Сделай секретом.

***

      Солнце висело в зените, лишенное тепла, выжигая на сером асфальте резкие, угольные тени. Воздух был лишен влаги, он ощущался ломким и колючим, оседая на слизистой горла сухим осадком. Тим шел, втиснув подбородок в жесткий воротник куртки. Ткань терлась о кожу, оставляя едва заметное жжение, но он не менял положения. Куртка была застегнута до самого верха, так что из-за плотного материала виднелись только глаза, постоянно прищуренные от резкого света, бьющего от стеклянных поверхностей высотных зданий. Подошвы тяжелых ботинок методично ударяли по тротуарной плитке. Звук выходил коротким, глухим, моментально поглощаемым гулом магистрали, расположенной в паре кварталов. Тим смотрел исключительно вниз. Под ногами мелькали стыки плит, выцветшая разметка, чьи-то стоптанные окурки и мелкая крошка бетона. Его корпус был согнут, плечи сведены вперед в попытке максимально сократить площадь соприкосновения с пронизывающим потоком ветра. Этот ветер не имел направления, он возникал из-за углов массивных строений, ударял в грудь и уходил в узкие проулки, забирая с собой пыль. Носок правого ботинка зацепился за выступающий край плиты. Тим качнулся вперед, центр тяжести сместился, и на мгновение равновесие было потеряно. Чтобы не упасть, он резко выбросил ногу, делая широкий, рваный шаг. Инерция заставила его ускориться. Он не стал замедляться, напротив — начал переставлять ноги быстрее, почти переходя на бег, хотя видимой цели впереди не было. Движения выглядели дергаными. Он продолжал смотреть на свои носки, игнорируя витрины, рекламные щиты и лица редких прохожих, которые огибали его по дуге. Мегаполис давил массой бетона и стали. Тени от зданий ложились поперек дороги ровными полосами, создавая ритмичный рисунок: яркая вспышка света, затем холодный мрак. Когда Тим пересекал эти зоны, его зрачки не успевали подстраиваться, и на секунду всё превращалось в неразличимое пятно. Пыль, поднятая ветром, оседала на ресницах. В горле першило. Отсутствие влажности делало каждый вдох коротким и поверхностным. Кожа на лице стянулась, губы пересохли и начали трескаться, но он не облизывал их, понимая, что это только усугубит ситуацию. Он шел не разбирая дороги. Повороты совершались интуитивно, лишь бы не сталкиваться с препятствиями. Ускорение шага привело к тому, что дыхание стало шумным. Ткань куртки внутри начала нагреваться от тела, создавая тонкую прослойку тепла, которая тут же выдувалась через зазоры у шеи, стоило очередному порыву ветра найти щель. Тим еще сильнее вжал голову в плечи. Его взгляд фиксировал только трещины на дорожном полотне и маслянистые пятна у края ливневок. Впереди показался широкий перекресток. Свет от солнца отражался в окнах верхних этажей, создавая эффект ослепительного сияния, которое не несло в себе ни капли мягкости. Тим не поднимал головы. Его занимала только координация собственных конечностей в условиях набранной скорости. Пальцы в карманах сжались в кулаки. Суставы онемели от неподвижности и холода, пробиравшегося сквозь плотные швы рукавов. Огромные блоки зданий стояли плотными рядами, формируя коридоры, в которых звук шагов становился отчетливее. Тим снова споткнулся, на этот раз о неровно уложенный бордюрный камень. Он дернул плечом, восстанавливая вертикальное положение, и прибавил ходу. Подошвы теперь не просто ударялись, а шаркали по поверхности, выбивая едва слышный скрежет из мелкого гравия, рассыпанного на пути. Ветер усилился, он свистел в ушах, заглушая все остальные шумы города, оставляя только это сухое, однообразное движение вперед. Его фигура, сложенная почти пополам, быстро перемещалась вдоль глухих стен. Куртка казалась тяжелым панцирем, скрывающим всё, кроме напряженного взгляда. Каждая