Сделай секретом.

Брови Джона невольно сошлись у переносицы, прорезая на лбу глубокую вертикальную складку, а в глазах на мгновение отразилась странная смесь острого узнавания и глухого, тяжелого недоумения. Он застыл посреди движения, словно услышанное имя обладало физической плотностью и ударило его в грудь, выбив воздух из легких. Вся его расслабленная, нарочито небрежная поза исчезла без следа, уступив место напряженной настороженности человека, чье уязвимое место внезапно задели. Лололошка, уловив эту резкую перемену в самой атмосфере комнаты, чуть подался вперед, сокращая дистанцию. Его взгляд стал цепким, изучающим; он скользил по лицу собеседника, пытаясь расшифровать причину такой перемены. — Что не так? — спросил он, и в голосе прозвучало искреннее замешательство, вызванное столь острой реакцией на, казалось бы, обычное обращение. Джон молчал, невидящим взглядом сверля противоположную стену, будто там, среди узоров обоев, был написан текст его приговора. Пауза затягивалась, наполняясь тяжестью невысказанных слов и электричеством, прежде чем он с явной неохотой, будто переступая через себя, заговорил: — Когда-то... — голос его дрогнул, потеряв привычную самоуверенность, и на губах обозначилась сухая, лишенная радости усмешка. — Меня тоже звали Лололошкой. Но это глупая история. Ненавижу вспоминать о ней. Уильям перестал дышать. В сознании что-то щелкнуло, с сухим звуком соединяя разрозненные факты в единую картину. Догадка, ранее лишь смутно маячившая на границе восприятия, теперь обрела четкость. Мысль о пугающей схожести пришла одновременно с резким всплеском понимания. Он снова всмотрелся в черты Джона, пытаясь найти в них отголоски того, кем мог бы стать сам при иных, более жестоких обстоятельствах. — И почему... раньше? — тихо спросил он, стараясь говорить максимально мягко и осторожно, чтобы не спугнуть этот внезапный приступ откровенности, редкий для его собеседника. Джон с шумом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы — звук, полный годами копившейся досады и желчи. Он откинул голову на спинку дивана, устремив взгляд в потолок, где свет люстры рисовал сложные геометрические тени, переплетающиеся друг с другом. — Отец проиграл мое имя в карты, — бросил он с такой интонацией, будто выплюнул горькое лекарство. В этой короткой фразе сквозил пласт застарелой, так и не пережитой обиды на несправедливость мира. — В итоге мне, можно сказать, сначала навязали чужую кличку «Джон». Со временем она въелась в кожу, приклеилась намертво и стала моим официальным именем, так же как и «Дейв». Лололошка не сдержался и негромко рассмеялся. Смех вышел мягким, совершенно лишенным ехидства или злобы, однако Джон воспринял его с мгновенной настороженностью, чуть повернув голову и сощурив глаза. — Неудивительно, что тебе оно не нравится, — проговорил Уильям, покачивая головой в такт своим мыслям, разглядывая собеседника с новым интересом. — А вот мне мое — по душе. В нем есть что-то... индивидуальное. Своеобразное, отличающее от остальных. Джон снова вскинул бровь, глядя на мироходца с откровенным непониманием. В его системе координат это имя навсегда осталось символом утраты, унижения и потери идентичности — чем-то, от чего следовало избавиться, сжечь мосты при первой же возможности. — В смысле? — выдавил он, силясь понять логику Уильяма, пытаясь осознать, как можно находить удовольствие в том, что когда-то было насильно отобрано и осквернено. Уильям лишь неопределенно махнул рукой, стирая тему разговора из воздуха комнаты, словно неудачный набросок. На его лице вновь воцарилось привычное спокойствие, которое так часто сбивало Джона с толку своей непроницаемостью и отсутствием лишних эмоций. — Забудь, — отмахнулся он, возвращая внимание к экрану телевизора, хотя взгляд его стал расфокусированным. Было очевидно, что мысли его