Сделай секретом.

       Холодный ветер полоснул по лицу, принося с собой запах сухой пыли и омертвевшей травы. В середине осени воздух в парке стал тонким и ломким, лишенным малейшего намека на влагу. Небо над головой застыло плотной, серой коркой, сквозь которую солнце пробивалось блеклым, не греющим пятном. Тим сидел неподвижно, ощущая спиной жесткость деревянных реек скамьи. Его куртка, застегнутая до самого подбородка, едва удерживала тепло. Вокруг, по широким аллеям, двигались редкие прохожие, плотно закутанные в пуховики и шарфы, спасаясь от резких порывов, которые срывали последние бурые листья с почерневших веток. Джон поднялся внезапно. Звук его движения был резким, как щелчок ломающейся кости. Он не сказал ни слова, просто сорвал со спинки скамьи свое тяжелое коричневое пальто. Ткань взметнулась, на мгновение перекрыв Тиму обзор. Харрис просунул руки в рукава одним коротким, выверенным жестом. Его лицо в этот момент утратило всякую подвижность, превратившись в ровную плоскость с жесткими линиями челюсти. Взгляд Джона был намертво приклеен к трем фигурам в ярких куртках, которые уже успели отойти на приличное расстояние к выходу из парка. Тим остался сидеть, закинув голову и глядя на Харриса снизу вверх. Недоумение не отразилось на его лице внешне, но он зафиксировал странную перемену в осанке собеседника. Джон не поправлял воротник. Он просто стоял, слегка подавшись вперед, будто прислушиваясь к звукам, которые ветер уже успел размыть и унести в сторону городских кварталов. — Ты куда? — голос Тима прозвучал сухо, без вопросительной интонации. Джон не ответил. Он сорвался с места, вбивая каблуки ботинок в сухой, промерзший гравий тропинки. Его пальто тяжело колыхалось в такт шагам, выделяясь грязным коричневым пятном на фоне серого бетона и выцветшей зелени кустов. Он шел быстро, почти переходя на бег, но сохраняя ту странную, застывшую вертикаль позвоночника, которая делала его похожим на движущийся столб. Тим подождал секунду, а затем тоже поднялся. Его суставы отозвались коротким протестом на холод, но он не обратил на это внимания. Он не собирался оставаться один на этой продуваемой насквозь аллее. Тим нагнал Джона через десяток метров, пристроившись чуть сбоку и сзади. — Кто это? — Вопрос задался в упор, перекрывая свист ветра в ушах. Харрис даже не повернул головы. Его глаза, суженные до узких щелей, продолжали отслеживать группу девушек. Те шли не спеша, их смех изредка долетал до преследователей рваными, искаженными клочками. Расстояние между ними сокращалось медленно. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться, но Джон не моргал. Его кожа на скулах натянулась, став почти прозрачной, а дыхание вырывалось из груди ровными, короткими толчками. — Нужно убедиться, — бросил Джон. Это было единственное слово, которое он соизволил произнести. В нем не было ни страха, ни радости, только сухая, выжженная необходимость проверить возникшую догадку. Тим видел, как пальцы Джона впились в ткань собственных рукавов, сжимая их до белизны в суставах. Парк заканчивался массивной чугунной оградой. Группа девушек уже миновала ворота, выходя на шумную городскую улицу, где поток машин создавал непрерывный серый гул. Джон прибавил ходу. Теперь его шаги стали длиннее, агрессивнее. Он не обходил препятствия в виде пустых урн или упавших веток, а просто переступал через них, не меняя траектории. Тим шел следом, фиксируя каждую деталь: то, как ветер треплет бордовые волосы Харриса, как пыль оседает на воротнике его пальто, как неестественно прямо он держит голову. Воздух вокруг них казался наэлектризованным, хотя в нем не было ни капли влаги. Это было напряжение другого рода — физическое ожидание столкновения или разочарования. Они вышли к воротам именно в тот момент, когда девушки остановились у пешеходного перехода. Джон замер