плитка под ногами была идентична предыдущей. Солнце продолжало светить под тем же углом, не меняя интенсивности, превращая город в пространство жестких контрастов и бесконечных прямых линий. Тим не останавливался. Его шаг становился всё более рваным, дыхание — прерывистым, а расстояние между ним и асфальтом, казалось, сокращалось из-за всё более сильного наклона корпуса. В этом движении не было ритма, только механическая потребность преодолевать метры. Пыль летела в глаза, заставляя их слезиться, но влага тут же испарялась, оставляя жгучую соль.       Тим продолжал методично вбивать подошвы в серый бетон, не отрывая взгляда от носков своих ботинок. Окружающий мир сузился до узкой полосы асфальта, испещренной глубокими трещинами и пятнами застарелой грязи. Ветер, лишенный всяких намеков на влагу, обтекал его согнутую фигуру, пробираясь под воротник и высушивая кожу. Звуки города доносились до него словно через плотный слой ваты: гул далеких моторов, отдаленный свист ветра в проводах и сухой шелест мусора, перекатываемого по тротуару. Справа, у самого бордюра, зашуршали шины по мелкому гравию. Тяжелый седан замедлился, его хромированные детали на мгновение поймали резкий солнечный свет, отбросив ослепительную вспышку прямо в прищуренные глаза Тима. Раздался глухой щелчок разблокированного замка, затем — тяжелый хлопок металлической двери. На тротуар выплеснулись обрывки чужих голосов, лишенных смысла в этом бесконечном движении, но Тим лишь плотнее вжал голову в плечи. Для него это были лишь фоновые шумы затухающего пространства. Снова хлопок, более резкий и окончательный. Двигатель взревел, выбрасывая в сухой воздух порцию едкого выхлопа, и машина рванула с места, оставляя после себя лишь запах перегретого металла и жженой резины. Тим прибавил ходу. Ноги двигались почти автономно, он едва успевал переставлять их, чтобы не завалиться вперед под тяжестью собственного корпуса. Он не смотрел вперед. Его внимание было приковано к ритмичному чередованию светлых и темных плит под ногами. Столкновение произошло внезапно. Тим врезался в чью-то грудь, твердую и неподвижную, как бетонная опора моста. Инерция была слишком велика; его тело качнулось назад, подошвы заскользили по пыльной поверхности, и равновесие начало стремительно уходить. В горле застрял короткий выдох. Прежде чем он успел коснуться земли, две ладони жестко вцепились в его предплечья. Хватка была уверенной, пальцы надавили на мышцы сквозь плотную ткань куртки, возвращая его в вертикальное положение. Тим замер, все еще глядя вниз. Перед его глазами теперь были не плиты, а полы длинного пальто из грубой коричневой шерсти. Ткань выглядела тяжелой, запыленной по краям, с четко выраженным переплетением нитей. Он медленно поднял голову, преодолевая сопротивление затекших мышц шеи. Над ним стоял Джон. Свет солнца падал ему на макушку, создавая вокруг головы ореол, лишенный всякой теплоты, и заставляя его щуриться. Лицо Джона сохранило то самое выражение, которое Тим помнил слишком хорошо — тонкая, едва заметная кривизна губ, граничащая с издевкой. — Сколько раз ты сегодня так врезался? — голос Харриса прозвучал хрипло, как будто связки давно не касались воды. Каждое слово выходило с трудом, царапая сухой воздух. Тим почувствовал, как внутри все сжалось. Этот знакомый насмешливый тон, эта уверенная поза — все это мгновенно разрушило его состояние отрешенности. Он ощутил жар, приливший к лицу, и резким, протестным движением вырвал свои руки из чужой хватки. Ладони Харриса разжались неохотно, оставив на рукавах Тима едва заметные заломы. — Это ты что здесь делаешь? — выплюнул Тим, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие контроля. Его голос дрожал от напряжения, а пальцы в карманах