Сделай секретом.

***

      Статичный гул вентиляционных шахт, монотонно вибрирующий в стенах медицинского блока, прервался резким физическим звуком. Металлическая сетка под тонким матрасом прогнулась, издав протяжный, сухой скрежет, когда тело Лололошки конвульсивно дернулось. Звук трения металла о металл заполнил стерильное пространство, отражаясь от кафельных стен. Веки парня разошлись с видимым усилием. Зрачки, подернутые мутной пеленой, не сразу нашли точку опоры, лихорадочно сканируя потолок с облупившейся краской, прежде чем зафиксироваться на фигуре Марка. Воздух в помещении был спертым, пропитанным тяжелыми запахами окисленной стали, застарелого йода и едких чистящих средств. Этот химический коктейль оседал на слизистой, вызывая першение в горле. Марк сидел на самом краю узкого табурета, его позвоночник был напряжен, а плечи приподняты. В пальцах он сжимал тяжелую керамическую миску, края которой были покрыты сетью мелких трещин и сколов. Внутри находилась густая, однородная серая масса. Субстанция медленно сползала по стенкам сосуда, оставляя за собой липкий, грязный след. Она напоминала техническую смазку или плохо размешанный цементный раствор. Марк занес стальную ложку, но рука Лололошки, дрожащая от слабости, нанесла резкий удар по предплечью друга. — Нет, — звук вырвался из горла Лололошки вместе с сухим кашлем. Голос был сорванным, лишенным привычных интонаций, больше похожим на треск разрываемой сухой ткани. — Убери. Не смей кормить меня этой дрянью, Марк. Он предпринял попытку принять вертикальное положение. Мышцы спины, налитые свинцовой тяжестью, отказывались сокращаться должным образом. Каждый сантиметр движения сопровождался глухой, пульсирующей болью в затылочной кости, словно тяжелый пресс медленно сдавливал черепную коробку. В глазах потемнело, периферийное зрение сузилось до темного туннеля. Тошнота, вызванная резким подъемом, сдавила диафрагму. — Тебе требуется восполнение ресурсов, — Марк нахмурился, его лицо приобрело багровый оттенок от внутреннего напряжения. Он снова направил ложку к лицу парня, игнорируя его физическое сопротивление. — Твои кожные покровы серые, дыхание поверхностное и сбивчивое. Ешь. Это необходимо для восстановления функциональности организма. — Я чувствовал запахи из столовой, — Лололошка снова оттолкнул миску. Капля вязкой серой жижи сорвалась с края и упала на грубую ткань одеяла, мгновенно впитываясь и оставляя темное пятно. — Там было мясо. Жир. Настоящая еда. Зачем ты пытаешься затолкнуть в меня этот промышленный клей? У него привкус размоченного картона и химической соды. Это невозможно глотать. Марк на мгновение замер, переводя взгляд на Сан-Франа, который стоял у дальней стены. Фран прислонился лопатками к холодной поверхности, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось неподвижным, черты застыли в выражении глубокого отчуждения и брезгливости. Свет люминесцентной лампы, периодически мигающей с сухим щелчком, подчеркивал резкие линии его скул и идеальную укладку волос, которая казалась инородной в этом подвальном помещении. Он наблюдал за конфликтом как сторонний исследователь за биологическим экспериментом, лишенным эмоциональной значимости. Фран оттолкнулся от стены. Его движения были расчетливыми, плавными, без единого лишнего жеста. Он поправил воротник своей куртки кончиками пальцев и сделал несколько шагов к койке. Подошвы его обуви издавали четкий, ритмичный звук на бетонном полу. — Прекрати бесполезные действия, Марк, — голос Сан-Франа был ровным и сухим, в нем чувствовалась жесткая уверенность. — Насильственное кормление приведет лишь к повреждению инвентаря. Матрас и без того в критическом состоянии. Он остановился у изножья кровати, зафиксировав взгляд на Лололошке. В его зрачках отражалось мигание потолочной лампы. Взгляд был препарирующим, лишенным тепла, проникающим глубоко под кожу, анализирующим состояние внутренних процессов пациента. — Это необходимо