теперь витают далеко за пределами этой квартиры, переваривая услышанное. Медленно выпрямившись, Уильям почувствовал, как пространство вокруг сгущается, становясь более плотным и серьезным. Он слегка наклонил голову набок, наблюдая за Джоном, чей взгляд теперь казался непривычно колючим и пронзительным. — Почему такая инерция к вопросам? — негромко поинтересовался он, предпринимая попытку сменить тему и разрядить возникшее напряжение. — Ты словно прощупываешь почву, прежде чем сделать шаг, опасаясь провалиться в яму. Однако Джон пропустил реплику мимо ушей, полностью игнорируя попытку диалога в этом психологическом русле. Он явно переключился на что-то более практичное. — Ты ведь помнишь, что происходило в тех лабораториях? — голос Джона стал суше, деловитее, в нем появились металлические нотки. — Ты знал о первом существе, что находилось там до твоего появления? О «первичном образце»? Уильям сохранил полную неподвижность. Он не стал уточнять источники осведомленности собеседника и не выказал ни капли удивления. Между ними сейчас висело слишком много тайн и недомолвок, чтобы тратить драгоценное время на выяснение путей утечки информации. — Нет, — наконец ответил он, коротко качнув головой, не меняя позы. — Только слышал обрывки разговоров, слухи. Джон коротко усмехнулся одним уголком рта. В этом звуке не было веселья — лишь холодное удовлетворение человека, чьи теории подтвердились практикой, а догадки оказались верны. — От Амелии? — он прищурился, глядя прямо в глаза Уильяму, словно уже знал правильный ответ и лишь ждал подтверждения. — Боюсь даже предположить, что она могла наговорить. Здесь выдержка Уильяма дала трещину. Напускное спокойствие уступило место искреннему возмущению и требовательности. Он полностью развернулся к Джону корпусом, и во взгляде читался немой вопрос, густо смешанный с раздражением. — Ты где вообще пропадал все это время? — спросил он, и в тоне проскользнула отчетливая, звенящая резкость. Джон привычно закатил глаза к потолку, всем своим видом и жестами демонстрируя, насколько неуместным, скучным и примитивным он находит этот допрос. — А что? — бросил он, лениво рассматривая свои ногти, нарочито избегая прямого зрительного контакта. — Ты не хотел мне об этом говорить? Вроде бы эта информация абсолютно ничего не меняет в глобальном смысле. Просто факты из прошлого, давно покрытые пылью и плесенью. Глубоко внутри Уильям понимал правоту Джона. Эти сведения действительно мало влияли на их нынешнее шаткое положение, но сам факт, что тот узнал нечто важное втайне, действуя за его спиной, вызывал глухое, неприятное недовольство. Он продолжал ждать прямого ответа, не отводя глаз, и это безмолвное, давящее ожидание в конце концов возымело действие. Джон тяжело вздохнул, признавая, что проще ответить, чем продолжать эту бессмысленную игру в гляделки. — С Амелией и Тимом виделся, — выдохнул он, стараясь придать голосу максимально безразличный, будничный оттенок. — Гуляли, разговаривали о жизни. Вот и выяснились некоторые интересные детали. Амелия бывает удивительно разговорчивой, если уметь слушать и вовремя задавать правильные вопросы. Где-то внутри Джона кольнула неприятная, раздражающая мысль: почему он вообще должен отчитываться перед этим человеком? Почему он оправдывается за свои передвижения и встречи, словно провинившийся школьник? Но внешне лицо Джона осталось гладким, не выражающим ни внутреннего протеста, ни смущения. Уильям лишь коротко выдохнул: «Понятно». Это слово упало в пространство гостиной тяжелым свинцовым грузом, резко обрывая нить обсуждения институтских интриг. Мгновенно воцарилась сухая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как на кухне едва уловимо, монотонно гудит холодильник, да ритмично тикают настенные часы, бесстрастно отсчитывая минуты этого странного вечера. Джон чувствовал, что