Ashes of Wonderland

      Мир выцветает.              Пепел утаптывается в подошву, ноги вязнут в нём; стойкий запах табака протискивается под кожу, находя новую обитель. Никотину там не тесно — он не одинок. Чонгук пропитался им насквозь, приходя в Долину чаще, чем постоянство могло бы значить: лёгкие натужно принимают удар на себя; желудок сводит судорогой; сердце беспрестанно ускоряет свой темп. Если бы он мог — он бы стал дымом, сочащимся из огромных деревьев и грибов вокруг. Он уже почти стал.              Ультрамариновое небо лишилось красок достаточно давно, чтобы отмерять время, но и времени больше нет. Они никогда не были дружны с ним, но сейчас, кажется, Время ненавидит их даже сильнее, чем когда его грозились убить. Сейчас оно бестелесно угрожает им самим.              — Тут всегда кто-то теряется, — усмехается Чонгук себе под нос, но улыбка не лезет на губы. Она заложница времени. Или Время просто забрало её с собой.              Он — наблюдатель. Эта роль по праву принадлежит ему, но не только ему одному.              Перемахнув через мох, под которым спряталась расщелина, ведущая в никуда и из ниоткуда, Чонгук осматривается. Ему приходится задрать голову, чтобы рассмотреть те шляпки грибов, что доступны взгляду. Если бы всё было как прежде, он мог бы просто исчезнуть и появиться; просто задаться целью оказаться где угодно — и куда-нибудь он бы обязательно попал. Но… он больше не может. Чонгук заправляет длинную прядь за ухо и принюхивается. Это не сработает — он знает, но пробует всё равно. Пропускает тягучий воздух сквозь ноздри, смакует его, но это всё ещё не работает, потому что он не может ничего унюхать, не может взять след. Ни тогда, ни сейчас.              Когда-то он сказал Алисе, что псы не безумны. «Пёс ворчит, когда сердится, а когда доволен, виляет хвостом», — и сейчас он изо всех сил старается подражать этому не безумию, но сходит с ума лишь стремительнее.              Раньше он не боялся. Не было поводов. Но сейчас, когда все остальные исчезли, он пугливо озирается, не в силах взмыть под купол неба, и впустую ищет того, кто ещё вчера лениво покуривал трубку, сидя прямо здесь. Пропуская сквозь пальцы пушистое боа, Чонгук мусолит мех и пробует принюхаться ещё раз. Зря. В носу лишь смрад курева и ни единого отголоска чьего-то присутствия. Он срывается на бег. Мечется, ныряет за грибы-великаны, пытается настигнуть в скорости самого себя из прошлого. Сдирает ладони о покров, сбивает ноги о коряги, покрытые пеплом.              Он не привык ходить по земле, но ему приходится.       Он не привык искать разумность, но она нагоняет его за каждым поворотом, требуя внимания к себе.       Он не привык чувствовать одиночество.              Сердце стучит в груди, пробивается сквозь одежду — не находит выхода и подскакивает к горлу, запирая глотку. Чонгук изо всех сил спешит, чтобы удостовериться: вторая часть разумности всё ещё тут. Руки зудят от мелких царапин, в голове кавардак из бессмыслицы, но он продолжает двигаться, огибая один гриб за другим в надежде найти его. Серый дым обволакивает постепенно: густеет сначала в ногах, пробирается выше — к коленям, захватывает бёдра и живот. К моменту, когда туман достигает шеи, Чонгук останавливается. Замирает, вздёрнув подбородок.              Тепло разливается по телу мгновенно.              — Ты пропал куда? — спрашивает он, пытаясь растянуть губы в улыбке, но они не слушаются.              — Не куда, а для чего, — размеренно произносит Тэхён, даже не повернувшись в его сторону. Он лежит на шляпке гриба, и Чонгук уверен, что проверял это место только что, но страх одиночества застилал взгляд слишком сильно, чтобы он мог восстановить по памяти, что Тэхёна там не было.              Тот безмятежно сливается с их реальностью, лежит на поверхности, как самые очевидные ответы, которые никто не может найти, и продолжает курить трубку. Светлые волосы колышутся на ветру, что доступен только там, в высоте, пусть и небольшой. Чонгуку дуновения не достаётся — лишь дым, морок, страх, след присутствия.              — Для чего, почему, зачем — я думал, ты прошёл какой-то интересный путь, нашёл что-то, — перечисляет Чонгук, выписывая пальцем круги в воздухе, словно может нарисовать что-то прямо в пустом пространстве.              — Мне нечего искать, я уже давно всё нашёл.              — Если так посмотреть…              Кольца дыма настигают Чонгука. Обвивают голову, скользят к шее, подобно удавке, а он заворожённо смотрит, даже не пытаясь развеять их. Серая верёвка спускается ниже, расползаясь в густой туман, как только добирается до уровня сердца. Он поднимает голову, но гриб снова пуст. Пульс ускоряется.              — Честно ли пропадать и появляться, когда мы остались здесь вдвоём? — спрашивает он, словно сам у себя. — Да-а-а… Ты насмехаешься надо мной.              Тэхёна всё ещё не видно, Чонгук озирается. Крутится на месте, ловя беспокойство за хвост, но он не в силах заточить его. Эти изменения произошли с каждым: кролик перестал спешить, замедляясь всё сильнее, пока не замер окончательно; шляпник терял безумие по крошкам, стирая цветные линии с собственного лица; Соня бодрствовала больше, чем могла себе позволить; Чонгук задавался слишком приземлёнными вопросами, будто должен был смотреть внутрь самого себя, но не видел там ничего и вынужден был искать подтверждения каждой своей мысли.              Алисы не было в Стране Чудес достаточно давно, чтобы время перестало существовать вовсе, и их дом разрушался с каждой секундой — если бы Чонгук вообще мог сказать, сколько щелчков она включала в себя.              Он не слышал тиканья уже слишком долго, чтобы помнить.              Пепел осыпается ему на голову, пачкает иссиня-чёрные волосы, а дым снова формируется в кольцо, на этот раз цепляясь за запястье. Серые линии ведут его, он следует. Шаг в сторону, четыре между шляпок маленьких грибов, пять назад, оборот.              — Здравствуй. — Тэхён оказывается прямо перед носом. Скучающий взгляд впивается в Чонгука, проникая в самую суть. Он на расстоянии миллиметра, но закопан в саду оседающего никотина. — Ты приходишь и приходишь. Тянешь меня куда-то, но мне не нужно идти. Моё место здесь, а ты заблудился.              Пульс бьётся под кадыком, и, наверное, именно так звучали секунды когда-то. Страх растит колючки на спине Чонгука, вибрирует в венах, забирает себе пространство между внутренностями. Тэхён выдыхает густое облако ему в лицо, смотрит сквозь завесу, говорит что-то, но Чонгук хватается за собственную гнусную мысль: «Я не должен остаться один». Он должен говорить с кем-то, должен быть услышанным кем-то, должен улыбаться кому-то.              Должен. Долженствование. Долг.       Долг — это когда тебя просят идти прямой дорогой в мире, где все тропинки нарочно кривые.              — Оглянись, Тэхён. — Улыбка мелким следом выплывает на уголках губ. — Заблудиться — единственный способ понять, куда ты на самом деле хочешь прийти.              Иглы втискиваются обратно под позвоночник, не позволяя полотну реальности зацепиться за углы. Чонгук отшагивает, не теряя ухмылки, и смотрит, как развеваются почти прозрачные одежды Тэхёна. Дым облизывает тонкую фигуру, проникает под бестелесную голубоватую ткань. Здесь нет солнца, но у Чонгука отличное воображение — он знает, как оно играло бы в светлых волосах.              — Чаепитие? — лениво спрашивает он, склонив голову набок. В ответ летит тишина, задумчивое «хм-м», но Чонгук не оставляет пространства, шагая навстречу и снова убирая расстояние между ними. — Все чашки заняты, но их ручки свободны. Мы можем меняться хоть весь день.              — Хм-м, — из грудины. Тэхён прислоняет трубку к губам, но не затягивается. Смотрит, читает его, думает. Словно может увидеть каждый грядущий шаг наперёд, словно сам окружающий мир подвластен ему, понятен.              Мурашки бегут по телу снизу-вверх, топают крохотными ножками под кожей, морозят. Чонгук проживает этот разговор в сотнях вариаций, но ему нет дела до счёта. Он до ужаса не хочет оставаться один, до судорог ищет Тэхёна из раза в раз, в тени безумия осознавая, что не может существовать на пепелище. Пока Тэхён здесь — у него есть все подтверждения жизни.              — Нет, — доносится сквозь откуда-то взявшийся вакуум в ушах.              Всё тот же беспристрастный взгляд сверлит грудную клетку, цепляет сердце на крюк, подвешивает.              Чонгук оступается, схватившись за голову. Шуршание, шум, шелест. Ш-ш-ш. Меховое боа лезет в рот, занимает пространство, пока он балансирует среди кривых троп, надеясь не упасть за пределы. Дым вокруг сгущается, берёт его в замкнутый круг, сужается. Всё темнеет — Чонгук прикрывает веки, чтобы не видеть этого. Снова.              Каждое «нет» Тэхёна отбрасывает его в Дом Герцогини. Каждое «нет» Тэхёна откалывает кусок пространства. Каждое «нет» Тэхёна должно провоцировать какую-то мысль — Чонгук чувствует, но не может найти ни одну подходящую в своей голове.              Он падает. Валится в клубы дыма, а под закрытыми веками идеальный близнец Тэхёна, который слушает, слышит, говорит с ним. Тот, кого он может отыскать всегда, но становится до боли уязвимым, как только находит; кто в реальности курит, молчит, соответствует серости вокруг, пусть и светится маяком. Чернота смывает образ из воображения, окутывая всё вокруг. На мгновение Чонгук застревает в пустоте, повисая на её нитях, и слышит. Идёт на призрачное эхо голоса.              Где ты?              Знакомые переливы голоса, шелест, шум, шёпот. Ш-ш-ш. Нити рвутся, он летит вниз, а отовсюду звучит новое: должен, должен, должен. Спина принимает глухой удар, но боль не разливается по телу. Бум. Времени не существует, чтобы отмерить его, и, когда Чонгук наконец разрешает себе открыть глаза, тяжёлый выдох срывается с губ.              Дом Герцогини. Опустевший, сырой, померкший — Чонгук знает каждый миллиметр потолка, в который смотрит прямо сейчас, снова отброшенный из Долины. В этот раз ещё труднее найти причину для услышанного «нет». Лёжа на полу, он проговаривает мысли вслух:              — Я не должен остаться один. — Рука взмывает вверх, будто может поймать потолок, но тот не падает. — Я не сказал, но подумал об этом.              Это уже отличается от бесконечных «прошлых» попыток. Нужда в улыбке; скачки сквозь полотно воздуха и пространства; трансформация; урчание — Чонгук пробовал десятки причин, дойдя до самых абсурдных, пока не признал, что после исчезновения каждого безумца, кроме одного, он близок к разумности слишком сильно. Неважно, что буквы облачаются в голос только тут, под сводом потолка, который он видит, когда ошибается, — он не мог сделать этого снова. Успел подумать тщательно, отрывая от себя сумасшествие по кусочку. Но Тэхён будто имеет способность пробираться в недра его головы, чтобы разворошить и превратить в пепел всё содержимое, заволочить туманом, свойственным лишь ему, и сказать: «Нет»; «Не то, подумай дважды, трижды, сотни раз». Чонгук сошёл бы с ума, если бы это было чем-то плохим, однако отвратительно лишь одиночество. Он должен дать Тэхёну верный ответ, иначе утратит последнюю традицию, своё место, себя. Он хочет меняться стульями, чашками, фразами — мечтает говорить полноценно, но он нем, пока Тэхён не позволит сказать ему больше, чем просто правильное.              С момента начала разрушения прошло неисчислимое количество попыток. Раз за разом он оказывается в тени бывшего дома, больше не хранящего тепла, затем встаёт… открывает дверь, дышит пеплом, добравшимся из Долины, бежит. Спотыкается, суетится, идёт на зов, которого нет. Его словно никто не ждёт, но он отчаянно нуждается в обратном. Чонгук с трудом разбирает подсказки в биении собственного сердца — они не формулируются ни во что стоящее, ни во что конкретное, но почти физическую боль от отсутствия Тэхёна в поле своего зрения он оправдывает тем, что они остались вдвоём под сводом потускневшего неба.              — И если я правда не хочу быть один, а ему не подходит мой ответ, значит — чаепитие не продолжится никогда. Мы опоздали уже бессчётное количество раз.              Глупая традиция поддерживала здравость безумия, была безопасностью. Поднявшись с пола, Чонгук держит себя в руках — не выходит наружу, не спешит, берёт паузу. Он скользит взглядом по запылившемуся жилищу… Кухня, общее пространство, спальни — его собственной нет, не было надобности, ведь он исчезал, чтобы оказаться где угодно, а теперь занял ту, что принадлежала Герцогине. Он ходит по кругу, сужает его, приближаясь к центру, водит ладонью по стенам, истлевающей мебели, по следам присутствия. Этот дом будто отражение понятия «одиночество», и ему до разумности не нравится здесь. Он был бы рад исчезнуть, но это не поможет.              — Почему не исчез я? — спрашивает он сам у себя, замерев ровно в центре общей комнаты.              Тишина обволакивает нёбо, щекочет, требуя ответ, и Чонгук шагает влево, имитируя диалог: «Исчезнуть — значит оказаться там, где тебя нет, но не существует места, которое тебе нравится, а значит, тебя тоже нет».              Он хмурится. Разговоры с Алисой забавляли его, но сейчас не выходит ничего дельного. Он возвращается на прежнее место. «Почему, если мне где-то не нравится, то и меня нет? — воруя тон Алисы, спрашивает он, глядя в никуда. — Глупость».              «Там, где тебе не нравится, ты не хочешь присутствовать», — отвечает он не своим голосом, снова шагнув влево.              — Значит, я существую в Долине.              Почему?              Вопрос раздаётся в голове, омывает берега мыслей, точит терпение. Виски сдавливает, а сердце колошматит о грудную клетку с обратной стороны. Чонгук стоит ровно в центре комнаты, больше не нуждаясь в имитации диалога. Всё тело горит, пульсирует. Вечный отказ Тэхёна не нервирует — лишь поддевает крючком изнутри, тянет сильнее. Кусая губы, Чонгук опускает голову. Перед ним доски, лежащие ровной тропой, но она никуда не ведёт. В никуда из ниоткуда. От стены до стены, в клетке комнаты. Чонгук ровно в центре, и он закрывает глаза, стараясь не пропускать очерёдность вдохов и выдохов.              Он пытался говорить с ним так часто. До ужаса, до хрипов от дыма, до севшего голоса. Когда Страна Чудес ещё не померкла, когда трещины лишь тихо разрастались, не мешая их существованию; затем позже — когда становилось слишком поздно. Мир походил на паутину в углах дома Герцогини, но он всё ещё пытался. Без причин, без повода. Просто оказывался там, в Долине, в поисках нужной шляпки гриба, чтобы увидеть его, не находя оправданий.              Может ли день не быть прекрасным, если я нахожу что-то потрясающее?              Когда безумцы исчезли, всё стало только интенсивнее.              Держа обеими руками чашку, принесённую с поляны, будто создавая между ними безопасное пространство, Чонгук дождался, когда Тэхён спустится на землю, и сел рядом с ним. Тот затянулся трубкой, падая в задумчивость, и он был уверен, что сможет произнести хоть что-то: шутку, приглашение, вопрос, что-то важное, но стоило Тэхёну перевести на него свой взгляд — весь смысл разговора осыпался пеплом, пропадая в гуле несуществующего ветра. В ушах был вакуум, в руках фарфор, а в мыслях бесконечный пульс, шепчущий нечто, что не разобрать. Он лепетал… Погода, небо, серость, Долина… Тэхён лишь кивнул, будто этого достаточно, и отвернулся, вглядываясь в пустоты между гигантскими грибами. Чонгук знал, что его слушали. Но этого было недостаточно.              Он пытался быть смелее. Открывал ту сторону себя, о которой не знал сам. Ту, где страх колол реальность шипами роз. Исчезновение, забвение, смерть. Сложно разобрать, где оказались все после того, как пропала Алиса, но не думать об этом, когда мир сужался и играл с ними, оставляя лишь отголоски предыдущей карты мест, не получалось.              Тэхён снова сидел рядом. Молчал. Выдыхал дым в сторону, но смотрел точно на Чонгука. Не произносил ни слова, не смел отговаривать бояться, не подтверждал присутствия. В тишине находились самые честные ответы — она, как и пустота, заполоняла собой пространство, и казалось, чтобы прервать её, хватило бы одной детали, но именно этого Чонгуку найти не удавалось. Взгляд карих глаз буравил его, губы жевали кончик трубки, и каким бы прекрасным ни находил это Чонгук — он мог лишь сглотнуть фразы, так и не сказанные вслух. Он чувствовал себя одиноким, даже зная, что Тэхён здесь, но тот лишь сказал: «Страх появляется только там, где ты что-то прячешь от самого себя», а затем растворился в дыму, будто его и не было.              Чонгук приходил снова. Был усерднее, сам не ведая почему, но Тэхён лишь молчаливо смотрел, когда он нелепо касался его мизинца своим, скрещивая их в траве; дарил ему свой взгляд и редкие звуки, почти никогда не складывающиеся в слова, которые сделали бы хоть что-то ясным. Грудь сдавливало несуществующим, неопознанным, и Чонгук бы назвал это как-то, но в голове слишком прочно сидела мысль о невозможности одиночества.              Он предлагал чаепитие. Умолял о компании, о традиции, о необходимости. День за днём, если они всё ещё существовали, но Тэхён рисовал дымную линию между ними, отговаривая от крушения.              Мир рушится мягче, чем ты думаешь.              Чонгук помнит момент, когда понял, что больше не может оставлять тень своей улыбки в небе. Нелепо, незаметно — эта возможность просто утратилась, и он пытался стать даже быстрее пространства. Бежал в Долину, спотыкаясь о коренья; заметил пролом под мхом — перепрыгнул, пока не оказался в самом сердце леса, состоящего из грибов. Он казался самому себе слишком маленьким… несущественным, несуществующим.              — Неужели тебе совсем не страшно? — крикнул Чонгук в пустоту, так и не найдя Тэхёна.              Он пялился в серое небо, кружился на месте, оглядывая каждый угол, доступный ему, а дым сгущался, пачкая воздух никотином.              — Бояться? — раздалось откуда-то сверху. — Хм-м… Это всего лишь тень от мысли, которую ты так и не осмелился додумать.              — Мысль? — Чонгук вскинул голову, будто она могла пролететь мимо уха. — Ты говоришь так, будто я упустил её… но я даже не знаю, как она выглядит. Если бы видел — подмигнул бы ей, может, и уговорил вернуться. А так… я понятия не имею, о чём ты. Ты разбрасываешься загадками, а я ловлю воздух, думая, что держу что-то настоящее.              Что-то настоящее.       Настоящее.       Нас… таящее.              Он продолжал приходить, оставляя следы вмятин на траве и мху. Реальность могла быть тяжелее, могла стать легче, но в ней лишь по одной неизменной на двоих — его собственное безумное тяготение и молчаливость Тэхёна.              — Ты будто хочешь, чтобы я что-то сказал, а я даже не знаю что. Скажи сам — и я подхвачу. Я сделаю всё.              И тогда Тэхён выпускал дым гуще, заставляя теряться в нём. Словно скрывал немую злость, неудовлетворённость. Чонгук отправлялся к началу — в дом Герцогини — и начинал путь заново. Должен был вернуться.              Должен. Долженствование. Долг.              Он должен был сказать что-то правильное, но наступал следующий раз и его сердце снова забивалось пеплом, а язык превращался в бесполезную, непослушную вещь. Чонгук пытался объяснить Тэхёну нечто, что имело значение. Нечто, служащее причиной, почему его так страшило одиночество, мучило и обвивалось вокруг горла тугой верёвкой, но в действительности должен был ответить самому себе. И каждый раз, когда Тэхён молчал и смотрел на него сквозь дым, Чонгук думал: «Я просто не хочу быть один».              Открыв глаза, он лупит рядами ресниц друг по другу, снова погружается в здесь и сейчас, а в голове набатом бьёт мысль, которую он так и не закончил: «Я существую в Долине, потому что там…» Пульс хаотично бьётся под кожей, дышать невозможно, но Чонгуку и не нужно. Только выдох, только звук, вырывающийся из глотки.              — Тэхён, — выдыхает он на грани недостатка воздуха.              Если бы он мог пропасть из любой точки и появиться где-нибудь — он бы сделал это. Урок усвоен — он не может. Не здесь, не тогда, когда мир рушится, но на этом пепелище Чонгук находит нечто, зарытое слишком глубоко даже для его безумия.              В отчётливых бум между ушей, он слышит каждое «Подумай ещё раз»; в отголосках собственных шагов, когда выбегает из дома, улавливает «Ты смотришь правильно, но говоришь не то, что хочешь». Всё голосом Тэхёна; всё пропитано никотином. На коже горят следы, извлечённые из памяти — соприкосновение мизинцев на траве, столкновение коленей; ленивый зёв, что они делили на двоих, когда Тэхён, казалось бы, расслаблялся рядом с ним. Чонгук потерял всех, но на самом деле всё означает ничего, а его желание вполне конкретно. Он сминает траву подошвой ботинок, спешит, проклиная свою недальновидность. В мире, где он видел внутреннее отражение так чётко, Чонгук пропустил своё. «Я искал тебя», — мыслью, вторящей шелесту травы. Он мчится вперёд, преодолевая заученное расстояние до Долины.              Скажи. Скажи. Скажи. Или дай сказать мне. Скажи.              Словно из другого измерения, на него падают слова, но у него нет возможности разобраться. Нет времени. Чонгук бежит сквозь лес, минуя поляну с всегда накрытым столом, впервые не обращая на него внимания. Он нуждается в том, чтобы озвучить свои мысли вслух. Чувствует, как распространяется огонь по телу, как пальцы сводит от желания схватить ладонь Тэхёна полноценно. Не случайно, не мельком. И если это не то, что так просилось на язык, не то, что стоило озвучить, как правильное, то Чонгук потерялся в веренице вечно не тех выводов. Но сейчас впервые не жалеет об этом.              Бум — названия для ощущения не существует, но цель признана; Ш-ш-ш — ветер подгоняет его в Долину, содействуя решению; И он бы с радостью опустился на четыре лапы, стал разумной собакой, чтобы очутиться на месте быстрее. Если он должен исчезнуть в конце концов — он не хочет делать этого, не сказав вслух, что искал Тэхёна в каждом из отрезков несуществующего.              Шляпки грибов всё ближе, пульс жёстче. Под кадыком безумствует сердце, меховое боа утеряно в сплетениях ветвей, но плевать. Чонгуку всё равно — он снова мечется под сводами Долины, надеясь найти… нужное. Ногтями цепляясь за ножки грибов, раня природу, он рыщет. Запинается, подпрыгивает, переходит на бег, разворачиваясь спиной к направлению, чтобы осмотреть каждый угол.              — Эй?! — кричит он наверх, но не слышит ответа. — Тэхён!              Агония поражает крохи кислорода, проходящего через носовые пазухи.              — Я!.. — голос оседает в глубине живота, крик глушится резким вдохом. — Где…              Он принюхивается. Втягивает чистейший воздух, пускает его в лёгкие. Ни следа табака, ни единой крошки никотина…              Мир выцветает до чёрно-белого. Красок не существует. Кислота опаляет щёки изнутри, варит неповоротливый язык. Оперевшись ладонью на ножку гриба-великана, Чонгук дышит, дышит, дышит, но не может найти в этом смысла. «Нужное не спрячется — это ты прячешься от него, Чонгук», — уговаривает он себя и пробует снова. Рвёт ногтями пространство, но дыма нет. Пусто.              — Я пришёл к тебе, — сломанно шепчет он, глядя в пустоту перед собой. — Я всегда приходил именно к тебе. Не за избавлением от одиночества. Не для компании. — Нахмурившись, Чонгук кусает нижнюю губу, словно прожёвывая каждое слово, прежде чем оно обретёт форму. — К-кажется, ты — мой ответ, хотя в вопросе нет нужды.              Он поднимает взгляд, надеясь, что всё-таки ошибся, но… По-прежнему пусто. Чонгук сглатывает кислоту, давая ей объять организм изнутри, и разворачивается. Рука не слушается — не хочет отстраняться от ножки гриба-великана, но он не позволяет ей остаться. Не позволяет себе.              