снова сжались в кулаки. Джон перестал смотреть куда-то поверх головы Тима. Его взгляд, до этого расфокусированный и направленный вдаль, резко опустился вниз. Из-за разницы в росте Харрису пришлось наклонить голову, в этом движении читалось абсолютное безразличие к чужому недовольству. — Я вроде не спрашивал у тебя этого, — произнес Джон, и в его интонации снова прорезалась ядовитая нота, которая всегда заставляла Тима выходить из себя. Тим сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Он до конца вытащил руки из карманов — ладони были горячими, почти влажными вопреки общему сухому климату города. Он схватился за лацканы тяжелого коричневого пальто Харриса, чувствуя пальцами жесткую, колючую шерсть. — Да мне-то какая разница! Ты что? Следишь за мной? — Тим почти кричал, его дыхание сбилось, а взгляд метался по лицу собеседника, пытаясь найти хоть какой-то честный ответ. Джон не ответил сразу. Его грудь коротко дернулась, и он издал резкий, лающий смешок. Но в следующую секунду смех оборвался, превратившись в приглушенный стон. Лицо Харриса исказилось от внезапной боли. Он резко отстранился, его рука взметнулась вверх, пальцы с силой впились в переносицу и надбровную дугу, словно пытаясь выдавить пульсирующую боль из черепа. Его корпус слегка согнулся, симметрия лица нарушилась из-за плотно зажмуренных глаз. — Да кому ты сдался, — выговорил он сквозь зубы, когда первый спазм немного отпустил. Голос стал еще более глухим, лишенным той напускной бодрости, что была секундой ранее. Он стоял, тяжело дыша, и солнце продолжало выжигать тени на его лице, подчеркивая каждую морщину у глаз и бледность сухих губ.       Громкий звук голоса ударил по воспаленным нервам. Резкая звуковая волна пронеслась по сухому воздуху, врезаясь в чужой слух и вызывая мгновенную физическую реакцию. Раздраженным, нетерпеливым движением, Харрис стряхнул с лацканов своего пальто чужие кисти. Грубая, запыленная шерсть с сухим треском скользнула по пальцам Тима, оставляя кратковременное, саднящее жжение на костяшках. Свободная ладонь Джона незамедлительно легла на лицо. Длинные, напряженные пальцы с силой впились в виски и основание переносицы. Он давил на кости черепа, пытаясь внешним физическим усилием остановить глухую пульсацию крови, бьющую изнутри. — Ну вот. У меня только настроение нормальное было, — произнес он сквозь плотно сжатые челюсти. Звук вышел надтреснутым, сиплым. Он с трудом прорывался сквозь пересохшую гортань, оседая на языке вязким привкусом горечи. Тим нахмурился. Он отказывался понимать эту внезапную, нелогичную смену поведения. Враждебность, кипевшая в его груди, начала стремительно оседать, уступая место тяжелому, неповоротливому недоумению. Привычная картина происходящего размывалась. Высокий, обычно подавляющий своим присутствием Харрис сейчас стоял, слегка согнувшись, и откровенно боролся с накатывающим приступом боли. Джон продолжал яростно тереть веки, вдавливая глазные яблоки, оставляя на бледной, нездоровой коже багровые пятна от собственных грубых пальцев. — Что с тобой? — грубо бросил Тим, ожидая внятного ответа, фиксируя взглядом судорожные, неконтролируемые движения чужих рук. Ответа не последовало. Вместо пустых слов пальцы Харриса сомкнулись на правом запястье Тима. Хватка оказалась бескомпромиссной, сухой и неожиданно горячей, обжигающей сквозь ткань рукава. Джон рванул его вперед, заставляя сделать широкий, рваный шаг, чтобы не потерять равновесие. Они двинулись к стеклянным дверям ближайшего многоэтажного здания, возвышавшегося над тротуаром монолитной, глухой стеной. Над входом темнела плоская, ничем не примечательная вывеска с матовыми буквами «Kafiin». Тим не успел вырвать руку, не успел выстроить сопротивление. Ноги сами переступали