в нескольких метрах от них, скрываясь за широким стволом старого вяза. Его грудь тяжело вздымалась, но он старался дышать бесшумно. Тим остановился рядом, прислонившись плечом к холодному металлу ограды. Он перевел взгляд с затылка Харриса на группу впереди. Обычные прохожие. Три человека в разноцветной синтетике, обсуждающие что-то будничное. Одна из них обернулась, поправляя капюшон, и в этот момент Джон впился в ее лицо взглядом с такой силой, будто хотел прожечь в ней дыру. Его зрачки бешено расширились, поглощая скудный свет осеннего дня. Секунда потянулась, превращаясь в бесконечность. Ветер завыл в ветвях дерева, осыпая их мелкой крошкой коры и сухим мусором. Джон не шелохнулся. Он продолжал вслушиваться, пытаясь вычленить из шума магистрали тот самый тембр, который заставил его сорваться с лавочки. Тим видел, как весь его облик выражал предельную концентрацию, лишенную каких-либо человеческих чувств. Это был процесс опознания, холодный и расчетливый. Девушки ступили на проезжую часть, как только загорелся зеленый свет. Они быстро пересекли дорогу и скрылись за углом торгового центра. Джон проводил их взглядом до последнего момента, пока крайняя куртка не исчезла из виду. Только тогда он позволил своему телу немного обмякнуть. Его плечи опустились, а руки безвольно повисли вдоль туловища. — Ошибся? — Тим поправил очки, которые слегка съехали на переносицу от резкого ветра. Джон медленно повернулся к нему. Его глаза были пустыми и тусклыми, как застывшая смола. На лице не было ни тени досады, только серая, безжизненная усталость. — Возможно, — ответил он. Он снова запахнул пальто, плотнее прижимая ткань к телу. Холодный ветер тут же воспользовался моментом, пробираясь под одежду, но Джон, казалось, перестал его замечать. Он стоял на границе парка и города, два серых силуэта на фоне увядающей осени. Никаких выводов не последовало. Только шум машин и сухой хруст листьев под ногами редких прохожих.

***

      Группа девушек быстро миновала пешеходный переход, вливаясь в плотный поток городского тротуара. Сухой октябрьский ветер, лишенный и капли влаги, гнал вдоль бетонных стен серую пыль и обрывки старых газет. Ритм их шагов был четким, механическим; синтетическая ткань курток издавала резкий, неприятный звук при каждом движении рук. Воздух за пределами парка, казался еще более колючим, пропитанным гарью и тяжелыми выхлопами машин, зажатых в бесконечной пробке. Та, что шла с самого края — невысокая блондинка в светлой куртке — внезапно сбилась с темпа. Ее голова дернулась, совершая резкий оборот назад, к темным чугунным прутьям парковой ограды. Ветер тут же подхватил пряди ее волос, швырнув их в лицо, но она не поспешила их убрать. Взгляд девушки замер на паре фигур у ворот. Она видела тяжелый коричневый контур пальто, застывший неподвижным пятном на фоне серой коры вязов. Расстояние уже не позволяло рассмотреть черты лица, но само присутствие этого человека там, в тени деревьев, заставило ее на мгновение затаить дыхание. Холодный воздух обжег легкие, вызывая тупую боль в груди. Ее подруги, продолжая движение, даже не обернулись. Их ботинки методично вбивались в потрескавшийся асфальт. — Что-то случилось? — голос идущей в центре прозвучал сухо, почти полностью поглощенный гулом проезжающего мимо грузовика. Она не сбавила шага, лишь слегка повернула голову в сторону замешкавшейся спутницы. Блондинка резко отвернулась. Она рывком поправила воротник, пряча подбородок от резкого порыва ветра, который принес с собой запах битума и мертвой листвы. Ее движения стали торопливыми, лишенными прежней уверенности. Она быстро выровняла шаг, стараясь не отставать от группы, и уставилась в спины идущих впереди подруг, чьи куртки надувались пузырями от сквозняка. — Нет, — ответила она. Голос был ровным, лишенным интонаций. — Просто показалось.