Опоздание ещё никогда не давило так сильно, но теперь он уверен — если то, что он чувствует, и есть разумность, то он наконец стал достаточно безумным, чтобы перестать от неё убегать. Одиночество захватывает его тень, волочится следом, но Чонгук принимает его, как и своё поражение. Грудину разрывает мучением — его игривость сыграла против него. Загребая ступнями траву, он плетётся в единственно значимое место, где так хотел оказаться в компании. Этого не будет. Но пока он сам не сотрётся в пыль, он останется там. Там, где следы сумасшествия рассыпаны вместе с сахаром; где отголоски былых речей стоят в ушах; где Тэхёна никогда не было рядом с ним, но ему отчаянно этого хотелось.              — Пора меняться чашками, — с насмешливой грустью произносит он, выйдя на осиротевшую поляну.              Обходя стол, Чонгук скользит пальцами по резным спинкам стульев разной высоты. Хмыкает, сам не зная почему. Вспоминает, помнит, воображает. Проходя мимо стула Алисы — той, кто исчезла первой, — он рисует, как она когда-то выбрала именно этот, самый высокий. Не по росту, наперекор всем. Она болтала ногами, будто пыталась расшатать само пространство, и говорила, что чай становится вкуснее, если не знать, что будет дальше. Она жила так, как будто мир должен был подстраиваться под её шаг, а не наоборот, и Чонгук думал, что, возможно, безумие — это просто смелость в другой оболочке.              Он на месте, за столом, с чашкой, но пустота скребёт изнутри когтями, не находя компании. Он ждёт. Мир рушится мягче, чем ты думаешь. Но он не думает вовсе. Стучит пальцами по столу, придумывая ритм невпопад, пытаясь предугадать, в какой момент развеется сам; в какой момент должен был понять и сказать Тэхёну правильную мысль.              Где ты.              Прикрыв веки, Чонгук отхлёбывает холодный чай, наплевав на вкус. Затхлость размазывается по языку, но, возможно, это его собственная судьба чешет нёбо. Отставив чашку на блюдце перед собой, он вертит пару по часовой стрелке, словно это призовёт время. Словно это приблизит финал.              — Как жаль, что это не сон.              Положив обе руки на стол, он отталкивается. Парит несколько секунд, даёт себе свободу, поднимаясь, но обрывает её так же быстро. Меняет место, снова садится. Горечь скапливается во рту, морочит голову, и Чонгук опускает подбородок к груди, не смея смотреть вокруг.              — Реальность так любит притворяться кем-то другим, будто её здесь никто не узнает.              Он бурчит себе под нос. Меняет стул за стулом, пока не оказывается во главе стола, переставая верить во что бы то ни было. Всё вдруг кажется бестелесным, блёклым, несущественным. Была ли Алиса? Была ли его собственная улыбка, растянутая под куполом неба? Был ли Тэхён? Пульс замирает. Отказывается подтверждать ударами риторические вопросы, ответы на которые известны, но Чонгук путается.              В мире троп и ям он исчезает, стирая себя с полотна за ненадобностью.              — Сны и реальность — разные вещи, но кто определяет, что есть что? — лениво звучит совсем близко.              Чонгук вздёргивает голову. Дым окутывает его. Сердце бьётся быстрее, жарит грудь изнутри, сбивая темп вдохов и выдохов. Отблеск шипения табака на дне трубки заполоняет голову — это самый прекрасный звук. Подскочив на ноги, он замирает. Краски завоёвывают зрение слишком быстро, отвлекают и пачкают впечатление — Тэхён прямо перед ним, но Чонгук не может сказать ни слова. Пепел ниспадает прямо с неба, подобно снегу; бледно-голубые ткани переливаются на ветру…              Чонгук ошарашен. Тэхён затягивается глубже.              — Ты всё время думал, что ищешь путь. — Он выдыхает дым, шагает навстречу. — А в итоге искал причину повернуть обратно.              «Если бы я знал, в какую сторону идти, я бы пошёл. Я бы всё сделал правильно с первого раза», — думает Чонгук, заворожённо глядя в карие глаза. Ему трудно понять, стоит ли искать потаённые смыслы, когда все ответы всегда на поверхности. Трудно сосредоточиться, когда он почти смиренно ждал момента собственного исчезновения… Но Тэхён здесь. Существующий, существенный, важный. Усмешка сползает с геометричных губ — не жалит, лишь мягко обволакивает пространство, забирая его себе вместе с Чонгуком.              — Правильно? — переспрашивает Тэхён, словно всё, что клубилось в голове, прозвучало вслух только что. — Здесь нет прямых тропинок, Чонгук. Есть только то, к чему тебя тянет.              Ещё один шаг убивает расстояние, покушаясь на остатки этой жизни между ними. Затяжка — дым — шипение. Сердце в груди Чонгука заводится снова, напоминая о себе. Прямые дороги идеального паркета; доска к доске, ровными линиями; от стены до стены — клетка — Чонгук мотает головой, прерывая зрительный контакт, но возвращается, когда дым из трубки стекает к его запястью, обвивая серой нитью.              — Скажи вслух то, что уже выбрал, — шепчет Тэхён. — И дорога появится сама.              На задворках сознания мерзкий голос сулит перемещение, скачок в пространстве, дом Герцогини и потолок, смотреть в который осточертело, но Чонгук не может погрузиться в эти мысли. Они боятся Тэхёна — знают, что на этот раз ответ правильный.              — Пожалуй… — шёпот не рвёт полотно, лишь поддерживает его. Чонгук шагает ближе — впритык, до сантиметров. — Хватит бегать по собственным следам. Они всё равно всегда приводят туда, где я сам себя прячу.              Бум. Удар сердца перекрывает кислород, запирая его под кадыком. Крохотное расстояние не преграда, не приговор, и фейерверки в груди требуют сказать всё. Сейчас не теплится ни единой причины для молчания. Нет прежних страхов, нет глупости. В этом отрезке настоящего сложно собрать воедино все причины, что отговаривали Чонгука от этой тропы. Они стёрты в пыль и пепел.              — Во-о-т… — выдыхает Тэхён, почти не моргая, — наконец-то разумно. И достаточно безумно, чтобы быть верным.              Ветер треплет светлые пряди, путая их, и Чонгук хотел бы прикоснуться. Откинуть их прочь с лица, открыть взгляд полностью. Он не дышит, напротив дыхания тоже не заметно. Дыма всё больше — из ниоткуда, в никуда. Он сочится из-под земли, из-под стола, из чашек.              — Что если мы исчезнем прямо сейчас? Или через время, если оно всё же придёт за нами. — Грустная улыбка вылезает на губы, поддразнивая. — Я говорю о том, что искал тебя каждый раз. Возвращался снова и снова лишь за доказательством, что ты всё ещё существуешь. Но что если я опоздал и потерял всё?              Вопрос раскалывает голову болью — ей вторит та, что в грудной клетке.       Вопрос очеловечен до ужаса.       Вопрос звучит так, как говорила Алиса, когда только оказалась здесь, с ними.              Не отказывая себе, Чонгук поднимает руку, медленно проводя пальцами по растрепавшейся чёлке Тэхёна. Его лоб горит теплом под подушечками — ладонь стремится ниже. К щеке. Скользит по ней тонким касанием. Тэхён смотрит прямо на него, отражая блеском в глазах всё, что чувствует сам Чонгук. Бум.              — Потерять можно только то, что принадлежит тебе, — тихо говорит Тэхён, смещая голову на жалкие миллиметры и утопая щекой в раскрытой ладони. — А ты так долго делал вид, что у тебя ничего нет.              Есть.              Сложно разобрать, что Чонгук произнёс вслух, а о чём лишь подумал. Мысли носятся в голове, перескакивают из одной точки в другую. Он молчит — точно знает, что молчит, но думает слишком громко.              Я хочу принадлежать тебе.              Дым забирается в ноздри, щекочет нёба. Клубится на уровне груди, крадёт опору, ноги, вид. Чонгук не обращает внимания, только сжимается, когда Тэхён делает шаг назад, ускользая от прикосновения. Секунда. Бум. Очередной удар о тяжёлые кости — карие глаза снова в пределах досягаемости. Почти скрытый дымом, Тэхён до одури близко, теперь сам удерживает обеими руками его лицо…              Бум. Бум. Бум.              — Тогда вернись, и скажи мне это там, где ты настоящий, — шепчет он без расстояния между ними.              Чонгук чувствует. Не видит сквозь серый морок, но ощущает движение влажных губ на своих собственных. Они размазывают слова по коже, отпечатывают их до точности. Длинные пальцы крепче удерживают его лицо, и Чонгук может лишь двинуться в ответ. Шагает слепо, словно что-то может помешать, но миллиметров не существует — он врезается в Тэхёна, захватывает его талию в плен своих рук, не позволяет словам пролиться зря. Скрепляя расколотое мгновение жестами, движениями, они тают, обваливаясь в объятиях, в губах, в касаниях — Тэхён цепляется отчаяннее. Будто могло быть что-то ещё, будто что-то осталось таинственным, но времени не существует. Расстояния тоже. Наконец улыбаясь, Чонгук отстраняется на миг, чтобы увидеть напротив себя чудо. Цель. Свою тропу. Свой выбор.              Дым проворнее. Поднимается выше — до самого носа. Геометричные губы пропадают в сизых разводах, но Чонгук находит их снова, теперь точно зная путь. Он чувствует, как Тэхён хватается за него — балансирует сам. Углубляет поцелуй, о котором не мог даже помыслить. Бум-бум… бум.              Он держит Тэхёна в своих руках. Он целует его. Он горит в его пламени. Он смыкает объятие до конца… И пустота наваливается осознанием.              Между ладоней никого нет.              Распахнув веки, Чонгук моргает. Один раз, второй, десятый. Сердце колошматит в груди, грозится выпрыгнуть наружу, пока туман поднимается выше. Выше, выше, выше. Повсюду и нигде, а Чонгук мечется, слепо доверяя ногам, лишь бы те принесли его в Долину.              Вернись и скажи мне…              Краски вымылись в одно мгновение. Снова серость, снова пыль, снова ни единого отголоска того самого пепла, что был нужен; но Чонгук слишком торопится. Спотыкается о скрытые преграды, бежит. Вдыхает сполна — дышит. Ещё раз. Внутренняя борьба оживает. Ещё. Не вглядываясь, он лишь хмурится и наконец ловит в воздухе едва заметный аромат: табак, переливы солнца в волосах, ткани одежд, словно сотканных из неба.              Когда-то Чонгук котом вился в том самом небосводе, но сейчас изломанно берёт след, подобно разумному псу.              Где ты…              Подошвы ботинок утопают во мху, пульс обгоняет шаг. Размахивая руками, Чонгук бежит, не в силах покорить туман, но ему и не нужно. Он лишь надеется, что почти на месте. Извилистая тропа — его собственная, и он принимает её. Царапает ладони, падает, набивая синяки. Неважно. В голове только одна мысль: «Сказать Тэхёну снова. Подтвердить выбор». Шаг. Прыжок. Разворот. След почти рассеивается, но Чонгук фантомно хватает его крепче, не позволяя исчезнуть. Он сосредоточен, собран — одновременно с этим размазан и опустошён короткой потерей. Шёпот в голове подсказывает прыгнуть, чтобы преодолеть преграду, скрытую туманом, и он слушается. Привык доверять безумию, но забывает, что отдался разумности за озвучивание чувств.              Ш-ш-ш. Шуршание. Шелест. Шум.              Опоры нет. Собственный крик разрывает перепонки. Он — источник последней «Ш». Чонгук кричит, так и не пройдя по выбранной тропе до конца, и если уж он и знал, что когда-то исчезнет, то точно не собирался сделать это таким образом. Ощущать вес своих признаний невозможно, когда паришь в невесомости — Чонгук знает, но он завис лишь на миг. Разумность подсказывает итог сумбурности: он забыл о расщелине, появившейся под мхом. Забыл о её местоположении, спеша к Тэхёну столь отчаянно. Самоуверенно проигнорировал шелест, шёпот, шуршание. Дыма больше нет, вместо него увитая плющом нора, которой нет конца. Бездонная яма сожалений; бесконечность утраченного времени; беспрерывный гул сердца, что просится наружу.              Он падает. И больше не уверен в том, что найдёт путь обратно.       