для твоего выживания, — произнес Фран. В его тоне проступила жесткая деловая серьезность, полностью вытеснившая привычную самовлюбленность. — Эту субстанцию нужно потреблять. Проблема не в дефиците продуктов в столовых секторах, хотя логистические цепочки сейчас нарушены. Перед тобой — высококонцентрированный состав, разработанный специально для стабилизации систем в агрессивной среде. Лололошка исказил лицо в гримасе отвращения, глядя на миску, но замолчал, фиксируя информацию. — Странно, что твои предыдущие кураторы не довели до тебя базовые инструкции, — Сан-Фран едва заметно приподнял бровь, подчеркивая свое интеллектуальное превосходство. — Вероятно, они переоценили твою автономность или просто проигнорировали основы существования мироходца в условиях блокировки секторов. Этот рацион обязателен к приему минимум раз в стандартные сутки. Его химический состав стабилизирует энергетический фон искры. Без него твое биологическое тело начнет распадаться под воздействием энергетических перегрузок, которые ты провоцируешь своими действиями. Он указал на тарелку длинным пальцем. — Это не гастрономия. Это топливо. Высокооктановый суррогат. Он поддерживает структуру тканей, когда внешнее давление среды стремится разрушить твой внутренний каркас. Сейчас твое состояние сопоставимо с результатами работы дробильной установки, верно? Каждое волокно мышц повреждено. Если ты откажешься от этого рациона, через сорок восемь часов наступит полный паралич двигательных функций. Ты не сможешь поднять конечность. Марк снова протянул ложку, на этот раз без резких движений, выжидая. — Ты слышал техническое обоснование? — проговорил он. — Ешь. У меня нет ресурсов и желания транспортировать твой труп в общий зал только потому, что ты решил устроить протест против системы питания. Лололошка выдохнул. Воздух со свистом вышел из его легких. Внутри всё еще сохранялось сопротивление, а рецепторы памяти навязчиво воспроизводили образы горячей пищи и специй, вызывая непроизвольное слюноотделение. Но холодная аргументация Франа подействовала как отрезвляющий душ. Он посмотрел на серую грязь в миске. Теперь она воспринималась не как еда, а как неизбежный химический реагент, необходимый для продолжения функционирования. — Хорошо, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, забирая тяжелую миску у Марка. — Но если из-за этого состава я приобрету такие же черты характера, как у Франа, я лично погружу тебя в этот чан с головой. Сан-Фран лишь демонстративно выдохнул, глядя в сторону. — Чтобы достичь моего уровня развития, тебе потребуются десятилетия интенсивных медитативных практик и тонны этого концентрата, — сухо бросил он. — Потеря сознания в столовой не является достаточным основанием для сравнения наших потенциалов. Лололошка зачерпнул первую порцию. Текстура была именно такой, какой он ее представлял — вязкой, липкой, обволакивающей язык. Вкус отсутствовал полностью, сменяясь ощущением мела и технической горечи в послевкусии. Он заставил себя проглотить массу. Холодный комок прошел по пищеводу, вызывая невольную судорогу в желудке. Однако почти сразу в центре груди возникло странное физическое ощущение — тяжелое, густое тепло начало медленно распределяться по венам, достигая кончиков пальцев. Острая пульсация в височной области стала менее интенсивной, сменяясь тупым давлением. Марк сел на соседнюю пустую койку, покрытую голым, пыльным панцирем сетки, и молча наблюдал за процессом. Фран вернулся к стене, извлекая из кармана колоду карт. Его пальцы привычно начали тасовать их с едва слышным шелестом. Он периодически фиксировал изменения в цвете лица Лололошки. Фран видел, как биологические показатели парня приходят в норму, и в его голове уже выстраивались логические цепочки о прочности связи, упомянутой Эбардо. Его интересовало, сколько еще критических перегрузок сможет выдержать эта искра, прежде чем окончательно разрушится под давлением внешних обстоятельств.

