Сделай секретом.

***

      Гул вентиляционной системы под потолком сливался с ровным, монотонным стуком. Вода капала за тонкой перегородкой, ударяясь о металлический поддон. Звук отражался от голых поверхностей стен медицинского блока, заполняя пространство помещения. Лололошка сидел на жестком матрасе. Позвоночник согнут. Пальцы с силой впились в края пустой металлической миски. Твердый край врезался во внутреннюю сторону ладоней. Проглоченная пища находилась внутри, желудок запустил процесс расщепления. Физическое истощение постепенно отступало. Волокна мышц наливались плотностью, возвращая телу базовый тонус. Но ожидаемого восстановления не произошло. Вместо него внутреннее пространство грудной клетки заполнила иная, посторонняя тяжесть. Вязкая, темная масса опускалась вниз. Ощущение носило глубоко физический характер. Густая, холодная субстанция обволакивала легкие, мешая ребрам расширяться при вдохе. Дыхание прервалось. Нервная система зафиксировала мощный, чужеродный импульс. В районе солнечного сплетения образовался плотный узел резкого, ничем не спровоцированного отторжения собственной личности. Реакция возникла без видимых причин, моментально подавляя восприятие окружающей действительности. К гортани подкатил жесткий спазм. Мышцы пищевода сократились. Тошнота не имела отношения к съеденной пище. Появилась острая, режущая потребность вдавиться спиной в самый темный угол помещения. Спрятать лицо. Перекрыть доступ любым звукам, исключить человеческую речь из зоны слышимости. Чужеродное, едкое чувство тотальной изоляции проникало под кожу. Оно несло в себе привкус жесткой горечи. Возникла четкая, доминирующая установка прекратить любые действия, стереть факт своего существования в данном периметре. Кровь отхлынула от лица Лололошки. Пигментация кожи сменилась на тусклый, пепельный оттенок. Свободная рука сжала грубую ткань одеяла. Пальцы побелели от напряжения, деформируя нити. Марк сидел на стуле напротив. Заметив изменение цвета лица и начавшийся тремор кистей, он подался вперед. Ножки стула издали короткий, резкий скрип по полу. — Эй, ты чего? Опять начинается? — голос Марка утратил ровность. Прозвучала прямая, неприкрытая тревога. Он протянул раскрытую ладонь вперед, намереваясь забрать пустую посуду. Лололошка дернулся назад. Лопатки жестко ударились о стену за спинкой койки. Взгляд сфокусировался на Марке. Зрачки сузились до точек. В глазах отразилась ледяная, колючая враждебность, направленная прямо на собеседника. Движение Марка прервалось. Рука зависла в пустом пространстве между ними. — Уйди, — воздух с силой вытолкнулся из легких Лололошки. Связки были напряжены до предела. Голос выдал вибрирующий, глухой звук. — Оставь меня. Все вы. На плоской поверхности соседней тумбочки сухо шелестела колода карт. Сан-Фран перебирал картон пальцами. Звук резко прекратился. Фран зафиксировал положение рук. Голова повернулась в сторону койки. Лицевые мышцы напряглись, обозначая концентрацию внимания. — Интересно. Стопка карт легла на деревянную поверхность. Фран поднялся на ноги. Спина выпрямилась. Шаг был ровным, без лишних движений. Он приблизился, остановившись на расстоянии вытянутой руки от края матраса. Наклоняться он не стал. Глаза цепко фиксировали детали состояния Лололошки: побелевшие костяшки, частое поверхностное дыхание, выступивший пот. Фран изучал объект перед собой. — Марк, назад. Твое присутствие усугубляет реакцию. — Я хотел помочь! — тон Марка повысился, переходя в резкое раздражение. Фран медленно перевел взгляд на него. Прямой, тяжелый визуальный контакт заставил Марка прекратить споры. Он отступил на шаг назад, уходя в слабо освещенную зону комнаты. Фран убрал руки за спину. Пальцы одернули плотную ткань воротника рубашки. — Отвечай, — произнес Фран ровным, лишенным интонаций тоном. — Текущее состояние... оно не принадлежит тебе. Злости на Марка нет. Агрессия направлена в пустоту. Челюстные мышцы Лололошки сократились. Эмаль зубов издала короткий скрежещущий звук. По всему телу проходила