***

      

      Каждое «нет» отголосками боли полосует сердце.       Каждое «нет» звучит необъяснимо, нелогично, недоговорено.              Позволяя пеплу оседать на стеклянном дне, он всматривался в линию горизонта, надеясь увидеть желанный силуэт. Ночь обнимала реальность, время тикало слишком громко, но он ждал.              Слов, действий, определённости.              Ждал его.              В каждом «нет», в каждом «не говори» — это идея-фикс; желание; влюблённость. И ни одно из трёх не имело шанса на счастливый конец, но он читал сказки раз за разом, находя в них надежду на что-то бо́льшее, пока его собственные губы оставались слепленными между собой, без возможности произнести хоть что-то вслух.       

«Пожалуйста, не делай этого со мной. Ты слишком хороший друг».

      Признание равнялось потере — жалящей, приносящей погибель. Кусая губы, что никогда не произнесут вслух заветных слов, он чувствовал, как в уголках глаз копились слёзы. Силуэт маячил на горизонте среди многоэтажек. Сегодня день курочки. Сегодня день — он знал — когда всё должно было закончиться, потому что потерять его на своих условиях звучало не так больно.              Он пытался намекать, был близок к оглушающей правде, но реальность состояла в том, что за него никогда не боролись в ответ, вместо этого выбирая уговоры. О том, что чувств нет; о том, что он ошибается; что всё придумал; что это лишь дружба и жалость. И если он никак не мог заставить его поверить, он по крайней мере должен был хотя бы раз сделать что-то для себя. Избавить себя от боли однобокого чувства, пожирающего изнутри.              Фигура — крошечная точка с расстояния небоскрёба, и она исчезла, что означало лишь одно: время вышло. Кончилось, забилось в угол, замолчало. Но всё же звонок в дверь застал его врасплох. Холодные когти царапали грудную клетку, выскребая из неё последние остатки разумности; слёзы сорвались с углов, рисуя дуги на щеках; он приближался к концу света с каждым шагом к двери.              Нажатие кнопки отпирало замки, тут же запирая его чувства в чулане, откуда не было выхода. Это выбор без выбора, но это лучшее, что он мог сделать ради себя.       