***

      Свет в техническом коридоре Института нервно подергивался, выбрасывая на бетонные стены резкие, ломаные тени. Под потолком натужно гудела проводка, и этот звук ввинчивался в виски, мешая сосредоточиться. Тим стоял, привалившись плечом к холодной металлической панели, и его взгляд, полный колючего недоверия, был прикован к Ашре. Он не понимал, зачем она здесь, и это неведение вызывало у него зуд под кожей. — Значит, ты серьезно? — Тим первым нарушил тишину, и его голос, сухой и скрипучий, отчетливо прозвучал в пустом пространстве. — Просто развернулась и бросила своего друга там, внизу, только чтобы прийти сюда и поболтать со мной? Дилан сказал, что ты придешь, но я до последнего думал, что у него просто начались галлюцинации от местного воздуха. Ашра даже не вздрогнула. Она стояла прямо, засунув руки в карманы куртки, и её лицо казалось высеченным из серого камня. В её позе не было ни капли той мягкости или сочувствия, на которые Тим, возможно, рассчитывал. — «Друга»? — Ашра коротко усмехнулась, и этот звук был лишен всякого тепла. — Ты слишком много значения придаешь случайным связям, Тим. Я с этим Лололошкой знакома от силы пару дней. Мы просто оказались в одной дыре в одно и то же время. Так что да, я здесь. У меня есть дела поважнее, чем сидеть у чужой койки и смотреть, как кто-то пускает слюни в забытьи. Тим нахмурился, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Такое пренебрежение его задело, хотя он и сам не мог толком объяснить почему. Он видел их вместе всего раз — когда Ашра и этот её напарник, Сан-Фран, впервые пересеклись с ним. Тогда они казались монолитной группой, а теперь эта уверенность рассыпалась на глазах, оставляя после себя лишь неприятный осадок. — Ладно, допустим, — Тим оттолкнулся от стены, делая шаг вперед. — Но ты пришла за ответами. Опять заладила про тот архив. Вы ведь уже говорили: вы его находили, вы там всё перерыли. И что? Теперь ты заявляешь, что там ничего не было? — Потому что там действительно пусто, — Ашра резко сократила дистанцию, и её взгляд впился в глаза Тима. — Груды бумаг, которых уже давно съели черви. Это не информация, Тим. Это макулатура. — Макулатура?! — Тим вскинул руки, его голос сорвался на возмущенный хрип. — Там записана вся история этого места! Каждый кирпич, заложенный в основание Института, задокументирован. Там данные о первых разработках, о том, как строилась эта система. Это фундамент всего, что мы имеем сейчас! — Вот именно, — Ашра перебила его, и её слова ударили с силой падающего молота. — Это история Института. А мир, если ты еще не заметил, не кружится вокруг этой бетонной коробки. Нам плевать, кто проектировал ваши вентиляционные шахты или в каком году Директор подписал указ о расширении столовой. Нам нужно то, что поможет нам выжить снаружи, а не под землей. Тим замер, пораженный этой циничной логикой. Для него Институт был всем — единственным оплотом порядка, местом, где каждое действие было обосновано и зафиксировано. Сама мысль о том, что эти архивы могут быть бесполезными, казалась ему кощунственной. — Вы ищете то, чего не существует, — процедил он сквозь зубы. — Если в архивах нет данных, значит, их просто нет в природе. Институт — это сердце этого региона. Всё, что здесь происходило, отражено в документах. Если вы ничего не нашли, значит, вы просто плохо искали. — Мы искали там, где ты указал, — Ашра сделала глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающее раздражение. — И нашли только пыль. Нам нужна информация совсем другого толка. Что-то, что касается механики разломов, что-то, что объяснит, почему мир вокруг нас начинает трещать по швам. Твои «исторические записи» не дают ответов на вопросы о том, как работают искры или почему пространство схлопывается в тех точках, где его раньше не трогали. Она подошла вплотную к Тиму, так что он почувствовал исходящий от неё запах озона и застарелой пыли. — Институт — просто клетка, Тим. Красивая, старая, надежная клетка. Сан-Фран уже выбился из сил, пытаясь сопоставить те крохи, что мы выудили, но картинка не складывается. Нам нужен доступ к закрытым протоколам, к тем данным, которые все прячут даже от самих себя. Тим отвел взгляд. Он вспомнил момент давних лет их пересечений, как Сан-Фран смотрел на стеллажи в архиве — с тем же выражением холодного разочарования, которое сейчас застыло на лице Ашры. В тот единственный раз, когда они встретились, Тим подумал, что эти двое — просто искатели приключений, но сейчас он видел перед собой людей, охваченных лихорадочной, почти болезненной потребностью в знаниях. — Закрытые протоколы... — прошептал Тим, и его кожа покрылась мурашками от одной мысли о том, что скрывается в недрах центрального сервера. — Вы понимаете, что за попытку вскрыть их вас просто сотрут? Дилан не сможет вам помочь, если вы полезете туда. Никто не сможет. — Значит, мы сотремся, пытаясь узнать правду, а не сгнием здесь, перечитывая историю твоих любимых стен, — Ашра развернулась, собираясь уходить. — Подумай об этом, Тим. Если ты действительно хочешь быть полезным, а не просто сторожем на кладбище бумаг, ты найдешь способ направить нас. Её шаги гулко отдавались от бетонного пола, и этот ритм казался Тиму обратным отсчетом. Он смотрел ей в спину, чувствуя, как холод Института пробирается под одежду, впитываясь в самые кости. Мир действительно не кружился вокруг этих стен, и это осознание обрушилось на него тяжелым, удушающим грузом.