***

      Широкие штанины из плотного денима терлись друг о друга при каждом шаге. Звук трения грубой ткани сливался с сухим, ломким треском мертвой листвы под подошвами тяжелых ботинок. Ветер гнал по тротуару серую пыль, забивая ее в микроскопические щели между тротуарными плитами. Воздух оставался жестким, вымороженным, полностью лишенным влаги. Прохожие плотно прижимали подбородки к груди, прятались в объемные шарфы, поднимали воротники утепленных курток, пытаясь защититься от резких порывов. Парень шел налегке. Тонкая ткань его одежды совершенно не задерживала холодные потоки, пропуская ветер насквозь, но ритм его шагов оставался ровным, размеренным, лишенным малейшей спешки. Он двигался по прямой траектории, не пытаясь найти укрытие от непогоды за стенами кирпичных зданий. Он подошел к фасаду заведения и толкнул тяжелую стеклянную дверь. Металлический колокольчик, закрепленный над створкой, издал короткий, глухой лязг. Запах пережаренного кофе, смешанный с въевшимся в старую обивку табаком, мгновенно ударил в нос, вытесняя уличную пыль. Помещение встретило посетителя тусклым светом подвесных ламп и ровным гулом работающей системы вентиляции. Парень прошел мимо пустых столиков с поцарапанными деревянными столешницами, не сбавляя темпа, направляясь прямо к стойке приема заказов. Подошвы его ботинок глухо стучали по керамической плитке пола. За потертой поверхностью стойки стояла девушка. Ее темно-каштановые волосы были свободно собраны на затылке, однако несколько длинных прядей выбились из прически и падали на виски, очерчивая резкие, прямые линии скул. На ней была надета фиолетовая рубашка из плотного хлопка, застегнутая на все пуговицы до самого ворота. Девушка перебирала небольшую стопку бумажных чеков. Ее пальцы совершали монотонные, заученные движения, сортируя прямоугольные обрывки бумаги по одному ей известному принципу. Прибывший остановился ровно напротив нее. Он оперся предплечьями о край стойки, перенося часть веса вперед. — Где он? — вопрос прозвучал плоско, без приветствия или вступительных фраз, требуя исключительно прямого ответа. Девушка не подняла головы. Ритм ее пальцев, перебирающих бумагу, не изменился ни на секунду. — На кухне, — произнесла она ровным, абсолютно безразличным тоном, продолжая смотреть на выцветшие цифры в чеках. Парень не стал тратить время на кивки, благодарности или лишние слова. Он сразу выпрямился, обогнул край деревянной перегородки и уверенно толкнул створку, ведущую в служебные помещения. Дверь захлопнулась за его спиной с тяжелым, глухим стуком, мгновенно отрезая фоновый шум зала. Освещение здесь оказалось резким, отдающим неприятным желтым оттенком флуоресцентных ламп. Пространство было тесным, заставленным длинными столами из нержавеющей стали и громоздкими вертикальными холодильниками. Воздух пропитался тяжелыми запахами старого фритюрного масла, сырого лука и едких чистящих средств. Гудение компрессоров заполняло помещение непрерывным, давящим звуковым фоном, отражаясь от кафельных стен. Парень прошел мимо ряда пустых алюминиевых раковин, методично сканируя взглядом пространство между стеллажами с посудой. Он заметил искомого человека в самом дальнем, плохо освещенном углу помещения, возле сложенных высокой стопкой пустых картонных коробок. Тот сидел на низком пластиковом табурете, сильно ссутулившись над раскрытым блокнотом. Шариковая ручка быстро и безостановочно двигалась по бумаге, оставляя за собой неровные, плотные строки текста. Внешне сидящий был точной копией девушки за барной стойкой: те же резкие черты лица, та же неестественно бледная кожа, те же длинные темно-каштановые волосы, стянутые в жесткий хвост на затылке. Густая ровная челка спадала на лоб, а длинные пряди у висков скрывали часть профиля, падая на щеки. Прибывший остановился ровно в метре от него. Свет от ближайшей потолочной лампы упал на его