Сделай секретом.

      Две минуты вытекли в густую, тяжелую тишину над их столом. Сизый дым от выкуренной сигареты давно втянулся в прямоугольную решетку вентиляции под потолком, оставив после себя лишь едкий осадок на рецепторах. — Да, ты прав. Нужно было разнообразие. — Негромкий смех и неожиданная смена настроения заставила скривить лицо собеседника на против. Джон не делал попыток достать вторую сигарету из смятой пачки, лежащей на исцарапанной столешнице. Его рука автоматически потянулась потушить недокуренную сигарету в открытой пачке. В зале кафе стоял непрерывный гул чужих разговоров, звон сталкивающейся керамической посуды и ровный шум кондиционера, но пространство вокруг их столика оставалось изолированным. Харрис подался вперед. Звук его голоса прозвучал в упор, ударив по слуху резким тоном: — И чего ждём? Долго сидеть тут будешь? Тим не отвел глаз. Мышцы на его шее натянулись, обозначая контуры сухожилий. — А ты? — слова вышли короткими, рублеными, лишенными интонаций. — Сказал же, что прогуляться хотел. Ответом послужил короткий, хриплый хмык. Джон плотно сжал пересохшие губы. — Да ты стрелочник! Сколько у тебя ещё стрел? Пальцы не устали от однотипности? Его немигающий взгляд встретился с глазами Тима. В этом прямом визуальном контакте отсутствовала агрессия, присутствовало лишь упрямое, тяжелое давление. Тим с шумом выдохнул через нос. — Может поговорим? Нормально. Без усмешек и прочего. Джон выдержал паузу. Напряжение покинуло его плечи, мышечный каркас расслабился, а спина снова соприкоснулась с обивкой кресла. Физическое расслабление произошло, но голос сохранил твердость, отдавая царапающей хрипотой. — Валяй. Тим оперся предплечьями о край стола, перенося часть веса вперед. — Что у вас происходит с Уильямом? Углы губ Харриса поползли вверх. Улыбка растянула бледную кожу на щеках, обнажив стиснутые зубы. Глаза остались холодными, абсолютно пустыми. Тим сохранял предельную серьезность, внимательно наблюдая за этим изменением чужой мимики. — Ничего, — произнес Джон. — Не может быть, — отрезал Тим. Джон усмехнулся шире. Складки у рта пролегли глубже. — А, ещё как может. Или ты говоришь про Лололошку? На лице Тима отразилось немое недоумение. Брови сошлись на переносице. — Его настоящее имя Лололошка, — продолжил Джон, произнося слово медленно, чеканя слоги. — Если про него, то может и быть. Харрис резко подался вперед. Два тяжелых локтя с грохотом обрушились на деревянную поверхность стола. Старая доска под ними громко скрипнула от добавленного веса. От неожиданного резкого звука и стремительного сокращения физической дистанции Тим вздрогнул. Мышцы его спины сократились, плечи непроизвольно дернулись вверх, а дыхание сбилось. — Да какая разница... — начал Тим, пытаясь вернуть ровный ритм разговора. — Большая! — Харрис перебил его, повышая голос. Резкий звук отразился от ближайшей стены. — Это ведь два разных человека! Он рывком выпрямил спину. Движение вышло порывистым, ломаным. В его глазах появился блеск, отражающий свет потолочных ламп. — Вот скажи. Мы с ним похожи? Тим запнулся. Вопрос нарушил выстроенную логику разговора. Он осмотрел лицо сидящего напротив, выделяя резкие тени на скулах и общую изношенность черт. — Что? Да ни капли, только если своей странностью, — сухо отозвался Тим. В его тоне прозвучала откровенная неприязнь. Этот внезапный, неконтролируемый всплеск эмоций вызывал у него физическое отторжение. — Ну так что за проблемы? Подумай головой, — Джон подался вперед, сверля Тима взглядом. Давление его внимания усилилось, концентрируясь на одной точке. — Он до