге. Джон поймал себя на том, что его тело, прежде напряженное, полностью расслабилось. Он откинулся на спинку дивана, поглощенный этой странной, почти нереальной историей. В голове не укладывалось, как в одном человеке может уместиться столько событий за какие-то три года. Жизнь Уильяма казалась лоскутным одеялом, сшитым из боли, амнезии и бесконечных попыток найти себя. В этой исповеди не было драмы, лишь констатация фактов, и именно эта простота создавала неожиданный комфорт. Однако один момент не давал Джону покоя. Он слегка подался вперед, вглядываясь в черты лица человека напротив. — Какое твое настоящее имя? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство. Уильям посмотрел на него с легким недоумением, словно этот вопрос был самым несущественным из всего, что он только что озвучил. Он на секунду задумался, а затем произнес мягко, но уверенно: — Лололошка.