по нагретой солнцем плитке, полностью подчиняясь чужому вектору движения. Тяжелые створки дверей разошлись в стороны с коротким шипением пневматических доводчиков. В лицо ударил плотный поток кондиционированного воздуха. Он пах пережженными кофейными зернами, застоявшейся пылью, въевшейся в мягкую обивку, и едкими химическими очистителями. Резкий переход от слепящего, выжигающего сетчатку уличного света к приглушенному, тусклому искусственному освещению зала заставил зрачки болезненно сузится, адаптируясь к полумраку. Тим часто моргал, пытаясь заставить зрение работать и различать силуэты. В ушах стоял непрерывный монотонный гул работающих кофемашин, звон сталкивающейся керамической посуды и неразборчивый фон десятков чужих голосов. Он не осознавал деталей происходящего до того самого момента, пока горячие пальцы не разжали его запястье. Тим обнаружил себя стоящим перед угловым столом и, поддавшись инерции, опустился в глубокое, дерматиновое кресло. Поверхность стола перед ним была темной, покрытой густой сетью мелких, застарелых царапин и пятнами от высохших капель. Харрис грузно осел на сиденье напротив. Его грудь тяжело поднималась и опадала, натягивая тонкую ткань рубашки при каждом неровном вдохе. — Я хотел спокойно пройтись, почему ты орал? — произнес Джон, уставившись пустым, немигающим взглядом в исцарапанную столешницу. Он приподнялся, перенося вес тела на ноги, и начал стягивать с плеч длинное пальто. Движения выходили нарочито медленными, вязкими, полностью лишенными привычной резкости и точной координации. С глухим, тяжелым шорохом, ткань скользнула по предплечьям и легла на деревянную спинку стула. Джон снова откинулся назад, вдавливаясь спиной в обивку. Его лицо в считанные секунды вернулось в свое стандартное, закрепленное состояние — хмурое, абсолютно безразличное, лишенное малейших признаков интереса к сидящему напротив собеседнику или окружающей обстановке. Холодный свет круглых подвесных ламп падал строго сверху, подчеркивая глубокие, темные впадины под его глазами и отчетливый сероватый оттенок кожи. Именно в этот момент до обоняния Тима дошел запах. Потолочный кондиционер непрерывно гонял воздушные массы по залу, и от фигуры, замершей напротив, потянуло тяжелым, густым перегаром. Кислый, разъедающий аромат расщепленного алкоголя пробивался сквозь плотный кофейный фон. Этот конкретный, не терпящий возражений смрад бил по рецепторам, расставляя все фрагменты поведения по своим местам. Он исчерпывающе объяснял помятый внешний вид, болезненную реакцию на дневной свет, неспособность держать равновесие и острую, пульсирующую боль в висках от любого превышения громкости. Тим усмехнулся. Правый уголок его рта медленно пополз вверх, обнажая зубы в кривой, лишенной всякой радости улыбке. Он поднял правую руку, пальцы коснулись жесткой оправы очков. Медленным, предельно выверенным движением поправив очки на переносице, плотно фиксируя их, он вперил прямой, немигающий взгляд в серое лицо собеседника. — Неужели у Джона Дейви Харриса есть совесть? Тяготит, да? — произнес Тим. Каждое произнесенное им слово падало на грязный стол тяжелым, осязаемым грузом. Джон не шелохнулся. Он продолжал сидеть, откинувшись на жесткую спинку, словно его позвоночник превратился в негнущийся стальной стержень. На вопрос Тима он ответил не сразу. Сначала его веко едва заметно дернулось, а затем взгляд, до этого прикованный к царапинам на столе, медленно, с видимым физическим усилием, поднялся выше. — Спокойствие, — повторил Харрис. Это слово вышло из его горла сухим, скрипучим звуком. — Я хочу спокойствие. Ты чего-то не понял? Дай мне обычный день, без слов. — Не особо понимаю, поясни мне. — Тим не сводил с него глаз. Улыбка на его лице застыла. Он