непрерывная, мелкая дрожь. Внутри черепной коробки нарастало глухое, плотное давление. Физической боли не было. Присутствовало непрерывное ощущение расширения. Чужой, перегруженный негативом поток сознания вдавливался в кости черепа изнутри, требуя дополнительного объема. Восприятие собственного тела исказилось. Пигментация кожи визуально сливалась с серой краской стен. Внутренние органы окружала густая пустота. Потребление пищи или звуки чужой речи не могли заполнить эту образовавшуюся брешь. — Не знаю, — слова с трудом прошли через пересохшее горло. Веки плотно сомкнулись. Визуальный ряд перед глазами отсутствовал. Осталась чистая физиология и навязанные рецепторам сигналы. Тяжелый вес тянул затылок вниз. В груди разливался острый стыд, вызванный полной потерей контроля над собственными решениями. Воздух с трудом проходил через трахею. Возникло стойкое ощущение изоляции в замкнутом пространстве, выстроенном из невыполнимых задач. — Мне плохо. Внутри, — он ударил себя кулаком по груди. Звук соприкосновения получился глухим. — Присутствует уверенность в совершенном мерзком поступке. Память пуста. — Резонанс, — констатировал Фран. Зрачки расширились, фиксируя факт. — Твоя восприимчивость обнажена до предела. Защитная оболочка отсутствует. Фран вытащил правую руку из-за спины. Ладонь опустилась на плечо Лололошки. Ткань одежды смялась под сухими, холодными пальцами. Резкий перепад температур передался через кожу. Мышцы Лололошки рефлекторно дернулись. Жесткий физический контакт на долю секунды пробил брешь в плотном фоне чужого негатива. Внимание вернулось к реальному объекту в комнате. — Слушай, — тембр Франа понизился, приобретая жесткость. Звук голоса пробился сквозь давление в ушах. — Разделяй сигналы. Отсекай чужой фон. Текущее состояние — трансляция чужого бессилия. Потеряешь контроль — растворишься в фоне. Твоя личность подавится. Лололошка поднял веки. Радужка потемнела. Во взгляде застыла глухая, статичная пустота. Отсутствие бликов света. Фран выдержал короткую паузу, затем перевел глаза на противоположную стену. Зрительный контакт с транслируемой апатией вызывал дискомфорт, граничащий с физическим холодом. — Давление не снижается, — сухие губы Лололошки едва шевелились. — Возникает потребность исчезнуть. — Цепляйся за физические объекты, — Фран убрал руку. Спина снова стала идеально прямой. Осанка восстановилась. — За жесткость матраса под тобой. За запах медикаментов и пыли в комнате. За Марка, стоящего в углу с колотящимся пульсом. Это фактическая реальность. Транслируемые ощущения — остаточный сигнал. Громкое, неприятное искажение. Марк сделал два шага вперед. Подошвы ботинок шоркнули по полу. Его ладонь легла на колено Лололошки. Пальцы сжались, фиксируя хватку. — Мы тут, — слова прозвучали сдавленно. — Никто не уходит. Грудная клетка Лололошки с усилием поднялась. Кислород с трудом проникал в легкие, вытесняя плотную тяжесть. Вдох не удалил психологический груз. Чувство отторжения продолжало скрести по внутренним стенкам сознания. Потребность в полной темноте и отсутствии звуков оставалась доминирующей. Фран развернулся. Два шага до тумбочки. Пальцы сомкнулись на колоде карт. Движения утратили прежнюю плавность. Бумага жестко легла в ладонь. Анализ ситуации выдавал критический уровень угрозы. Высокая восприимчивость к сигналам постороннего источника вела к быстрому истощению ресурса. — Необходим сон, — Фран сдал первую карту на столешницу. Глаза следили за картоном, игнорируя сидящего на койке. — Глубокая фаза. Блокируй восприятие. Перекрой доступ к рецепторам. Иначе утренний показатель перегрузки превысит допустимую норму. Подбородок Лололошки опустился в коротком кивке. Мышцы шеи расслабились. Тело завалилось назад. Затылок коснулся плоской подушки. Ткань наволочки впитала пот со лба. Глаза закрылись. Густой осадок подавил остатки сопротивления. Нервная система начала отключаться, погружая сознание в плотный, лишенный визуальных образов мрак. Остался только холод неподвижного воздуха и ровный, пустой фон.