***

      Серый полумрак плотным, непроницаемым слоем заливал углы просторной спальни. Грубая, тяжелая ткань задернутых штор наглухо блокировала утренний свет, отсекая помещение от внешнего пространства. В замкнутой комнате висел спертый запах непроветренного воздуха, высохшего пота и резкого, кислого перегара. Харрис лежал поверх смятого покрывала. Ткань помятой рубашки неприятно липла к лопаткам, сковывая движения. Узел дорогого шелкового галстука валялся на жестком ворсе ковра рядом с брошенными кожаными ботинками. Внутри черепа безостановочно пульсировала тяжелая, глухая боль. Ритмичные удары отдавали в затылочную кость при каждом, даже минимальном движении век. Резкий металлический звон в ушах перекрывал низкий гул проезжающих машин за окном. Вчерашний алкоголь оставил на корне языка вязкий привкус золы и жженого сахара. Тошнота подкатывала к гортани плотным, удушливым комком. Он сглотнул густую слюну. Сухость во рту стягивала слизистую, вызывая микротрещины на губах. Мышцы спины затекли от неудобного положения, смена позы требовала значительных физических усилий. Любое сокращение мускулатуры отзывалось спазмом в височной области, отдающим в челюсть. Он закрыл глаза. Темнота под веками мгновенно заполнилась фрагментами минувшего вечера. Ресторанный зал возник в памяти с пугающей, болезненной резкостью. Приглушенный желтый свет настенных ламп выхватывал из полумрака лица случайных посетителей, очерчивая резкие тени на скулах. Тяжелые дубовые столы были накрыты темной, плотной тканью скатертей. Резкий стук стальных столовых приборов о фарфоровые тарелки бил по натянутым нервам, многократно отдаваясь в голове. Напротив сидел Гилберт, одетый в темный шерстяной пиджак, методично пережевывающий кусок мяса. Его челюсти двигались в строгом, отлаженном ритме. Рядом находилась Молли в строгом платье. Ее прямой, немигающий взгляд фиксировал каждое движение Харриса, не отрываясь ни на секунду, оценивая его реакции. Официант в темной униформе беззвучно подливал рубиновую, густую жидкость в высокие бокалы из тонкого стекла. Беседа зашла в тупик после второй пустой бутылки. Воздух над столом стал плотным, тяжелым, лишенным кислорода. Гилберт отложил вилку на край тарелки. Звук металла о керамику прозвучал неестественно громко, разорвав повисшую тишину. Его длинные пальцы начали медленно вращать ножку бокала, оставляя мутные отпечатки на стекле. — Знаешь, Джон, — голос Гилберта звучал ровно, констатируя факты без лишних интонаций, без попыток смягчить тон. — Я смотрю на тебя и вижу человека в бегах. Человека, не способного остановиться. У тебя в глазах такая пустота, будто ты потерял что-то очень личное, но боишься в этом признаться даже себе. Харрис скривил губы. Внутри начала формироваться плотная, горячая волна глухого раздражения. Острая неприязнь к подобным темам ударила в голову, вызвав скачок давления. Эти попытки разобрать его мотивы на детали выводили из равновесия, нарушая привычный контроль. Особенно в присутствии Молли. Ее тяжелое молчание давило сильнее произнесенных слов Гилберта. — Гилберт, оставь свои оценки при себе, — отрезал Харрис. Голос прозвучал глухо, с хриплым осадком, царапающим связки. — У меня нет времени на долгие рассуждения. Есть четкие обязательства. Остальной информационный мусор я выметаю из головы каждое утро. — Ложь, — вмешалась Молли. Она смотрела прямо, не отводя глаз. В ее взгляде читалась холодная расчетливость, полное отсутствие малейшего сочувствия или жалости. Только сухая фиксация фактов. — Ты весь вечер дергаешься, Джон. Твоя координация нарушена. Отрицаешь очевидное. Раньше твои реакции были иными. Сейчас ты тратишь огромный ресурс на подавление привязанности. Это не контракт. Это резонанс. Он выжигает тебя изнутри, стирая выстроенные барьеры. Я вижу провалы в твоей выдержке. Ты пытаешься задушить в себе реакцию на конкретный раздражитель, тратя на это остатки сил. В памяти Харриса мгновенно возник образ. Нечеткий контур на фоне шершавых бетонных стен. Запах въевшейся цементной пыли, машинного масла, старой ржавчины и сырости ударил в ноздри с пугающей реалистичностью. Присутствие этого парня вызывало резкую колющую боль под ребрами, спазм в легких, перекрывающий дыхание. Чужеродная