голову, отразившись в медных волосах тусклым, матовым отблеском. — Мне долго до тебя дозваниваться? — произнес он предельно сухо. Звук его голоса легко прорезал монотонный шум кухонного оборудования. Сидящий не вздрогнул. Движение ручки по поверхности бумаги не прервалось ни на долю секунды. Он закончил писать начатое предложение, медленно поставил четкую точку и только после этого действия поднял голову. В его глазах читалось неприкрытое, холодное раздражение, не скрываемое вежливостью. — Ты мешаешь, — ответил он. Звук его голоса был низким, полностью лишенным интонационных колебаний. — От тебя пользы нет, только расходы. Парень с медными волосами скривил губы. Его лицо исказила утрированная, едкая гримаса, подчеркивающая абсурдность услышанной фразы. — «От тебя пользы нет, только расходы», ня-ня-ня, — передразнил он, намеренно искажая звуки и придавая им издевательский тон. Он сделал короткий шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, и наклонился. Его лицо оказалось практически на одном уровне с лицом сидящего. — Дорогой Калеб, — произнес он почти полушепотом, выделяя имя с ощутимым нажимом. — Может, мне тогда сказать Кейт, что ее братец шизанулся? Серьезное, предельно сосредоточенное лицо Калеба мгновенно потеряло остатки цвета. Его бледная кожа стала откровенно серой под желтым светом кухонных ламп. Тонкая линия губ сжалась еще плотнее, образуя жесткую полосу. — Вставай, мне нужны твои данные, — добавил парень, возвращая своему голосу прежнюю холодную сухость. Он рывком выпрямил спину, глядя на собеседника сверху вниз. — Раз ты не будешь отвечать мне, то я буду приходить лично. Он вытянул правую руку вперед, раскрывая ладонь. Жест был жестким, требовательным, не оставляющим пространства для возражений или задержек. Калеб смотрел на протянутую руку несколько долгих секунд. Шум старых компрессоров продолжал непрерывно давить на барабанные перепонки. Наконец, он отложил ручку прямо поверх исписанных страниц блокнота. Выражение его лица вернулось к исходному состоянию — невозмутимому, холодному, отстраненному спокойствию. Он поднял свою ладонь и крепко перехватил запястье стоявшего перед ним человека. — Да пошел ты, Марк, — огрызнулся Калеб. Он с силой потянул за чужое предплечье, перенося вес тела и используя эту опору, чтобы подняться с низкого пластикового табурета.

***

Осений ветер раскачивал ветви ломая их с хрустом. В лесу часами, оседая тяжелым, плотным слоем между почерневшими стволами ветал запах смолы. Красный свет заходящего солнца прорезал пространство узкими, жесткими лучами, выхватывая из полумрака рыжие язвы коррозии. Воздух стоял неподвижно. Он был сухим, обжигающим легкие при каждом вдохе, пропитанным концентрированным запахом окисляющегося металла и прелой пыли. Девушка продвигалась сквозь эти заросли. Короткие темно-коричневые волосы плотно прилегали к вискам. На ее плечах висела длинная коричневая жилетка. Жесткий, густой мех на воротнике собирал на себя летящие в воздухе сухие споры и мелкие частицы ржавчины. Ткань жилетки была тяжелой, она спадала до самых колен, скрывая очертания фигуры и издавая глухой шорох при контакте с грубыми ветвями. Земля под ногами представляла собой сплошную угрозу. Почва была усеяна острыми, рваными кусками железа. Изогнутые металлические прутья, вывернутые под неестественными, ломаными углами, торчали из земли повсюду. Форма многих предметов напоминала массивные, деформированные штопоры, чьи острия были направлены вверх, готовые пробить любую подошву. Девушка не отрывала взгляда от поверхности. Она поднимала тяжелый ботинок, зависала на долю секунды в воздухе, оценивая расстояние, и медленно опускала стопу на узкий свободный участок грунта. Рифленая резина с сухим скрежетом соприкасалась с осыпающейся рыжей крошкой. Она остановилась возле толстого соснового ствола. Кора дерева лопнула, разорванная изнутри тупым