***

      Плотная ткань штор блокировала утренний свет. Серая полумгла комнаты физически давила на сетчатку, вызывая рези в глазных яблоках. Харрис лежал на спине, зафиксировав тело в строго горизонтальном положении. Боязнь лишнего движения парализовала мышцы. Каждое расширение грудной клетки при вдохе отзывалось в височных долях тупым, ритмичным давлением. Внутри черепа скопилась густая, горячая тяжесть. Эта масса перекатывалась при минимальном наклоне головы, упираясь в кости глазниц изнутри. Вчерашний алкоголь высушил слизистые, превратив ротовую полость в наждачную бумагу. Похмелье методично подавляло волю, стирая связные мысли, оставляя взамен лишь физиологическую потребность в тишине. Запах перегара смешался с пылью непроветренного помещения, оседая на языке горьким осадком. Грубая ткань измятой простыни раздражала кожу при каждом вдохе. В горле стояла сухость, граничащая с болью. Глотательный рефлекс срабатывал с трудом. Мышцы шеи затекли от неудобной позы, попытка повернуть голову вызывала новый приступ пульсации. Комната оставалась неподвижной, но в восприятии Харриса стены сужались, прессуя спертый воздух. Он закрыл глаза, рассчитывая провалиться в сон. Забытье не наступало. Темнота под веками пульсировала красными пятнами лопнувших капилляров. Вчерашний вечер в ресторане всплывал отдельными, разорванными кадрами. Взгляды Гилберта и Молли. Жесткая обивка дивана. Вкус спирта на губах. Произнесенные фразы о контрактах осели в желудке тяжелым, тошнотворным комом. Разговоры об отсутствии чувств вызывали кислотные спазмы в пищеводе. Харрис дышал через нос, стараясь стабилизировать сердечный ритм. Сердце колотилось о ребра жестко, неровно, пропуская удары. Попытка восстановить хронологию событий наталкивалась на глухую стену головной боли. Остались только фрагменты: запах жареного мяса, звон столовых приборов, напряженная поза Гилберта. Харрис помнил произнесенные слова, лишенные интонаций. Он говорил ровно, выдавая факты, игнорируя реакцию собеседников. Вчерашняя отстраненность обернулась физическим истощением. Организм требовал покоя, отказываясь перерабатывать токсины. Резкий, продолжительный звон дверного колокольчика разорвал тишину квартиры. Звук ударил по барабанным перепонкам. Харрис вздрогнул. Рефлекторное сокращение мышц спровоцировало приступ тошноты. Пальцы с силой впились в ткань простыни, сминая хлопок. Звонок повторился. Сигнал длился долго, режа слух высокими частотами. Гость вдавливал кнопку. Звук вибрировал в воздухе, проникая под кожу. — Черт, — хрип вырвался из пересохшего горла. Голос прозвучал глухо, сипло, царапая связки. Харрис заставил тело принять сидячее положение. Пространство комнаты накренилось влево. Правая ладонь уперлась в жесткий край матраса, удерживая равновесие. Пальцы побелели от напряжения. Босые ступни коснулись холодного паркета. Температурный контраст ударил по нервным окончаниям, заставив мозг сфокусироваться. Пол под ногами ощущался ледяным рельефом. Он натянул плотный халат поверх рубашки. Ткань легла на плечи дополнительным весом. Путь до прихожей требовал концентрации на каждом движении. Харрис шел, опираясь предплечьем о стену. Обои терлись о кожу. Шаги отдавались в позвоночнике короткими, болезненными толчками. Дыхание сбилось на втором метре. В висках стучала кровь. Пальцы легли на холодный металл замка. Щелчок механизма совпал с резким толчком снаружи. Дверь распахнулась, заставив Харриса отступить на шаг. В