потери памяти и после. Одно и то же. Или скажи мне, что я ошибаюсь. — Конечно, — голос Тима выровнялся, став плоским и уверенным. — Ведь он не забыл, что было до. Он добавил это к своей нынешней памяти. Тим поднял руки к лицу. Пальцы ухватились за нагретые кожей пластиковые дужки очков. Он потянул их на себя и снял. Окружающее пространство немедленно потеряло резкость очертаний, дробясь на размытые цветовые пятна. Резкие углы мебели сгладились, фигура Харриса расплылась в сплошной темный силуэт на фоне светлой стены. Тим опустил глаза вниз. Он нашел пальцами грубую ткань штанины на бедре, перехватил очки удобнее и начал с усилием тереть линзы. Сухой звук трения стекла о материю вклинился в общий фоновый шум заведения. Он совершал методичные движения, удаляя скопившуюся пыль. — Возможно, — голос Джона донесся сквозь оптический туман. — Возможно, так и есть. Но раньше он не был таким, как сейчас. Тим прекратил протирать линзы. Он поднял очки, развел дужки и водрузил их обратно на переносицу. Четкость деталей вернулась мгновенно. Он посмотрел на Харриса вопросительно. — В смысле? — спросил Тим. — То, что он такой открытый и лезет в чужие дела, — Джон произнес это тише. Слова прозвучали обращением к самому себе, попыткой озвучить вслух внутренний процесс. — Он был более стабилизированный? Позитив исчез без остатка. Джон сидел ровно, полностью сосредоточив внимание на собеседнике, внимательно слушая. — Ты шутишь? — голос Тима звучал ровно, взвешенно. — Я с ним хоть и немного времени провел, но могу сказать, что он всегда таким был. Да и с тобой точно так же. — Тим сместил вес тела, еще плотнее опираясь предплечьями о край столешницы. — Сколько вижу, он всегда был с тобой честен в чувствах. Он ведь тебе доверяет, хотя я и не понимаю почему. Единственное, с чем я согласен, что ты надежен. И все. Джон не ответил сразу. Его веки, отяжелевшие от бессонницы и спиртного, медленно опустились, скрывая зрачки. Он замер, превратившись в неподвижную фигуру, сливающуюся по цвету с сероватой обивкой кресла. Костяшки его пальцев, все еще лежащих на столе, побелели от скрытого напряжения. Тишина за их столиком стала плотной, она давила на перепонки, выделяясь на фоне общего гула заведения. Джон медленно выдохнул. Звук получился протяжным, с присвистом в глубине легких. Он открыл глаза и посмотрел на Тима, но взгляд его был направлен не на лицо собеседника, а куда-то в область его плеча. — Надежен, — повторил Джон. Он произнес это так, будто пробовал на вкус твердый предмет. — Ты выбираешь определения, исходя из своего узкого обзора. Тебе кажется, что если объект не меняет координат, то он надежен. Ты путаешь стабильность с отсутствием альтернатив. Он снова наклонился вперед, и старая столешница отозвалась коротким, сухим треском. Тим не отодвинулся. Он продолжал сидеть, выпрямив спину, ощущая, как прохладный воздух из кондиционера касается затылка. — При чем здесь координаты? — голос Тима был лишен эмоций, он звучал сухо. — Я говорю о фактах. Он идет к тебе, когда ему нужно решение. Это не отсутствие альтернатив. Это выбор. Джон издал звук, отдаленно напоминающий короткий, сухой лай. Его губы искривились, обнажая зубы, но в глазах не было и тени веселья. — Выбор? — Харрис перехватил взгляд Тима, впиваясь в него с внезапно вспыхнувшей остротой. — Ты серьезно считаешь, что его доверие — это результат взвешенного решения? Посмотри на него. Он впитывает реальность как губка, не фильтруя токсины. Он «честен в чувствах» только потому, что у него нет инструментов для их сокрытия. Его нынешнее состояние — это зияющая