***

      Табачный запах пробирается в ноздри, завоёвывает пространство носовых пазух, жалит изнутри. Явный, заметный, требующий внимания, он горчит на кончике языка, проникая в самую суть. Приманка для чокнутых — очевидная, действующая, и Чонгук ведётся на неё, почти щупая нити запаха. Вылавливает их, тянется, хватает скрюченными пальцами. Этот осадок узнаваем — Чонгук перебирает его губами, разделяя на соцветия — он принадлежит ему.              Он мог бы тоже.              Попытка открыть глаза неудачная. Всё вокруг кружится, пропадает и появляется; светится, меркнет; гаснет… Ещё раз.              Кажется, Чонгук всё ещё падает. За распахнутыми веками размытость и бесфокусность, лёгкая дымка, и распознать, иллюзорная она или нет, не получается. На границе сознания теплится мысль о чём-то важном, существенном, но ни один чужеродный голос не может подсказать. Ресницы липнут друг к другу, кавардак в голове неукротим… Превозмогая тяжесть, Чонгук принюхивается, собираясь всем телом. Пытается ворошить тяжёлую ткань, что обвила его полностью; тянет самого себя в сторону — к источнику. Одна рука не поддаётся, в ней что-то лишнее, мешающее, что-то колючее и инородное, так что Чонгук может пошевелить ею лишь немного, но вторая не слушается вовсе. Сквозь вакуум доносятся шум, голоса, спешка — он сам не торопится. Замирает в своём желе реальности, щупая его изнутри.              -ос-дин-он              Сердце надрывается в грудной клетке. Он натужно пытается разлепить веки снова.              -о-ин-ч              Мечется, стараясь расслышать голос сквозь вату.              -гос-ин-чон              Чонгук действительно открывает глаза, и холод продирается по позвоночнику. Замок длинных пальцев — первое, что он видит в реальности. Стук сердца сигнализирует о важном; обоняние находит источник аромата. За заслоном сновидения, в веренице белых халатов он видит его. В обычной одежде, не вычурной, не гротескной: на тёплый свитер наброшена белая тряпка — такая же, как у всех пятен вокруг; рукава прикрывают кисти, но не мешают смотреть на пальцы, хранящие в себе следы пепла. В самих себе, под кожей, в коде клеток.              — Господин Чон, — окликают его снова, и Чонгуку приходится перевести расфокусированный взгляд. Какой-то мужчина строго смотрит на него, тычет крошечным продолговатым фонариком в глаза, тянет веки, прикасаясь без спроса. — Вы знаете, где находитесь? Сколько пальцев видите перед собой? — Он видит три и озвучивает это вслух. — Реакция есть. Пошевелите пальцами правой руки.              Вопросов и требований становится слишком много, голова гудит, а сердце трепыхается настолько бешено, что впору вытащить его из грудной клетки и повесить в центре палаты — явно больничной, — чтобы давало жизнь электричеству. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отвлекают, перешёптываясь стрелками. Время не стоит на месте, оббегает палату по кругу, живёт. И кажется, будто секундная стрелка идёт в обратную сторону, скрипя полотном настоящего. Чонгук рассеянно скользит взглядом по незнакомым лицам, проматывает их перед собой в надежде добраться до нужного. До того, к кому кровоточащий орган стремится навстречу.              Карие глаза впиваются в него, продирая до бесполезных костей. Мешок — Чонгук чувствует себя именно так. Пыльное месиво, собранное чужими руками, но внутренности перевернуть не удалось, даже если и пытались. Его нутро точно знает путь домой.              — Ты знаешь, кто ты? — тихо спрашивает он, и мир накреняется на секунду, отбрасывая в западню места, откуда Чонгук только что выбрался.              Врачи молчат. Чонгук тоже. Смотрит, лупит ресницами друг по другу, хватает ртом тяжёлый воздух.              — Где ты? — одними губами произносит Тэхён, и он возвращается.              Комкает одеяло пальцами правой руки, запасаясь кислородом. Собирается весь, бухаясь в собственное тело, будто действительно оборвал своё пребывание в нигде. Где-то там — точке, которой даже определения не придумать.              — Чон Чонгук. Двадцать восемь лет. Я в Кёнджу, если ничего не изменилось. Строитель, — мямлит он, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Я, кажется… хотел кота.              На точёном лице всплывает улыбка; вспыхивает как пожар,, разгорается в лесу эмоций смешком, заполоняя всё вокруг и переходя в откровенный хохот. В карих глазах — слёзы, имеющие власть над огнём, Чонгук видит, но пламя радости горит слишком сильно, чтобы угаснуть. Удушающий ком подступает к горлу, тиканья часов больше не слышно — лишь сердцебиение отмеряет происходящее. Вокруг снуют врачи; подтверждают местоположение, утверждают дату, которую Чонгук идентифицирует как «шесть дней с той, что он сам видел на календаре»; вытаскивают капельницу из руки; что-то говорят Тэхёну, но они оба не реагируют. Не смеют разорвать зрительный контакт, который был недоступен катастрофически долго.              Мир затихает. Не исчезает полностью, не пропадает бесследно. Лишь приглушает собственные краски, оставляя их яркими пятнами в сознании Чонгука. Врачей нет, время течёт с привычной осторожностью, и в палате остаются только они вдвоём.              Навязчивая мысль скребёт под языком, напоминая о себе; напоминая о необходимости быть озвученной, но Чонгук не может собрать её воедино; не может найти слов. Он смотрит на Тэхёна, ловя отражение их настоящего, что пришло в упадок… Дёргается, с трудом приподнявшись на постели. Пришло в упадок так же, как мир из сна.              — Я прожёг твою куртку сигаретой, — тихо произносит Тэхён.              Чонгук пытается помотать головой. Распахивает губы, но молчит. Не может собраться. Между ними несколько метров, но он ощущает это как пропасть, которую не преодолеть. Сон настигает его, прорываясь голубоватым свечением из коридора сквозь небольшое окошко на двери. Бум-бум-бум — между ушей набатом, в грудной клетке осколками, пока в сжатых пальцах фантомно расплывается тепло тела, что никогда не было в его руках в действительности.              Сквозняк тянется в пространстве жалких метров. Он ворошит воздух, позволяет колебаниям быть, и в покачиваниях реальности Чонгук словно наяву видит свои желания, своё отчаяние.              — Прости, что тебе пришлось приехать, — сглатывая колючий ком, произносит он и тут же пугается собственного голоса. Обречённый, нервный.              Чонгук в себе не больше десяти минут, но ему кажется, что он не в состоянии быть нормальным до сих пор. Он словно всё ещё летит по тёмному тоннелю вниз без единого шанса выжить. Тэхён здесь — и это всё, чего он хотел последние пару месяцев после того самого дня, о котором успел пожалеть слишком много раз, но это так же непостижимо, как и увиденный сон. Смутившись, он обводит взглядом комнату: пустые стены, куртка в беспорядке в самом углу дивана, где сидит Тэхён, — Чонгук торопится посмотреть на что угодно другое: тумба возле больничной койки, книга. Одна из любимых среди тех, что Тэхён постоянно перечитывает. Горло поджимается, не пропуская кислород. Что ж. Не удивительны сны, что он видел. Не удивительна другая реальность, если Тэхён читал ему вслух, как делал это когда-то.              Улёгшись на мягких бёдрах, он позволял себе вольность: скользил щекой по ткани брюк, ненавязчиво касаясь тела; перебирал невидимые нити пальцами, из раза в раз задевая острые колени. «Случайно», «Ненамеренно» — отчаянно желая именно этого. Над ухом разлетался низкий бархатный голос, и путешествия в другие миры становились увлекательнее тут же. В сказке могли кончиться страницы, чудища могли подобраться слишком близко, но в гранях тёплой гостиной Чонгук боролся со своими собственными, не в силах определиться — какие выглядели ужаснее. Он впитывал буквы, произнесённые любимым голосом, вдыхал аромат одеколона, смешанного с привкусом сигарет, а рассказ снова стремился к тому месту, где Алиса застала обмен чашками за столом для чаепития.       

Поздно.

             — Ты так и не убрал меня из своих экстренных контактов… — говорит Тэхён, пропуская в свой тон тягучую мягкость.              Совсем забыл об этом. Не было времени, возможности, шанса. Желания. Последнее особенно явно пульсирует на краю голосовых связок, но Чонгук лишь пожимает плечами в неопределённости, отводя взгляд в сторону на долю секунды.              — Я рад, что… смог помочь. — Тэхён повторяет его жест, но не отворачивается. И без того лёгкая улыбка ломается. — Ты совершенно не умеешь заботиться о себе.              И Чонгук бы соврал, если бы произнёс вслух хоть что-то из их общего прошлого. Я думаю… ты просто путаешь дружбу и любовь. Ты слишком привык жалеть меня, вот и… ошибаешься. Сейчас он отчётливо видит каждую неиспользованную возможность. Вкус чужих губ до сих пор сияет на его собственных, но он не может сравнить это с реальностью, потому что ни разу не позволил себе разбиться здесь. Он сломан. Его левая рука загипсована в локте, на правой яркий след от капельниц, которых было явно много, голова гудит, а зрение кажется слегка заплывшим — вероятно, его веки опухли от синяков, но он не может убедиться в этом воочию.              — Ты приехал сразу? — спрашивает он, но в ответ видит только отрицательное мотание головой и опускает подбородок, утыкаясь взглядом в ткань одеяла.              Тишина заполняет пространство между ними, вокруг, повсюду. Пронзает внутренности, смакует волнение, словно голодный зверь. Эта тишина знакома и изучена — она ест их не впервые. Страшно посмотреть снова. Страшно увидеть реакцию Тэхёна, который стал свидетелем того, как он в итоге разбился о собственные опасения и непринятие. Страшно смотреть на того, кто заставил его уйти.       

Ты ничего не позволяешь себе. Мне тоже. Ты рушишься, Чонгук. А я лежу под обломками.

             Он помнит тот разговор. Последний. Помнит, как решителен был Тэхён, как не мог понять и грамма того, что говорил Чонгук. Не мог влезть в его шкуру, чтобы осознать — он мечтал о нём. До скрежета челюстей, до изнеможения, до судорог. Чонгук мечтал о нём с тех пор, как увидел впервые ещё в университете.              Это не реалистичная мечта, потому что Чонгук никогда не чувствовал себя достойным. Это глупая мечта, потому что он знал, чем бы она закончилась — не знал только сроков, когда Тэхён поймёт, что ошибся. Это болезненная мечта, потому что всё ещё греется в его сознании. Она бессмысленна, потому что он ни разу не озвучил её вслух, прежде чем Тэхён сказал ему уйти.              — Они смогли связаться со мной только на третий день. Так что я тут только половину срока. — Тэхён не просит посмотреть на него, но Чонгук отлично дорисовывает в воображении его мимику. Разбитое печалью лицо, где в трещинах множится сожаление. — Ты всё ещё работаешь там, где тебе бы не стоило…              Злость поднимается из недр грудной клетки, спешит к горлу, чтобы вылиться наружу. Чонгук вскидывает подбородок, соединяя свой взгляд с чужим. Яд копится на кончике языка, и ему хочется сказать так много. Хочется вскочить с койки, вцепиться в широкий разлёт плеч, встряхнуть Тэхёна, выплеснуть всё прямо ему в лицо.              Всё.              «Ты никогда не знал, что говорили о тебе за спиной из-за меня!», «Ты ни разу не задумался о том, какой удар по тебе нанесёт то, что у меня ничего нет», «Ты не знаешь, что значило любить тебя, когда я не заслуживал даже секунды твоего внимания!», «Ты был моим лучшим другом», — но Чонгук молчит. Только сверлит Тэхёна взглядом, пропуская воздух в лёгкие отрывистыми толчками.       

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы разрешить мне любить тебя, Чонгук?

— А ты когда-нибудь любил меня по-настоящему, а не из жалости?

      Вопросы, которые остались неотвеченными в прошлом, никуда не исчезли, и Чонгук отлично копирует реакцию собственного тела, перенося её в настоящее. Сердце колошматит о свод рёбер, ладони потеют — он комкает простынь и вытирает загипсованную руку. Их разделяют ничтожные метры, но пропасть растягивает пасть между больничной койкой и диваном. Ярость угасает постепенно, и, совершенно противоречиво, Чонгук хочет расплыться в улыбке, глядя на Тэхёна, вдыхая табачный запах, осевший в стенах палаты. Он не позволяет себе показать этого.              Он помнит, как темнота квартиры поглотила силуэт Тэхёна, словно забрала его сразу же. Помнит, как спортивная сумка оттягивала руку вниз тяжестью принятого решения. Помнит боль в глазах любви.       

Разве тебе нужно об этом спрашивать?

             Память подбрасывает худшие моменты, пока реальность дарит надежду.       

Я не могу быть твоим другом, Чонгук. Видимо, всего остального тоже не могу.