тесное пространство прихожей ворвался уличный сквозняк, запах сырого асфальта, табачного дыма и терпкого цитрусового парфюма. Молли шагнула через порог. Стук ее каблуков по кафельной плитке бил по ушам жесткой дробью. Запах ее парфюма заполнил тесное пространство, перебивая застоявшийся воздух квартиры. — Решил закрыться здесь и переждать? — голос Молли звучал громко, заполняя углы помещения. За привычной напористостью скрывалось напряжение. Она не ждала ответа. Молли остановилась посреди прихожей. Руки скрестились на груди. Взгляд из-под стекол очков зафиксировал бледное лицо Харриса, впалые щеки, тремор кистей, сжимающих полы халата. — Выглядишь плохо, Джон. Хуже, чем я ожидала. Она прошла мимо него в гостиную. Ткань ее пальто скользнула по его руке. Шаги звучали уверенно, без заминок. Молли подошла к окну. Руки ухватились за края плотных штор. Резкий рывок ткани по карнизу. Утренний свет плотным потоком ударил по сетчатке. Пыль закружилась в широкой полосе света. Харрис закрыл лицо предплечьем, отворачиваясь от окна. Сетчатка горела. — Хватит. Убери это. Голова раскалывается. — Закономерный итог твоего поведения, — она повернулась к нему. Она шагнула вплотную. Холодная ладонь легла на его лоб. Кожа ее руки контрастировала с его горящим лбом. Прикосновение снизило пульсацию в височных долях на несколько секунд. — Жара нет. Но цвет лица серый. Гилберт с утра меряет шагами кабинет. Злится, что мы оставили тебя одного. Харрис опустился в кресло. Спина жестко соприкоснулась с обивкой. Ткань кресла впитала холод комнаты. Дыхание оставалось поверхностным. Грудь едва вздымалась. — Гилберт лезет не в свои дела, — произнес он, фиксируя взгляд на ворсе ковра. — Я перебрал. До завтра пройдет. — Не пройдет, если продолжишь втягивать в себя алкоголь. Молли присела на край стола. Кожаная юбка скрипнула под ее весом. Пальцы барабанили по деревянной столешнице. — Мы приехали не читать нотации. Харрис молчал. Ворсинки ковра сливались в сплошное темное пятно. Глаза слезились от яркого освещения. Тишина в комнате прерывалась стуком пальцев Молли по дереву. — Гилберт начал проверять информацию по свертку через свои каналы, — Молли понизила тон. Голос лишился громкости, приобретя сухую констатацию фактов. — Ему нужно твое присутствие. Мы не понимаем твоих действий. Она прошла на кухню. Послышался шум воды из-под крана. Звон стекла о металлическую раковину. Молли вернулась, держа стакан. Вода колебалась за толстыми стенками. Харрис взял стакан. Холод стекла передался горячим пальцам. Мышцы руки напряглись, удерживая вес. — Я буду в норме, — Харрис поднял взгляд. Глаза сфокусировались на лице Молли. Голос обрел жесткость. — Дай мне два часа. — Два часа — смешной срок. Молли встала. Поправила воротник жакета. Выпрямила спину. Она направилась к выходу. Шаги снова застучали по паркету, затем по плитке прихожей. Остановилась у дверного проема. Рука легла на дверную ручку. — Перестань отрицать факты. Вчерашний пустой взгляд не скрыть коньяком. Пора посмотреть на ситуацию прямо. Дверь захлопнулась. Металлический удар замка отозвался болью в черепной коробке. Харрис остался сидеть в кресле. Свет заливал паркет, высвечивая каждую царапину на дереве. Вода из стакана короткими глотками проходила по сухому пищеводу. Влага охлаждала горло, но не снимала общего напряжения. Он поставил пустое стекло на деревянную поверхность стола. Звук соприкосновения предметов получился резким. Харрис закрыл глаза.