дыра, которую он заполняет первым попавшимся мусором. И если я оказался рядом, это не делает меня надежным. Это делает меня случайным препятствием, за которое он зацепился, чтобы не улететь в кювет. Тим нахмурился. Он поднял руку и медленно, методично поправил дужку очков, не отводя взгляда. — Ты пытаешься обесценить его привязанность, чтобы снять с себя ответственность, — Тим произнес это ровно, без обвинительных интонаций. — Тебе удобнее считать его «сломанным» или «пустым», потому что так тебе не нужно отвечать на его вопросы. Но ты ошибаешься в главном. Он не стал другим человеком. Его база осталась прежней. Его открытость — это не дефект памяти. Это его суть. — Его суть? — Джон резко выпрямился. — Да ты издеваешься. Ты не видел его раньше. Ты не знаешь, каким он был в моменты, когда его разум не напоминал чистый лист, залитый солнечным светом. В нем не было этой раздражающей потребности лезть в каждую щель и пытаться «помочь». Он знал цену информации и не раздавал ее направо и налево. — И ты хочешь сказать, что теперь он стал хуже? — Тим слегка наклонил голову вбок. — То, что он начал проявлять эмпатию и доверять тебе, для тебя — признак деградации? Джон снова потянулся к пачке сигарет, но вовремя одернул руку, лишь коснувшись пальцами мятого картона. Его движения были рваными, лишенными привычной плавности. — Это признак уязвимости. Бездумной, опасной уязвимости. Он лезет к тебе, он лезет ко мне, он лезет к каждому встречному, считая, что мир вокруг него состоит из таких же понятных элементов, как он сам. Но это не так. И когда он столкнется с реальностью, которая не будет подстраиваться под его «честные чувства», он разобьется. А я не собираюсь собирать эти осколки. — Ты уже их собираешь, Джон. Ты сидишь здесь со мной и споришь о его личности. Ты притащил меня сюда не для того, чтобы «прогуляться». Тебе что, страшно? Джон замолчал. Его взгляд стал тусклым, направленным вглубь себя. Он смотрел на свои руки, на серые ногти и сухую кожу. В зале кто-то громко засмеялся, разбивая гнетущую атмосферу их диалога, но Харрис даже не вздрогнул. — Ты ничего не понимаешь в моей роли, — наконец произнес он. Его голос упал до шепота, став почти неразличимым на фоне гула кофемашины. — Ты видишь поверхность. Ты видишь самодовольного парня, что постоянно говорит правду в лицо. — И где щас твоя правда? Или ты только чужую можешь высказывать? — парировал Тим. — Никто не заставлял тебя отвечать ему. Никто не заставлял тебя следить за его состоянием. Ты мог бы просто уйти. Но ты здесь. — Я здесь, потому что у меня болит голова, — огрызнулся Джон, и в его глазах на мгновение снова вспыхнул тот самый холодный свет, который Тим видел на улице. — Я здесь, потому что мне нужно было сесть. Не ищи глубины там, где есть только физиологический дискомфорт. — Ложь, — Тим произнес это коротко и веско. — Ты же куришь только тогда, когда не справляешься с внутренним давлением? Ты пьешь так, что на следующее утро не можешь ровно стоять, только тогда, когда пытаешься что-то заглушить? И сейчас ты споришь со мной о Лололошке только потому, что его присутствие в твоей жизни заставляет тебя сомневаться в собственной правоте? Харрис снова прикрыл глаза. Его лицо стало бледным, почти прозрачным в свете флуоресцентных ламп. Он выглядел измотанным, лишенным сил для дальнейшего сопротивления. — Знаешь, что самое смешное? — Джон приоткрыл один глаз и посмотрел на Тима. — Ты называешь меня надежным. Но если он опомниться, то наверняка первым делом захочет меня уничтожить. Потому что надежность — это не про дружбу. Это про неизбежность. Тим