наблюдал, как Харрис уклоняется привычной стеной из пренебрежения, но запах похмелья, висевший над столом тяжелым облаком, делал эту стену прозрачной. Тим подался вперед, так что его грудь почти коснулась края столешницы. Скрип дерматинового кресла под его весом прозвучал резко, заставив Джона в очередной раз поморщиться. — Будешь оправдаться биологией? — Тим прищурился, за стеклами очков его взгляд стал еще более холодным и фиксированным. — Очень в твоем стиле. Списать всё на сосуды, на давление, на плохой кофе. Лишь бы не признавать, что вчерашний вечер оставил после себя что-то более существенное, чем просто привкус спирта во рту. Джон наконец открыл глаза. В них не было ясности, может только бездонная усталость. Он перестал стучать пальцами. Рука бессильно легла на стол ладонью вверх, пальцы слегка согнулись, напоминая когти. — Ты ищешь смысл там, где его нет, — произнес Харрис, и на этот раз его голос стал намерено тихим. — Вчера был просто вечер. Сегодня — просто утро. А ты — просто человек, который мешает мне пережидать головную боль. Он резко потянулся к своему пальто, висящему на спинке. Засунул руку во внутренний карман и выудив оттуда помятую пачку. Его движения стали чуть более четкими, продиктованными привычкой. — Если ты пришел сюда за исповедью, Тим, то ты ошибся адресом. Тим наблюдал за тем, как пальцы Джона дрожат, пытаясь вытащить сигарету. Это была мелкая, едва уловимая деталь, но она доставляла Тиму почти физическое удовлетворение. Он откинулся назад, восстанавливая дистанцию, и поправил воротник своей куртки, что все еще хранила уличную прохладу. — Я ни за чем не приходил, — отрезал Тим. — Ты сам меня сюда притащил, помнишь? Джон замер с сигаретой в зубах, так и не чиркнув зажигалкой. Он посмотрел на Тима так, словно видел его впервые, и в этом взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на осознание, которое он тут же поспешил убрать. — Ошибка навигации, — бросил он, наконец высекая искру. Огонек на мгновение осветил его осунувшееся лицо, прежде чем исчезнуть в сером облаке дыма, который он тут же выдохнул в сторону, подальше от Тима. Тим замер, наблюдая, как сизый дым медленно обволакивает лицо Харриса. Запах табака, сухой и едкий, мгновенно смешался с ароматом кофе и тяжелым перегаром, создавая удушливый коктейль. Тим не отводил взгляда от тлеющего огонька, который казался единственным ярким пятном в этом тусклом зале. — С каких пор ты куришь? — вопрос прозвучал резко, ломая установившуюся тишину между ударами чужого пульса. Тим произнес это без удивления, скорее с какой-то клинической констатацией факта, словно занося очередную странность в невидимый реестр. Его глаза за стеклами очков сузились, фиксируя то, как неестественно смотрятся тонкие пальцы Джона, сжимающие фильтр. Харрис сделал еще одну затяжку. Кончик сигареты вспыхнул, отразившись в его расширенных зрачках парой багровых точек. Он выждал несколько секунд, прежде чем выпустить струю дыма вверх, в сторону работающей вентиляции, которая с тихим свистом затягивала серые волокна в свои недра. — Я курил и ранее, — голос Джона стал еще более плоским, лишенным всякого объема. — Просто редко. Он стряхнул пепел прямо в пустую керамическую тарелку, оставленную кем-то на краю стола. Сухие серые хлопья бесшумно легли на белую поверхность. Харрис не смотрел на Тима; его внимание было сосредоточено на тонкой полоске дыма, поднимающейся от сигареты. — Сейчас — один из таких случаев, — добавил он. Тим чувствовал, как колючее раздражение снова начинает подниматься от груди к горлу, глядя на эту нарочитую отстраненность. — Курить вредно. И после похмелья курить не лучшая идея, не знал? — Тим не удержался от шпильки, его голос прозвучал подчеркнуто ровно, почти бездушно.