искра вплелась в его собственную повседневность, нарушая привычный, выверенный годами ритм сердцебиения. Человек с грязных окраин. Полная противоположность всему, что окружало Харриса, всему, что он создавал. Харрис стиснул зубы до боли в деснах. Он заблокировал воспоминание, усилием воли загоняя его в темную зону памяти, жестко обрывая сформированные связи. Пальцы до хруста сжали тонкое стекло бокала. Острые грани больно впились в кожу ладони, оставляя красные следы. Слабость вызывала стойкое отторжение. Отрицание самой возможности влияния постороннего человека на его физиологию стало автоматическим рефлексом самосохранения. «Обычная физиологическая реакция», — зафиксировал он мысль, пытаясь стабилизировать сбившееся дыхание. «Обострение язвы желудка. Накопленное переутомление. Нехватка сна». Но тяжесть в груди набирала массу, сдавливая диафрагму, мешая сделать полноценный вдох. Взгляды собеседников давили на плечи тяжелым, неподъемным грузом. Они ждали ответа. Ждали признания уязвимости, подтверждения их правоты. — Официант! — Харрис резко вскинул правую руку. Голос разрезал монотонный гул зала, больно ударив по барабанным перепонкам сидящих рядом. Несколько человек за соседними столиками синхронно повернули головы в их сторону. — Еще бутылку. Самую крепкую позицию из барного меню. Быстро. Гилберт удивленно поднял брови. Складка на его лбу стала заметно глубже. Харрис всегда жестко контролировал дозировку потребляемого алкоголя. Никаких срывов. Никаких незапланированных реакций на публике. Всегда ровная линия поведения. — Джон, ты уверен в своих действиях? — Гилберт подался вперед, опираясь предплечьями на край стола, вторгаясь в личное пространство. — Мы обсуждаем серьезную проблему. Твое состояние нестабильно. Тебе нужно остановиться. — Разговор окончен, — Харрис перехватил у подошедшего официанта закрытую стеклянную бутылку, не дожидаясь должной сервировки. Он быстро скрутил защитную фольгу с горлышка, с силой выдернул плотную пробку. Налил янтарную, пахнущую спиртом жидкость на два пальца в пустой стакан для воды. Выпил залпом, не вдыхая. Резкое жжение обожгло гортань, прокатилось горячей линией по пищеводу, ударило в пустой желудок. — Мне все равно, — бросил он, наливая новую порцию, игнорируя упавшие капли на темную ткань скатерти. — Все "это" — бред. Он вливал в себя крепкий алкоголь ритмично, порция за порцией, не делая пауз. Вкус напитка не имел ни малейшего значения. Цель заключалась исключительно в химическом подавлении мыслей. На заднем плане воспаленного сознания продолжали фоном транслироваться обрывки сцен, не прописанных ни в одном официальном контракте. Запах старой кирпичной пыли. Шершавая, ледяная поверхность крошащегося бетона. Гилберт и Молли молчали. Их лица застыли в напряжении. Они неподвижно фиксировали трансформацию человека, заливающего свои мысли высокой дозой чистого этанола. Попытка разорвать натянувшуюся невидимую нить, уходящую глубоко в темноту грязных промышленных кварталов, выглядела отчаянно и жалко. Алкоголь не решал проблему в корне, он лишь временно притуплял физическую боль в напряженных мышцах, оставляя сознание абсолютно уязвимым перед обрывками непрошенной памяти. Харрис тяжело перевернулся на бок. Лицо глубоко уткнулось в жесткую, накрахмаленную ткань наволочки. Память о вчерашнем дне вызывала устойчивую, изматывающую тошноту, от которой сводило скулы. Доза выпитого спиртного не принесла ожидаемого подавления памяти. Напротив, сейчас, в абсолютной тишине спальни, лишенной посторонних городских звуков, каждая вибрация натянутой струны ощущалась во много раз острее, проникая под кожу. Спазм снова скрутил пустой желудок. Харрис открыл глаза, уставившись в ровную серую стену напротив кровати. Фокус зрения постоянно смещался, расплывался, не находя точки опоры в пустом пространстве. Он слышал свое собственное прерывистое, хриплое дыхание. На другом конце города, среди массивных стальных балок и серых бетонных плит, другой человек открыл глаза в эту же самую секунду. В пыльной, холодной комнате без штор, под резкие, скрежещущие звуки просыпающейся стройки. На его пересохших губах остался едкий, вяжущий привкус чужого тяжелого похмелья и глухой, беспросветной горечи.