Сделай секретом.

***

      Джон остановился перед тяжелой дубовой дверью с позолоченными цифрами «182». В коридоре стояла мертвая тишина, которую лишь изредка нарушал далекий, едва слышный гул лифтовой шахты. Он поправил рукав пиджака, чувствуя, как ткань слегка липнет к коже. Никаких бумаг в его руках, разумеется, не было. Вся эта легенда для Сары осталась там, за порогом лифта, вместе с его фальшивой улыбкой. Здесь же все это было не нужно, но внутренняя пружина готовности только сильнее сжалась в груди. Он коротко, уверенно постучал. Три четких удара, не слишком громких, чтобы не поднять на ноги весь этаж, но достаточно властных, чтобы их нельзя было проигнорировать. За дверью послышались шаги — неторопливые, тяжелые. Щелкнул замок, и створка приоткрылась, выпуская в полумрак коридора полосу теплого желтого света и запах кондиционера. На пороге стоял мужчина. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами усталости, сейчас выражало лишь хмурое недоумение, что мгновенно сменилось узнаванием. Он не выглядел удивленным — скорее, его вид говорил о том, что только Харрис мог явиться без предупреждения в четыре часа утра. — Ты всё-таки приперся, — прохрипел он, отступая в сторону и освобождая проход. Голос был надтреснутым, как старая древесина под порывом ветра. — Я уж думал, ты решил, что справишься без нас. — Здравствуй, Гилберт, — Джон прошел внутрь, окинув быстрым взглядом гостиную номера. — Вижу, гостеприимство всё еще не входит в твой список приоритетов. — Сейчас четыре утра, Джон. В такое время спят. Но, судя по твоему лицу, мне о сне можно забыть, — Гилберт закрыл дверь и запер её на несколько оборотов. — Проходи, не стой в дверях. Молли спит в соседней комнате, так что постарайся не орать. Номер был обставлен с претензией на роскошь, но сейчас он больше напоминал временный штаб. На низком столике стоял ноутбук, валялись развернутые карты города и несколько пустых чашек. Джон скинул пиджак на спинку кресла и сел, чувствуя, как гудят натруженные ноги. Весь этот отель, со всей его позолотой, казался ему сейчас просто большой и красивой клеткой. — Выглядишь паршиво, — констатировал Гилберт, опускаясь в кресло напротив. Он не сводил с Джона пристального, изучающего взгляда. — Что случилось? Что-то по бумагам? — Если бы всё было так просто, — Джон усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только горькая сухость. — Я пришел посоветоваться. Понимаешь, в последнее время у меня возникает ощущение, что земля под ногами начинает крошиться. Всё, что казалось надежным, превращается в труху. Гилберт молча потянулся к кофейнику и налил в чашку остатки темной, почти дегтярной жидкости. Следом протягивая Джону. — Легче станет. Джон сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, он неприятно царапал горло, но на мгновение прояснил сознание. — Недавно... когда я гулял в парке, я кое-кого встретил. Вернее, увидел. Мы не говорили, она проходила мимо, но её голос застрял у меня в голове, как заноза под ногтем. — И что? — Гилберт прищурился. — Твое сердце внезапно решило ожить и забиться в такт женским каблукам? Не верю, Джон. В тебе льда больше, чем в арктическом океане. — Дело не в сердце, — Джон поставил чашку на стол. — Просто это была Тори. Гилберт замер с чашкой у губ. Его лицо на секунду окаменело, а в глубине зрачков мелькнуло нечто, что Джон мог бы назвать тревогой, если бы не знал, что Гилберт умеет подавлять любые эмоции в зародыше. — Тори, — медленно повторил Гилберт, словно пробуя имя на вкус. — Значит, ты её видел. Мир действительно тесен. — Я так понимаю, она живет здесь, — голос Джона стал тихим, но в нем прорезались стальные ноты. — Я пришел к тебе за поддержкой. Мы давно знаем друг друга, Гилберт. Мужчина тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Кожа сиденья скрипнула под его весом. — Послушай, Джон, — Гилберт подался вперед, сокращая дистанцию. Его глаза в желтом свете лампы казались темными провалами. — Ты пришел за поддержкой. Мы дадим её тебе. Но не проси нас воевать с другими. Если тебе нужно посоветоваться о