             — Они выпишут тебя через неделю. Домашний уход и всё такое. Но в Сеуле нужно будет повторить МРТ. Тебе очень повезло, Чонгук.              — Домашний уход, — усмехается он. Ещё бы у него был приличный дом, который хоть немного соответствовал бы нормальному существованию.              Тэхён поднимается с дивана, натягивая его куртку. Грязную, стёртую временем, прохудившуюся. Ту, что инородно смотрится на нём. Он молча движется к выходу из палаты, очевидно, чтобы получить свою порцию никотина, но в дверях, всё же, оборачивается.              — Я заберу тебя в Сеул. К себе.              Почему? Но он не успевает спросить — Тэхён выходит, не давая ему возможности.              Чонгук смотрит на закрывшуюся дверь. Ошарашенный, сбитый с толку, всё ещё не пришедший в себя. Воздуха словно стало чертовски мало, и он задыхается, глотая мираж. Он чувствует, как дрожит, — тихая надежда просачивается в травмированное тело, наполняя его чем-то светлым. Чем-то, чего он не чувствовал два месяца.              Он сбежал из Сеула на следующий же день…       Переночевал в последний раз в кошивоне и принял предложение о работе в другом городе, отрезая вероятность случайной встречи.              Всё.              Чонгук смотрит на дверь больничной палаты, но он не здесь и не сейчас. Он там — в прошлом. В совместных завтраках, которых всегда было недостаточно; в навязчивых попытках Тэхёна приблизить жизнь Чонгука к норме; в тёмных вечерах в просторной гостиной, где сказки лились в его разум, лишний раз напоминая, что такого не бывает. Я заберу тебя. И он борется с самим собой, протестуя, но не знает против чего именно. Против заботы? Против вовлечения Тэхёна? Против того, чтобы поверить, что тот действительно хочет сделать это для него?              — Чёрт, почему я просто не поменял больничную карту… — шипит он себе под нос, запрокинув голову и прикрыв глаза ладонью.              Он знает. Знает, что бежал из города, как последний трус, потому что поверить в слова Тэхёна всегда было сложно. Знает, как жестоки были люди, которые говорили о разности их положений с самого университета, куда ему посчастливилось попасть. Знает, что никогда бы не смог вытащить наружу собственные признания и произнести их вслух. Нереальность окутывала Чонгука так долго… У него не было социального статуса, связей, хорошей репутации, семьи. Бэгён пуст, и эта пустота давила слишком сильно, чтобы позволить ей раздавить не только себя. Чонгук знает, почему не сменил данные больничной карты. Почему бежал так поспешно; почему работал до потери пульса, лишь бы не мучиться в желании вернуться и умолять. Бесполезно. «Сирота» чёрной печатью на всей судьбе в противовес Тэхёну, чей отец владел целой корпорацией. Бесполезно, когда Тэхён сказал ему уйти. Бесполезно, когда он сам оказался прав, и жалость не могла приравняться к тому чувству, что испытывал Чонгук. Бесполезно, потому что они были лучшими друзьями и Тэхён просто запутался.              Он щурится, с надеждой глядя на дверь. Я заберу тебя к себе. Но Чонгук не чувствует в этих словах жалости.              Он перебирает пальцами пустой воздух и зачем-то вспоминает тепло, которое дарила ладонь Тэхёна в его собственной, когда они бежали за автобусом. Вспоминает, как они делили курицу после его поздних смен в продуктовом; как Тэхён из раза в раз придумывал причины, почему боится спать один в огромной квартире и ему нужна компания; вспоминает слишком широкие жесты в предложениях по поиску работы, покупке одежды, оплаты кредита за учёбу на архитектурном. Вспоминает тепло родной кожи, когда до отвратительного пугающе пробирался в спальню Тэхёна, чтобы выключить свет на тумбочке у его постели, и оставлял мягкий поцелуй на щеке. Тайно, несущественно, но на самом деле это было слишком очевидно важным для Чонгука. Единственным, что он мог позволить себе, не веря, что Тэхён разрешил бы сделать нечто бо́льшее из ответных чувств, а не просто потому, что готов был дать ему всё, что бы он ни попросил. Вспоминает остроту коленей, когда лежал на них, вслушиваясь в бурчащий голос; вспоминает, сколько раз почти ввязывался в драки из-за Тэхёна и о чём тот так и не узнал. Чонгук так и не стал кем-то бо́льшим для него, но вычеркнуть его до конца тоже не смог.              Эгоистичная его часть вопит и требует, чтобы Чонгук не противился. Молит о том, чтобы он просто кивнул, позволив Тэхёну позаботиться о себе. Скулит, чтобы он посмотрел внимательнее — затянувшийся сон снова вылезает на поверхность. Ты — мой выбор. Но он не может сделать его в реальности, потому что ни разу не заслужил этой возможности. Его честная часть зудит под нёбом, напоминая, что Чонгук избегал признания слишком долго. И если допустить, что Тэхён никогда не шёл на поводу жалости к другу, то всё становится только хуже — он причинил ему боль, не поверив в искренность чувств. Голова гудит под натиском миллиарда эмоций, и он сгибается пополам, не в силах совладать с ними.              Он сказал много ужасных вещей — пожалел о каждой.       

Прекрати лезть в мои дела, Тэхён.

Я не стану пользоваться твоей страховкой или твоими деньгами, потому что мне не нужны эти подачки.

Дождись момента, когда твои родители позовут тебя на очередной званый ужин, чтобы ты женился, и не забивай мне голову чушью, в которую сам не веришь!

      Чонгук тонет в чувстве вины без шанса выплыть. Пузыри воздуха лопаются над ним, забирая последнюю возможность на полноценный вздох. Он разбит уже два месяца, с тех пор как за ним захлопнулась дверь квартиры, что стала свидетельницей конца их «дружбы».              Что ж…              Он сбегал в тяжёлый физический труд, выматывал себя на стройках, травмировался из-за собственной неуклюжести. Тэхён не раз говорил ему о том, что эта работа не для него, что необходимость расплатиться за учёбу не может быть важнее здоровья, что Чонгук неуклюж, но усталость, обнимающая тело после затяжных смен, была убедительнее. Два месяца Чонгук не имел даже шанса подумать о геометричных губах, искривлённых грустью. Два месяца он довольствовался ссадинами, лёгкими растяжениями и неудачными падениями в процессе работы. Это впервые дошло до черепно-мозговой в комплекте со сломанной рукой и бессознательным состоянием длинной в шесть дней. Тишина в телефоне только подтвердила мысль о том, что Тэхён не любил его больше, чем друга. Что тот ошибался.       

Ты измождаешь себя. Не даёшь мне помочь тебе. Считаешь себя прокажённым. Я вышел из шкафа, Чонгук. Меня не осуждают за мой выбор, но ты словно меня не слышишь. Если ты не хочешь быть со мной — это нормально, я пойму, но ты… боже мой… я же вижу, что ты хочешь! Но если ты считаешь, что это дружба, если ты не веришь ничему из того, что я говорю — я умываю руки. Это слишком. Это годы, Чонгук. Годы, когда ты не видишь дальше своей собственной боли и не позволяешь облегчить её.

             Сон соединяется с прошлым, выглядит насмешкой. Тэхён требовал от него верного ответа, и всё, что хотел дать ему Чонгук — себя. Реальность поступает с ним хуже, приводя человека, которого он любил на развалины, словно этот Тэхён действительно нуждался в том, чтобы выбор состоялся.              — Почему ты сидишь? — Дверь закрывается с внутренней стороны, Тэхён хмурится, стягивая с плеч его куртку, и снова бросает её небрежным комом. — Тебе что-то нужно?              — Ты хочешь забрать меня в свою квартиру? — Чонгук осекается, но проглатывает страх, что уже рвётся следом. — Почему?              Тэхён со скрипом подтаскивает стул к койке, стремится ближе, и Чонгуку хочется вжаться в постель, оградить его от себя — Тэхён всё ещё куда лучше, чем он сам.              — А у тебя есть другие варианты? — Он садится и устраивает локти на краю матраса, сцепив пальцы под подбородком. Тэхён смотрит на него, ждёт ответа, но не даёт слишком много времени, продолжая: — Тебе нужен уход, Чонгук. Твои друзья не видели тебя уже два месяца, с тех пор как мы… Ты знаешь. И они вряд ли смогут присматривать за тобой. Ты не можешь просто быть один и надеяться, что всё рассосётся само по себе. — Он назидает, а Чонгук неосознанно кривит губы, замечая это только по тяжёлому вздоху Тэхёна, который прикрывает веки, словно борется с чем-то внутри себя. — Я не смогу спокойно спать, зная, что не сделал этого. Если тебе станет легче — считай это моим эгоистичным желанием быть хорошим.              И этого недостаточно. Не когда в голове бешеной вереницей проносятся редкие разговоры о чувствах Тэхёна, которые Чонгук отрицал. Не тогда, когда Чонгук так ни разу и не сказал вслух о том, что влюблён, будучи занятым тем, чтобы отговорить Тэхёна притворяться, будто он испытывает то же чувство.              — Не трать время на лишние размышления, ладно?.. — произносит Тэхён, заглядывая в его глаза снизу вверх.              Только он не знает, что у них больше нет времени. Оно ушло, кончилось. Обиделось. Умерло. Чонгук словно вновь окружён пепелищем выцветшего нереального мира из сна. Разница лишь в том, что там у него был Тэхён. Мотая головой, он чувствует, как разрушение проходит сквозь него — сейчас Тэхён тоже рядом. От натиска мыслей хочется сгорбиться, стать меньше. Будто ничего не поменялось, и это почти так. Для него самого. Тепло всё ещё бьётся в груди, даже спустя два месяца. Чонгук смотрит на взъерошенные зимним ветром волосы, жаждет прикоснуться к ним, зарыться пальцами в светлые пряди… Но не может.              — Ты помнишь, как всё произошло? — спрашивает Тэхён. Чонгук вздрагивает. Ему сложно отделить мысли от того, что происходит здесь и сейчас, и он не понимает, о чём вопрос, но ему помогают. — Ты помнишь землетрясение?              — Не совсем. Только как падал… — Кажется, он падает до сих пор. Проваливается вниз, затем «падает» вверх, исчезает в небе, появляется вновь. Что-то тянет его в иллюзию, и он склонен думать, что дело в поцелуе, который обрушил всё.              Чонгук мог бы остаться по ту сторону. Он хотел бы.              — Врач сказал, что ты удачно упал. Не повредил основание черепа или что-то в этом духе. — Тэхён кивает самому себе, а Чонгук не может перестать смотреть на его губы, проклиная себя за то, что подумал о прошедшем сне. Мягкие. Наверняка искусанные от волнения.              Он сжимает одеяло пальцами — Тэхён продолжает говорить о назначениях и прогнозах медиков. Что-то бесполезное… Чонгук выхватывает лишь: повезло, легко отделался, требуется подтверждение, что приход в сознание прошёл хорошо, но это завтра. Ему кажется, что он просто спал слишком глубоко. Кажется, что он спит до сих пор, потому что всё ещё трудно поверить, что Тэхён снова так близко; что его собственные чувства с каждой секундой становятся лишь громче, потому что осадок сна сильнее. Он отчётливо ощущает потерю, страх, одиночество — словно ретроспективный кинопоказ, сатирический спектакль с обнажением его пороков, его неверия. Сердце стучит призывно, он почти тянет руку к бледноватому лицу, но останавливает себя, напоминая о правилах, о правах, о правильности.              Время играет против него — если оно живо, оно явно ненавидит Чонгука всем своим существом. Тэхён просит рассказать о стройке, старается поддерживать разговор, но не утомлять его; слушает о благотворительном проекте в Кёнджу, за который обещали хорошо заплатить, а теперь, наверное, Чонгук получит компенсацию… Геометричные губы снова складываются в печали, уголки тянутся вниз — Тэхён сбегает, накинув его куртку, и курит слишком долго. Достаточно, чтобы Чонгук захотел спать, но недостаточно, чтобы провалился в сон. Он не хочет даже на секунду упускать реальность, ненадолго позволяя себе поверить, что, может быть… Может, это он был тем, кто ошибся. Его самая сильная любовь здесь, и он не хочет тешить свои бесплотные надежды, но весь собирается, когда дверь открывается вновь.              — Там холодно? — спрашивает Чонгук, задумчиво глядя в окно. Там темнота, снег, поздний вечер. Он смотрит в никуда, чувствует себя в нигде, но Тэхён справляется с ситуацией лучше.              — У тебя тёплая куртка. Теплее моего пальто.              Почему-то приятно. Всего лишь изношенная вещь, но он рад, что смог быть полезен Тэхёну хотя бы в этом. Тот снова садится возле койки и берёт его ладонь в плен. Молчит, просто смотрит, затем выдыхает и пересаживается на диван.              Чонгуку сложно разобраться в хитросплетении знаков и сигналов, он боится самого себя, своих пустых мечтаний. Он до сих пор с трудом допускает мысли о том, что Тэхён правда любил его, а теперь это, наверное, даже не имеет значения.              — Уже поздно, — шепчет он, глядя в сторону дивана, но никуда конкретно. — Ты снял номер в Кёнджу?              Кивок.       Ему пора.       Время вышло.              Тэхён аккуратно складывает куртку Чонгука, взбивает её, перекладывает. Нервничает. Он поднимается, чтобы надеть длинное пальто, которое подходит ему куда больше, но Чонгуку впервые кажется неправильным этот лоск. У Тэхёна достаточно денег, но почему-то так приятно видеть его в своей одежде, которая наверняка пропиталась запахом пепла. Всего на секунду Чонгук позволяет себе мысль: «А что, если бы я признался, когда была возможность?», но только морщится.              — Разреши мне помочь, Чонгук. — Тэхён возвращает его в прошлое, где он запрещал заботиться о себе. Снова подходит ближе. — Сейчас… хорошо? Ты всегда был против, но хотя бы сейчас.              Что-то в груди стремится навстречу, и Чонгук не отдаёт себе отчёт, когда молчаливо кивает. Просто хочет увидеть лёгкую улыбку на геометричных губах, хочет позволить себе эту слабость. Очнувшись, он так хочет… позволить себе мечту, обдумать которую никогда не было времени. Ту, в которой он так и не смог утонуть даже в собственной голове, пока удар не стал физическим.              Он любуется Тэхёном. Снова мысленно зарывается в его волосы. Наблюдает, как тот отступает к выходу из палаты, запахивая пальто; как исчезает с простым обещанием: «Я приду завтра».              Пустота сжимается вокруг.       Требуется немного времени, чтобы укутаться в тонкое одеяло, потеряться в лабиринте минут, отвлечься на вечерний обход медсестры, и провалиться. Прикрыв веки, Чонгук снова падает вверх. Ветер сдувает волосы, одежда всё та же — больничная, но ему наплевать. В глубине души, он надеется, что попадёт в тот же самый сон в нужное время. Хотя бы там он может сказать то, что так и не озвучил в реальности, где это уже не имеет смысла. Он рушится. Осматривает свои ладони, что ловят быстротечный воздух, но они стираются словно пепел. Сердце участвует в гонке, звучит нарочито громко. Бум-бум-бум. Он бы хотел заткнуть уши, но глубокие удары становятся только сокрушительнее.              Бум.              Он падает. Распахивает веки…              Чонгук с трудом помещается в коробку, в которой оказался. Тесно. Стены давят на него, пока вокруг раздаётся его собственный голос. Осуждающий, обличающий, грозный. Но слова протыкают его хуже тона: о том, как мелочен он был; как испуган; слеп. Чонгук знает, что спит — угадывает по второму голосу, оседающем любимыми нотами. Тэхён с ним в коробке, и в отличие от Чонгука он просит озвучить то, что было сказано в Стране Чудес.              Я всегда искал только тебя.       Я хочу принадлежать тебе.       