момент хрупкого равновесия может испариться в любую секунду, и в его голове лихорадочно заработала мысль, ища выход. Ему совершенно не хотелось возвращаться к той ледяной отстраненности, которая царила здесь еще час назад. Он медленно выпрямился, подаваясь вперед всем корпусом и опираясь локтями о колени, выражая готовность к новому, более конструктивному витку диалога. — Знаешь Ашру и Сан-Франа? — голос прозвучал негромко, но с явным, неподдельным интересом. — Пересекались когда-нибудь на улицах или в коридорах? Уильям заметно напрягся. Взгляд его затуманился, устремляясь внутрь себя, пока он перебирал в памяти лица тех немногих людей, с которыми сталкивался за пределами привычного круга общения. Заметив это замешательство, Джон принялся описывать их подробнее, помогая восстановить визуальный ряд: — Ашра — девушка с короткими темными волосами, у нее еще характерная тонкая косичка заплетена на виске, очень приметная. Она вечно ходит в компании с Сан-Франом. У этого типа длинные белые волосы и... — Джон замялся на долю секунды, подбирая наиболее точные слова, — весьма специфические, подозрительно заостренные уши. Они всегда держатся вместе, неразлучная пара, будто связаны невидимой нитью. В памяти Лололошки всплыл яркий эпизод: энергичная, быстрая девушка, у которой он пытался узнать хоть что-то, когда поиски Харриса зашли в глухой, безнадежный тупик. Образ совпал идеально. — С Ашрой пересекались, — отозвался он, и в глазах мелькнула искра узнавания. — Был короткий диалог, когда я пытался выйти на твой след. Джон уронил короткое «понятно», в котором сквозило легкое разочарование от скудности информации. Стало очевидно, что Уильям не имеет ни малейшего представления о том, кто эти люди на самом деле и какую роль они играют в структуре этого мира. Но Лололошка, почувствовав недосказанность, висящую в воздухе, перехватил инициативу. — Они тоже мироходцы? — спросил он прямо, глядя в упор. Джон невольно хмыкнул. Его уже не удивляла проницательность этого человека; казалось, тот считывал информацию прямо из воздуха, анализируя интонации и складывая факты еще до того, как они будут произнесены вслух. — Да, верно, как всегда в точку, — подтвердил он с легким кивком. Затем Джон замолчал, глядя на Лололошку долгим, оценивающим взглядом, пока в его голове окончательно созревала неожиданная идея. — Хочешь... я тебя с ними познакомлю? Думаю, они будут искренне рады тебе. Таких, как ты, там много. Лицо Уильяма дрогнуло, отражая глубокое, искреннее недоумение. Слово «много» отозвалось в нем странным эхом, вызывая внутренний трепет и недоверие к услышанному. — Много? — переспросил он, и голос его слегка осел, потеряв твердость. — И сколько это — примерно? Джон усмехнулся, с интересом наблюдая, как рушатся последние барьеры скепсиса в сознании собеседника. — На двадцать этажей бункера точно хватит, — ответил он с несвойственной ему живостью и энергией. — Собираются там, создают общины, пытаются поддерживать друг друга, выживать вместе в этом хаосе. Целый подземный город. Уильям окончательно потерял дар речи. Он понимал, что если останется здесь, в этой квартире, в изоляции, то ничего в их отношениях с Джоном — и в его собственной жизни — не сдвинется с мертвой точки. Это был шанс, пугающий своей масштабностью и новизной, но необходимый как воздух. — Можно... — почти шепотом произнес он. Это слово прозвучало как финальный аккорд, закрывающий главу одиночества. Он принял решение, открывая дверь в неизвестное будущее. Джон, который подсознательно ожидал отказа или очередного колкого, осторожного замечания, на мгновение замер. Но услышав это тихое согласие, он почувствовал, как внутри вспыхивает яркая, острая радость. Глаза его загорелись, отражая тот азарт и предвкушение грядущих перемен, которых ему так не хватало все последние дни пресного существования.