делах, о деньгах, о том, как убрать очередную обузу — мы здесь. Но если ты хочешь вытащить правду об этой девчонке... будь готов к тому, что эта правда тебе не понравится. Тишина в номере после слов Гилберта стала осязаемой, тяжелой, как мокрое сукно. Она давила на плечи, забивалась в углы, где желтый свет лампы бессильно уступал место предрассветным теням. Джон не отвел взгляда. Он сидел неподвижно, и только едва заметная пульсация жилки на шее выдавала то напряжение, которое он пытался обуздать. Для него не существовало «неприятной правды». Существовали только факты, которые либо работали на него, либо мешали дышать. — Ты знаешь, что я никогда не бегал от того, что причиняет боль, Гилберт, — голос Джона разрезал воздух, как острое лезвие. — И ты знаешь, что я не умею лгать. — Он на мгновенние осекся — Особенно тебе. Десять лет — это долгий срок для того, чтобы забыть черты лица, но недостаточно долгий, чтобы стереть из памяти то, что она делала. Она прошла мимо, и этот её голос... он был таким же чистым, таким же мягким, как тогда. В этом и есть главная проблема. Джон сжал пальцами остывшую чашку. Фарфор казался ледяным. Он помнил Тори другой — светлой, вызывающей безотчетное желание защитить, человеком, чья доброта казалась почти болезненной в их жестком окружении. Но именно эта доброта когда-то обернулась против него, оставив след, что не заживал годами. Гилберт потянулся к пачке табака, его пальцы двигались уверенно, привычно. Он не смотрел на друга, всё его внимание было сосредоточено на процессе, словно в этом была его единственная защита от тяжести разговора. — Молли часто вспоминает твои рассказы о ней, — Гилберт наконец поднял глаза. — За пять лет мы составили в голове образ святой мученицы, Джон. Ты ведь именно так её описывал? Как нечто недосягаемое и чистое. Но сейчас ты сидишь передо мной и требуешь поддержки, потому что боишься. Не её саму, а своих эмоций при ней. Ты видишь в ней угрозу своей стабильности. — Она не святая, — Джон резко поставил чашку на стол. Звук удара фарфора о дерево был сухим и коротким. — Святые не совершают того, что сделала она. Её доброта — это стихия, Гилберт. Она созидает и разрушает с одинаковой улыбкой на лице. Я увидел её в этой толпе в парке, она просто шла, смеялась о чем-то с другими девушками, и я почувствовал, как всё, что я строил эти десять лет, начало вибрировать. Это не страх. Это предчувствие обвала. Гилберт выпустил струю сизого дыма, который медленно поплыл к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. Он понимал, о чем говорит Харрис. Джон был человеком порядка, человеком слова и жестких конструкций. Тори была аномалией, ошибкой в его выверенной системе координат. — Ты хочешь, чтобы мы вмешались? — прямо спросил Гилберт. В его тоне не было издевки, только готовность выполнить свой долг перед старым другом. — Если ты скажешь «да», мы найдем способ оградить тебя от этого влияния. Но ты сам сказал — она здесь живет. Она часть этого города теперь, такая же реальная, как этот отель или асфальт под твоими ногами. — Я не прошу её убирать, — Джон выпрямился, и его плечи расправились. — Я пришел за тем, чтобы ты подтвердил то, что я и так знаю. Ты ведь видел отчеты? Молли следит за слухами в этих кругах. Вы знаете, чем она занимается, на что она живет и почему она оказалась в том парке именно в тот час. Гилберт помедлил, глядя на тлеющий огонек сигареты. Он чувствовал, как за стеной, в спальне, шевельнулась Молли — она всегда просыпалась, когда в гостиной начинались настоящие проблемы. Её чутье на беду было острее, чем у любого из них. — Она всё та же, Джон, — тихо произнес Гилберт. — Добрая душа, которая помогает каждому встречному псу, но за которой тянется шлейф из разбитых надежд. Тот «грешок», о котором ты не любишь вспоминать... он не исчез. Он просто врос в неё, стал частью её натуры. Если ты пойдешь к ней сейчас, ты столкнешься с тем же человеком, что десять лет назад перевернул твою жизнь и ушел, даже не оглянувшись. И ты готов к этому? Джон промолчал. Он смотрел в окно, где небо уже начинало