***

             Чонгук собирает себя по кусочкам, латая отрезками памяти. Постепенно. Неделя тянется не как время — она вязкая пауза между вдохом и выдохом, гудящий шум сквозь толщу ватного воздуха. Он привыкает держать приборы, хотя пальцы дрожат; делает пару шагов по палате, будто по зыбкой земле, и каждый раз ждёт, что она провалится. Мир кажется излишне плотным, больничные стены давят, простыни пахнут истлевающим временем.              Тэхён появляется утром и исчезает вечером. Сидит у окна, когда врачи заставляют Чонгука проходить тесты на координацию, не вмешивается, просто смотрит. Иногда он что-то пишет в телефоне, иногда курит на улице слишком долго, а запах табака преследует его даже в палате, напоминая, что реальность всё ещё рядом, что она не растворилась.              По ночам, оставшись в одиночестве, Чонгук позволяет себе подумать о том, чего не успел сделать во сне. Вытаскивает из себя горящее чувство, ощущая, как к ушам катятся слёзы — он разрешает себе мечтать, но не привязывается к образам, сложившимся в Стране Чудес; он заставляет себя подумать об искренности и извинениях.              Наутро Тэхён приходит снова. Его взгляды всё мягче, осторожность стирается из подтона голоса, но их разговоры короткие.              — Как спал?       — Без приключений.       — Хорошо.              Чонгук не говорит, что ему снится лестница из строительных лесов, уходящая в небо, и тень, что зовёт его по имени. Не говорит, что иногда ему кажется, будто стоит лишь моргнуть — и всё станет зеркальным лабиринтом, в котором невозможно понять, выдумка или реальность смотрят на него.              Он запоминает мелочи. Как Тэхён оставляет на тумбе картонный стакан с горячим шоколадом. Как прикрывает окно, чтобы не дуло. Как смеётся — тихо, будто случайно. Как читает вслух книгу, ту самую, что Чонгук видел в первый день. Он напоминает себе о забытом, ворошит прошлое, которое никуда не ушло, не оставило его. Чонгук вспоминает о том, что означало для него любить Тэхёна. Каково это было. Потому что это есть до сих пор. Но позволить себе испытывать чувство — словно закрыть глаза на причинённую боль.              На шестой день врач ставит подпись на бумагах, говорит о выписке, и воздух вокруг будто становится легче. Чонгук стоит у двери, неловко держит сумку с вещами, которую ему привезли другие строители, а Тэхён рядом — в своей куртке, которая раздражает только потому, что не принадлежит Чонгуку.              — Ты готов? — спрашивает Тэхён, а в ответ получает неуверенный кивок.              Он не готов, конечно. Но выходит.              Небо над Кёнджу серое, как бетон, и пахнет снегопадом. Машина припаркована у входа, и дорога в Сеул кажется обратным путём по той самой кроличьей норе, где всё начинается заново. Только теперь он помнит каждую деталь: табачный след на пальцах Тэхёна, тяжесть света, отражённого в его глазах, и собственный шрам на лбу — как доказательство, что сон всё же закончился. Он думает, что досконально помнит дом, где появлялся слишком часто, но реальность щёлкает его по носу. До него ещё надо добраться.              Усевшись на переднем сиденье, Чонгук вертится. Пытается пристегнуть ремень безопасности, пока Тэхён обходит капот, но гипс на левой руке не позволяет ему позаботиться о себе самостоятельно. Он тянется правой рукой за плечо, пробует. Хлопок двери не привлекает его внимание — Чонгук сосредоточен. Сжимает губы в упорстве, злится, пыхтит. Он почти стонет в разочаровании, когда знакомый аромат окатывает его волной.              — Не дёргайся. — Тэхён перегибается через него и, не колеблясь, вытягивает ремень безопасности. Длинные пальцы совершают монотонные действия. Отточено. Быстро. Будто нарочито бесчувственно. — Вот и всё. Поехали?              На секунду становится трудно дышать. Лимонный одеколон, смешанный с запахом табака, сквозит по салону, отбрасывает в воспоминания куда ярче, чем это могло быть в пределах палаты, где расстояние вырисовывалось само по себе.              — Спасибо.              Теперь кивает Тэхён. Утверждает, что Чонгук может поспать в пути; что он разбудит его, когда они доедут; что поможет. И Чонгук сдерживает себя от возражений. В салоне тепло, чуть жарче, чем нужно; воздух густой, пропитанный знакомыми нотами, и ему трудно сосредоточиться хоть на чём-то, когда мысли скачут от одной к другой: как жил Тэхён эти два месяца, чем занимался, как продвигается его работа, познакомился ли он с кем-то новым… Последний вопрос особенно ярко стучит в голове Чонгука, пугая его. Реальность смазывается — он разрешил себе вспоминать, что значит любить Тэхёна, но он не чувствует себя готовым, если… Если ему придётся разбиться, если все прошлые опасения вдруг станут правдой, если Тэхён вычеркнул его.              Тишина обволакивает настоящее. Тихая музыка льётся из динамиков, сменяется неспешно с каждым намотанным километром дороги, пока Чонгук пялится в окно, не смея посмотреть налево. Он знает, что найдёт там, но совершенно не знает, что говорить. Два месяца нарисовали препятствия, которые сложно преодолеть, но Тэхён был и остаётся тем, кто заботился о нём. Тем, кто несмотря ни на что приехал в Кёнджу. Кто звал его; протягивал руку; просил позволить помочь. На полдороги, почти доведя себя до сумасшествия, Чонгук поворачивается.              Тэхён держит руль двумя руками — всегда так делал, но сейчас в этом есть что-то другое — будто он сжимает его крепче, чем нужно. Пальцы бледнеют от напряжения, и Чонгук замечает это, почти спрашивая, всё ли в порядке, но прикусывает язык. Тишина на протяжении двух часов говорит громче, чем он. Возможно, ему стоит молчать. Вместо этого он вспоминает дом Тэхёна, в который возвращается снова, но теперь для этого нет предлогов.              Он думает об электрическом камине, о мягкости ковра, о коллекции фигурок из аниме на полке, о кабинете Тэхёна, где большую часть пространства занимают ткани разных образцов. Чонгук смотрит на чёткий профиль, ловит поджатые губы взглядом и не может разобраться в том, что происходит в чужих мыслях, доступ к которым он потерял.              — Может, хочешь пить? — Секундное внимание выбивает почву из-под ног. Тэхён устанавливает зрительный контакт, но тут же возвращается к дороге. Однако этого мига достаточно, чтобы увидеть в глубине карей бездны нечто… волнение. — В двери есть бутылка воды, я могу открыть.              — Спасибо. — Чонгук не отнекивается, не спорит. Он тянется к искомому, нуждаясь в том, чтобы запить предчувствие, что может обманывать его. — Я справлюсь, но спасибо.              Прежде чем схватиться за горлышко бутылки, зажатой между коленей, Чонгук ведётся на порыв. Протягивает руку влево, смотрит неотрывно. Опустив ладонь на тонкое запястье, старается не давить, чтобы не отвлекать от дороги — он лишь слегка сжимает его, повторяя: «Спасибо, что приехал за мной, Тэхён».              Он знает, что тот мог бы ответить, — не за что; не стоит внимания; я не могу поступить иначе. Но Тэхён только закусывает губу, отправляя молчаливый кивок в пространство. Хочется слышать его голос — пробуждение от сна разворошило все оставленные чувства. Хочется говорить, слушать, впитывать, но на секунду кажется, что Чонгук потерял эту привилегию. У него всё ещё ничего нет; он едет в квартиру, которая когда-то хранила следы совместных дней; он пуст и одновременно с этим наполнен до отказа. Чувствами, сожалениями, надеждами. Эмоции, настигнувшие его в затяжном сне, ощущаются слишком ярко — Чонгук смакует их понемногу, растянув вот уже на неделю, а впереди ещё сколько-то дней, пока ему не скажут уходить. Снова. Он не хочет. Хочет попробовать иную сторону. Хочет поверить.              Я не говорю, что буду содержать тебя, Чонгук. У меня нет кинка на сахарного папочку и его детку, но я могу помочь, хочу помочь. Ты просто можешь больше, чем сам думаешь. В конце концов, ты был одним из лучших на курсе. И до тех пор, пока ты этого не поймёшь — я могу быть рядом, чтобы напомнить тебе об этом.              