ничего не ответил. Он лишь наблюдал за тем, как Харрис медленно тянется к своему пальто, словно собираясь уходить, но в последний момент замирает, так и не найдя в себе сил подняться. Джон замер, и эта пауза затянулась настолько, что шум кофемашины за стойкой стал казаться оглушительным. Он смотрел на свои ладони, упершиеся в край стола, — бледные, с отчетливо проступающими венами под тонкой кожей. В какой-то момент жесткая линия его плеч дрогнула. — Ладно, — выдохнул Тим. — Допустим, ты выговорился. Джон потянулся к спинке кресла и рывком перекинул тяжелое коричневое пальто через руку. Ткань глухо шуршала, поднимая в воздух невидимые частицы пыли, которые танцевали в косых лучах летнего солнца, пробивающихся сквозь мутное стекло окна. Он не смотрел на Тима, его взгляд был прикован к выходу, за которым дрожал от зноя городской ландшафт. — Если у тебя нет дел — Джон запнулся, и на мгновение его лицо исказилось. — Можем пройтись. Здесь душно. Тим почувствовал, как напряжение в его собственных мышцах начинает медленно отпускать. Он не ожидал, что Джон так быстро сдаст позиции, признав поражение. На его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка — не насмешливая, а скорее примирительная. Он поправил очки, чувствуя, как пластик дужек слегка давит на кожу, и кивнул. — С этого и надо было начинать, — произнес Тим. Его голос стал мягче, лишившись режущей сухости, с которой он давил на Харриса последние минуты. Джон уже начал подниматься, но стоило Тиму заговорить, как Харрис замер, вцепившись пальцами в край столешницы. Он резко развернулся к собеседнику, и в его взгляде на секунду промелькнуло прежнее, жесткое предупреждение. — Только одно условие, — перебил он. — Мы больше не поднимаем эту тему с Уильямом. Ни имен, ни теорий, ни твоих выводов. Считай, что этого разговора никогда не было. Тим на мгновение задержал дыхание, фиксируя этот всплеск чужой защиты. Он понимал, что для Джона этот запрет — единственный способ сохранить остатки уважения к себе. Тим коротко кивнул, соглашаясь на эти условия. Сейчас ему было важнее просто вытащить Харриса на воздух, чем продолжать препарировать его мотивы. Они направились к выходу. Джон шел впереди, набрасывая пальто на плечи прямо на ходу, несмотря на уличный зной. Тяжелые стеклянные двери кафе разошлись с тихим шипением, выпуская их наружу. После кондиционированного полумрака заведения летний город ударил по чувствам раскаленным молотом. Воздух на улице был густым, перегретым, он пах раскаленным битумом, выхлопными газами и сухой пылью, которую ветер лениво перекатывал по тротуарам. Солнечный свет, ослепительно белый в это время дня, заставил Джона тут же прищуриться и снова прижать ладонь ко лбу. Его фигура в длинном пальто смотрелась чужеродно среди прохожих в легких футболках, но Харриса это, казалось, совершенно не заботило. Они свернули за угол здания, уходя от шумного перекрестка. Ритм города становился чуть тише, но жар никуда не исчезал — бетонные стены домов отдавали накопленное тепло, создавая эффект раскаленной печи. Подошвы ботинок вбивались в серую поверхность тротуара с размеренным, сухим стуком. Тим шел чуть позади, наблюдая за тем, как Харрис методично переставляет ноги. Тот двигался, не глядя по сторонам, уставившись в пространство перед собой. Между ними не было слов — только этот синхронный шум шагов. Улицы вытягивались в бесконечные серые коридоры, испещренные трещинами и пятнами старой грязи. Ветер, изредка налетавший из подворотен, приносил не прохладу, а лишь новой сухой пыли, оседавшей на губах неприятным, скрипучим налетом.