светлеть, приобретая грязновато-серый оттенок. Весь его лоск, вся эта уверенность, которую он демонстрировал Саре на ресепшене, здесь были бесполезны. Гилберт видел его насквозь — уставшего, измотанного внутренней борьбой человека, который столкнулся с призраком из прошлого. — Правда в том, — Джон заговорил снова, и его голос был лишен всяких эмоций, — что я не смогу двигаться дальше, пока не закрою этот вопрос. Она — единственное темное пятно в моей биографии, которое я не могу просто стереть. Ты говоришь, она не злая. Я знаю. Но её доброта опаснее любой злобы. Она выжигает всё вокруг себя, не оставляя пепла. В дверном проеме показалась Молли. Она была в длинном шелковом халате, её волосы были спутаны после сна, но взгляд был трезвым и острым. Она не стала тратить время на приветствия, лишь подошла к столу, положила руку на плечо мужа и посмотрела прямо на Джона. — Ты пришел слишком поздно для советов, Джон, — её голос был низким и спокойным. — Ты уже всё решил в ту секунду, когда не отвел глаз в парке. Гилберт прав — мы поддержим тебя. Но Тори... она же другая. И я думаю, она сама бы хотела с тобой поговорить. Ты это понимаешь лучше нас. Джон поднялся со своего места. Он взял пиджак, набросил его на руку. Лицо его снова стало жестким, черты обострились, словно вырезанные из темного дерева. — Спасибо за кофе, Гилберт. Молли, — он коротко кивнул. — Простите за беспокойство. — Не делай глупостей, Джон, — Гилберт тоже встал, провожая его к двери. — Память — это плохой советчик, когда речь идет о будущем. — Память — это единственное, что у нас есть на самом деле, — ответил Джон, останавливаясь на пороге. — И я не собираюсь позволять ей диктовать мне условия. Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась без лишнего шума. Джон шел к лифту, чувствуя, как внутри него кристаллизуется холодная решимость. Он не будет воевать. Он не будет заигрывать. Он просто сделает то, что должен был сделать десять лет назад — посмотрит правде в глаза и заставит её признать его право на покой. Воздух в коридоре отеля всё еще был застоявшимся, но Джону казалось, что он уже чувствует тот самый запах парка — запах мокрой листвы и чужого, невыносимо доброго присутствия, которое он больше не мог игнорировать.

***

Ритмичный лязг цепей превратился в некое подобие колыбельной, от которой веки становились невыносимо тяжелыми. Платформа лифта, эта огромная железная плита, подвешенная на честном слове древних механизмов, продолжала свой мучительный подъем. Она вздрагивала, терлась краями о бетонные выступы шахты, высекая редкие искры, которые на мгновение освещали бледные, изможденные лица. В этом замкнутом пространстве время словно загустело, превратившись в липкую субстанцию, сквозь которую приходилось продираться с каждым вдохом. Воздух в глубине, был пропитан запахом раскаленного металла и старой, въевшейся в поры бетона пыли. Пот перемешивался с гарью, оставляя на коже грязные разводы. Дилан сидел, вытянув ноги и прислонившись затылком к холодной стальной балке. Он рассматривал свои ладони. Кожа на подушечках пальцев была содрана, мелкие ссадины потемнели, забившись маслянистой грязью. Он чувствовал каждую трещинку, каждую пульсацию крови в кистях. Ему хотелось выругаться, но сил на звуки почти не осталось. — Знаешь, — подал он голос, который прозвучал неожиданно хрипло в этой гулкой пустоте, — я всегда думал, что если и застряну в лифте, то это будет что-то более... современное. С зеркалами, дурацкой музыкой и кнопкой вызова диспетчера, который пообещает прийти через пять минут и соврет. Ашра, сидевшая напротив, даже не открыла глаз. Она лишь плотнее прижала руку к левому боку, где под пальцами всё еще ощущалось нездоровое тепло. Её дыхание стало более ровным, но каждое движение лифта заставляло её плечо едва заметно подергиваться. — В зеркалах сейчас ты бы себя не узнал, — отозвалась она, криво усмехнувшись. — Ты похож на человека, что пытался остановить поезд голыми руками. И, судя по всему, тебя сбили. — Да лучше так, — Дилан перевел взгляд на Лололошку. Тот сидел неподвижно, словно