***

      В центральном холле Института преобладал статический полумрак. Застекленные поверхности стен отражали лишь тусклые индикаторы системных блоков. Свет от мониторов распределялся по полу рваными, геометрически правильными пятнами, высвечивая острые углы мебели и массивную кромку столешницы. Тим находился в узком техническом проеме под пультом регистрации. Пространство между металлическими корпусами компьютеров и сплетениями кабелей было ограничено. Колени Тима плотно прижимались к грудной клетке, суставы фиксировались в неудобном положении. Позвоночник онемел от длительного стаза. Пальцы Тима ритмично сжимали плотную синтетическую ткань куртки, создавая едва слышный шорох. — Ты понимаешь? — голос Тима, лишенный интонационных всплесков, глухо отразился от внутренних стенок пульта. — Макулатура. Она классифицировала архив как отходы. Он замолчал, восстанавливая дыхание. Воздух под стойкой был спертым, пропитанным запахом озона и разогретой изоляции. — Столетия фиксации аномалий, хронология выживания популяции — для неё это целлюлозный мусор. Амелия располагалась в рабочем кресле. Затылок покоился на жесткой спинке. Подушечки её пальцев производили мерные удары по сенсорной панели. Раздавался сухой стрекот электроники. Усталость ощущалась как физическое давление на плечевой пояс и веки. Получасовая вербальная активность Тима создавала дополнительный шумовой фон, затрудняющий концентрацию. — Её восприятие реальности отличается от нашего, Тим. Её система ценностей ориентирована на немедленную эксплуатацию ресурсов, — Амелия произнесла это ровным тоном. В голосе отсутствовали эмоции, присутствовала лишь констатация изнурения. — Прекрати беспорядочные движения. Твоя реакция не отменяет факта: мы зафиксированы в этих данных, пока внешние процессы дестабилизируются. — Приоритеты этой женщины меня не интересуют, — Тим резко сменил положение, локоть задел нижнюю металлическую полку. Раздался негромкий лязг. — У неё отсутствует базовое уважение. Она дезактивировала Лололошку, отбросив его как неисправный компонент, и явилась требовать доступ к дверям. Дилан транслирует нелепые предложения о диалоге. О чем коммуницировать с субъектом, чей радиус обзора ограничен текущей секундой? Амелия опустила голову. Вектор её взгляда был направлен вниз, в темную нишу под стойкой. В слабом свете диодов лицо Тима выделялось светлым пятном. Мышцы его лица были напряжены, кожа на скулах натянулась. Амелия зафиксировала это состояние. Углы её губ едва заметно сместились, обозначая жесткую, лишенную тепла реакцию. — Ты сейчас точь-в-точь как Уильям, — произнесла она. Сухость её тона стала более выраженной. Тим прекратил движение. Он поднял голову, фиксируя взгляд на Амелии. — Поясни, — он вытер ладони о плотную ткань брюк. Кожа рук была влажной от конденсата. — Твои реакции идентичны реакциям Уильяма, — Амелия наклонилась вперед. Расстояние между ними сократилось. — Он практиковал нахождение в этой нише. Сворачивался в плотный узел, транслировал вербальную агрессию в адрес руководства и протоколов, при этом физически оставался в этой тени. Тим замер. Упоминание имени Уильяма вызвало мгновенную реакцию вегетативной нервной системы. По спине прошел холодный импульс. Пространство под стойкой субъективно сузилось, ограничивая приток кислорода. — Я не практикую сокрытие, — слова выходили через сжатые зубы. — Я провожу анализ ситуации. — Безусловно, — Амелия вернулась в исходное вертикальное положение. — Уильям использовал аналогичную формулировку. И твоя агрессия в адрес Ашры вызвана тем, что она является активным дестабилизирующим фактором. Она движется по прямой траектории, игнорируя препятствия. Ей не нужны твои папки, чтобы знать, что ей делать. Тим сжал челюсти. Сравнение с Уильямом вызывало более сильное раздражение, чем прямые оскорбления. — Её цель — закрытые сектора, — произнес он тише. Голос приобрел жесткость. — Ты осознаешь содержимое тех протоколов? Амелия сомкнула веки. Гул систем охлаждения в холле стал более отчетливым, заполняя паузу в диалоге. Вибрация серверов передавалась через пол, ощущаясь подошвами обуви. — Она всё равно туда полезет, Тим. С тобой или без тебя. Вопрос времени. Тим не выдал вербальной реакции. Он сидел неподвижно. Бетонное основание пола через тонкую одежду вытягивало тепло из его тела. Холод проникал в мышцы бедер, вызывая легкое онемение. Амелия возобновила манипуляции с сенсорной панелью. Сухие щелчки контакта пальцев с поверхностью напоминали работу механического таймера.