железным штырем. Ржавчина въелась в древесные волокна, окрасив их в цвет запекшейся крови. Девушка всмотрелась в это срастание органики и мертвого металла. Ее лицо оставалось совершенно непроницаемым, не выражая ни отвращения, ни страха. Глаза методично сканировали поверхность штыря, отмечая заостренные края, зазубрины, отслаивающиеся пластинки окисла. Она фиксировала эти детали с абсолютной отстраненностью. Путь возобновился. Шаги давались тяжело. Лес требовал предельного внимания к каждому движению. Заостренный кусок листового железа преградил узкую тропу. Девушка перенесла вес на левую ногу, подняла правую высоко, переступая через препятствие. Подол коричневой жилетки зацепился за ржавый край. Раздался тихий треск ткани. Девушка замерла. Она плавно повернула корпус, протянула руку и отцепила плотный материал от острия. На коричневой ткани осталась широкая полоса рыжей пыли. Свет стремительно менялся. Солнце опускалось все ниже, заливая лес густым, багровым свечением. Тени от деревьев и торчащих из земли металлических конструкций вытягивались, перекрещиваясь друг с другом, образуя на земле темную, запутанную сетку. Тишина становилась все более плотной. Отсутствовали звуки птиц или насекомых. Только сухой хруст под подошвами ботинок и редкий шорох одежды. Она обходила каждое нагромождение металла. Впереди возвышалась бесформенная груда переплетенных труб и острых лезвий. Ржавчина покрывала их толстым слоем, осыпаясь на землю при малейшем колебании воздуха. Девушка взяла правее, протискиваясь между железом и стволом мертвого дерева. Острый конец трубы прошел в миллиметре от ее плеча, едва не задев меховой воротник. Она не дернулась, не ускорила шаг. Движения оставались выверенными, строгими, подчиненными исключительно задаче продвижения вперед. Воздух становился темнее. Багровые лучи выхватывали только верхушки ржавых штырей, заставляя их мерцать в полумраке тусклым, угрожающим светом. Девушка продолжала всматриваться в каждый объект на своем пути. Она изучала текстуру гниющего металла, форму изгибов, степень заостренности концов. Это был сухой, прагматичный осмотр окружающего пространства. Постепенно количество деревьев начало снижаться. Запах окиси железа стал менее концентрированным, уступая место ароматам сухой земли и нагретой за день луговой травы. Металлических обломков под ногами становилось меньше. Лес заканчивался. Девушка вышла из тени. Перед ней открылось ровное, необъятное поле. Здесь отсутствовали деревья и куски ржавого железа. Только густая, высокая трава, выгоревшая под летним солнцем. Закат заливал это открытое пространство ровным, тяжелым красным светом. Она сделала первый шаг за пределы лесной зоны. Тяжелый ботинок опустился на траву. Девушка не пошла дальше сразу. Она остановилась. Мысок ее левого ботинка уперся в землю. Она начала давить вниз. Мышцы ее ноги напряглись, перенося вес тела на одну точку. Рифленая подошва вминала сухие стебли в почву. Земля поддавалась медленно, с неохотой. Девушка фиксировала это сопротивление. Она сделала следующий шаг. Снова остановка. Снова давление. Она опускала ногу, жестко вдавливая стопу в грунт, измеряя его скрытую плотность. Трава ломалась под ее весом с сухим, отчетливым хрустом. Поверхность поля оказалась твердой, спрессованной, не скрывающей под собой пустот или мягких провалов. Девушка двинулась вперед по красному от закатного света полю. Каждый ее шаг был одинаковым. Поднять ногу, опустить стопу, жестко надавить, перенести вес. Она шла медленно, оставляя за собой вмятины в густой траве. Длинная коричневая жилетка тяжело раскачивалась в такт этому выверенному ритму. Темно-коричневые волосы оставались неподвижными. Впереди была только ровная линия горизонта. Позади оставался темнеющий лес, доверху набитый ржавым металлом. Она продолжала нажимать на почву, вжимая ботинки в землю с непреклонной, монотонной силой.