выключенный механизм. Вокруг него всё еще витал едва уловимый ореол зеленоватого марева — остатки той силы, что он выплеснул внизу. Эти искры медленно таяли в воздухе, как гаснущие угли в затухающем костре. Его лицо было спокойным, почти безжизненным, если бы не редкое движение век. Он был здесь и одновременно где-то очень далеко, в тех слоях реальности, куда обычным людям путь был закрыт. — Как бок? — Дилан кивнул в сторону руки Ашры. — Ты всё время ерзаешь. Если там что-то разошлось, лучше сказать сейчас, пока мы не вышли на свет. Ашра наконец приоткрыла один глаз. В его глубине всё еще плескалась боль, но она старательно задвигала её на задний план, замещая привычным упрямством. Она осторожно отвела ладонь от ткани. Под разорванным краем куртки кожа выглядела странно — она была стянута, покрыта сетью мелких розовых рубцов, которые на глазах меняли оттенок. — Чешется, — призналась она, и в её голосе проскользнула детская досада. — Просто невыносимо чешется. Будто под кожу засыпали горсть мелкого песка, и он там шевелится. Это... это специфическое чувство, Дилан. Когда твоё тело решает, что ему нужно собраться заново в рекордно короткие сроки. Оно не спрашивает твоего разрешения. Оно просто тянет мышцы, сшивает сосуды, и этот процесс... он чертовски раздражает. Она попыталась почесать кожу рядом с раной, но тут же зашипела и отдернула руку. — Не трогай, — тихо произнес Лололошка, не открывая глаз. Его голос, казалось, шел отовсюду сразу. — Дай ему закончить. Если нарушишь структуру сейчас, останется шрам, который будет тянуть всю жизнь. Ашра замерла, послушно опустив руку на колено. — Легко тебе говорить. Ты просто сидишь и светишься, как бракованная лампа. А у меня такое чувство, что меня пропустили через мясорубку, а потом решили, что я еще пригожусь. Она обвела взглядом платформу. Груды ящиков, какие-то кабели, обрывки ветоши. Всё это выглядело как кладбище забытых вещей. Платформа дернулась особенно сильно, издав звук, похожий на стон. Сверху посыпалась мелкая крошка, запорошив плечи Дилана. — Мы едем уже целую вечность, — пробормотал Дилан, глядя вверх, в бесконечный черный колодец шахты. — Такое ощущение, что этот комплекс уходит корнями в самый центр планеты. Интересно, те, кто его строил, вообще рассчитывали, что отсюда кто-то будет выбираться таким способом? — Вряд ли, — Ашра откинула голову назад, упираясь затылком в металл. — Скорее всего, это был путь в один конец. Для тех, кто не задает лишних вопросов. Но мы же не такие, верно? Она замолчала, прислушиваясь к звукам. Где-то далеко вверху капала вода. Одинокие капли разбивались о металл с четким, ритмичным звоном. Этот звук успокаивал, создавая иллюзию порядка в этом заброшенном месте. Лололошка наконец открыл глаза. Его взгляд был чистым, лишенным того безумного зеленого блеска, который пугал Дилана внизу. Он посмотрел на своих спутников — на избитого, но не сломленного Дилана, на Ашру, которая боролась с собственным телом. В его груди что-то шевельнулось — не магия, не искра, а простое человеческое чувство общности. Они были здесь вместе. И это было единственным, что имело значение в данный момент. — Почти приехали, — произнес он, чувствуя, как изменилось давление воздуха. — Тон поменялся. Слышите? Эхо стало короче. Дилан прислушался. Действительно, гул цепей стал более глухим, а скрежет платформы о стены приобрел иную тональность. Шахта расширялась, подготавливая их к выходу на какой-то уровень. — Надеюсь, там не будет еще одной армии или голодных тварей, — вздохнул Дилан, с трудом поднимаясь на ноги. Суставы отозвались протестующим хрустом. — Я бы сейчас отдал половину своего имущества за обычный стакан холодной воды и пять минут тишины. — Обойдешься, — Ашра тоже начала подниматься, осторожно придерживая бок. — Сначала выберемся, а потом будешь мечтать о роскоши. Она встала рядом с ним, и хотя её лицо всё еще было бледным, в глазах снова зажегся тот самый упрямый огонек, который не давал ей сдаться. Лололошка поднялся последним. Его движения были плавными, почти невесомыми, несмотря на явную слабость.