Отвернувшись к окну, Чонгук проматывает в голове всё сказанное Тэхёном когда-то, концентрируясь не только на том дне, когда всё кончилось. Он смотрит иначе на каждое предложение, на каждый всплеск — где-то там, в прошлом, он упустил что-то, к чему так отчаянно взывало его собственное подсознание. Нельзя пропустить это снова, Время не вечно. Чонгук успел ощутить это.              Тепло в салоне обволакивает его, пока за окном начинается снег. Буря в душе отложена, он согревается присутствием, лимонным запахом, смешанным с табаком, размеренным мычанием Тэхёна под нос, когда по радио на низкой громкости начинает играть его любимая песня. Сложно поймать момент, когда сонливость разваливает его на части. Одной он всё ещё поглощает реальность: запахи, звуки, мягкие повороты, которые совершает автомобиль; другой — проваливается в новый сон, где нет ни капли причудливости, но он спокойный. Умиротворительно баюкающий. В нём солнце оставляет свои отпечатки на его лице, чертя путь от щеки к щеке, через мост носа, а Тэхён следует за каждым из них. Ты так долго делал вид, что у тебя ничего нет. И во сне у него определённо есть всё, чего он хочет.              Мягкость прикосновения манит. Длинные пальцы невесомо касаются его скулы, прокладывают путь до линии челюсти и обратно — к волосам, зарываются в них, отбрасывают прочь. Чонгук чувствует жар касаний, чувствует их реалистичность. Нахмурившись, не желая стирать этот сон, он ощущает финальный «мазок» пальцев на шее, почти под курткой, и распахивает веки.              Он в куртке только здесь. Только в настоящем. Сердце скачет в груди, умоляя его сосредоточиться. Повернувшись, Чонгук почти готов столкнуться с неловкой улыбкой, пойманного с поличным Тэхёна, но… Обе его руки на руле, взгляд устремлён вперёд. Невозмутим, собран. Дереализация бьёт по вискам, разрывает голову изнутри. Он сглатывает, снова схватив бутылку с водой.              — Я уснул, — осипшим голосом говорит Чонгук, с трудом раскрутив крышку. — Надеюсь, я не храпел…              — Всё хорошо.              Тэхён звучит натянуто. Звучит так, что Чонгук щурится, уже неуверенный в том, что касания приснились ему. Он пьёт, не отрывая взгляда от человека, которого знает, что любит, но не знает, есть ли это внутри другой грудной клетки.              Он хочет выяснить.              Всё ещё хочет стать для него кем-то, кто мог бы стоять рядом заслуженно, но сейчас достижения и регалии во имя любви отступают на задний план. Слои его мечтаний многогранны, но одно горячим осознанием ошпаривает его особенно ярко.              — Тебе помочь вылезти? — внезапно спрашивает Тэхён, припарковавшись, и это заставляет Чонгука отвлечься, посмотреть вокруг.              Горло спирает на мгновенье — за окном та самая многоэтажка, где он был слишком часто, чтобы забыть. Он не заметил пути, времени, пропустил повороты, дрейфуя во сне, но они здесь. На месте. Чонгук мотает головой, не в силах подпустить Тэхёна к себе прямо сейчас — всего много: воспоминаний, эмоций, паники. Он рывком отстёгивает ремень, спешит выбраться на улицу, словно заворожённый смотрит наверх. Туда, откуда Тэхён наверняка не раз наблюдал за ним, как за крошечной точкой. Снег падает на щёки, но Чонгуку плевать. Он стоит, задрав голову, точно зная, какое окно нужное, даже если не видит его чётко из-за очевидного расстояния. Пульс ускоряется, лимонный одеколон снова в пределах досягаемости, и он пропитался им полностью, ощущает запах от куртки, от кожи, от самого себя, но не хочет смывать ни грамма.              — Пойдём. — Тэхён мягко обхватывает локоть не загипсованной руки, ведёт его через насыпанные сугробы, не даёт даже возможности упасть. А Чонгук может сосредоточиться только на месте, где их руки соприкасаются сквозь толстую ткань одежды.              Это тепло такое же, как то, которое он ощущал во сне, когда его мизинец лениво скользил по мизинцу Тэхёна в Долине — он хорошо это помнит. Словно реальность соединилась со сном, сплетаясь причудливым узором. Чонгук слепо следует за чужими движениями, ощущает, как в груди тарабанит сердце, и ничего не может поделать с тем, что совершенно не смотрит на дорогу. Она не важна, когда рядом тот, от кого он бежал два месяца.              Нажатие кнопок лифта, сигнал остановки, шаги — всё смазывается в единый набросок, до которого ему нет дела, но когда Чонгук видит дверь квартиры, он останавливается. Ладонь Тэхёна исчезает с его локтя, опора испаряется. Он смотрит вперёд, и внезапная смелость тащит из горла слова.              — И всё-таки… Почему ты забрал меня?              — Чонгук, — звучит, как мольба прекратить, но у Тэхёна нет возможности промолчать и сейчас. — Просто… Я не могу поступить по-другому, ладно? Давай просто пойдём домой и поедим. Просто пройди внутрь.              Его голос пропускает лёгкую дрожь, в глазах испуг, словно Чонгук развернётся и уйдёт. Словно ему есть куда идти. Словно есть хотя бы доля вероятности, что он хочет. Но Тэхён не может пробраться в его голову, не может узнать, что Чонгук висит над пропастью, и его собственные признания почти добрались до кончиков пальцев, почти сожрали его, требуя высказаться. Зрительный контакт прочно установлен между ними — Тэхён перебирает край пальто, Чонгук лишь смотрит в надежде найти причины, ответы, намёки.              — Хэй, — он улыбается, обгоняя Тэхёна на пару хромых шагов, обходит его. — Пойдём. Я очень голоден.              В попытке настроить лёгкость, он перебарщивает. Подходит к электронному замку, уверенно вводит знакомый код и пропускает мимо внимания, что он не поменялся, но обмирает, когда, подволакивая ногу, проходит в коридор. Горло поджимается от окативших его запахов: корица, древесина, лимонный одеколон, впитавшийся в стены за годы использования. Чонгук не двигается, всматривается в гостиную, что торчит куском с его угла обзора, но всё там — на месте — он видит. Обрывок полки с фигурками, брошенные пушистые тапки, плед на полу. Как будто он никуда не уходил. Как будто эти два месяца — простой кошмар.              — Не торопись, — тихо говорит Тэхён, настигая его со спины.              Ладонь скользит по позвоночнику, вторая присоединяется следом — они обе тянутся к плечам, чтобы снять с Чонгука пуховик. Он вздрагивает… и ненависть к себе обрушивается камнями сверху, потому что Тэхён отшатывается. Чонгук вертелся во сне, мчался в тумане Страны Чудес, искал выход на кривых и ровных тропах, чтобы найти эти руки, контакт, близость, но теряет их, ведомый импульсами глупого тела, что не привыкло к заботе.              — Снимай ботинки, — хрипло произносит Тэхён, протискиваясь в глубь квартиры. — Я принесу тапки и найду тебе что-нибудь тёплое переодеться. Проходи в свою… гостевую комнату.              Грусть в голосе очевидна, и Чонгук ударил бы себя, если бы мог, однако привычка вырабатывалась годами. Он наклоняется, с трудом развязывает шнурки, но гравитация против его самостоятельности — тянет вниз, гипс лишь мешает. Чонгук шипит, едва удерживая равновесие.              Тэхён появляется рядом в ту же секунду.              Слишком близко.              — Дай. — Осторожно, он вытягивает его вверх, позволяет наследить по идеально чистому полу, пока ведёт Чонгука к пуфику.              Скольжение вниз — Чонгук сидит, Тэхён тоже, но на корточках прямо перед ним. Пульс скачет в припадке, пока он смотрит на него, а Тэхён аккуратно берёт сначала одну ногу, потом вторую и мягко стягивает с него ботинки.              Как будто это нормально.       Как будто он делал это сотни раз.       Как будто Чонгук никогда его не отталкивал.       И эта мысль бьёт сильнее, чем любой удар по голове.              — Спасибо, — выдыхает он едва слышно. — Я бы справился…              Тэхён поднимает взгляд. Они слишком близко. Достаточно, чтобы можно было услышать, как бешено в груди надрывается сердце. Достаточно, чтобы Чонгук увидел, как Тэхён ищет что-то в его собственном взгляде.              — Ты всегда так говоришь, когда не знаешь, что ещё сказать, — тихо отвечает Тэхён, и уголок его губ тянется вверх.              Это обезоруживающий удар — Чонгуку приходится отвернуться.              — Ну… — он кашляет, пытаясь вернуть себе голос. — Разве это плохо?              — Нет. — Тэхён выпрямляется. — Это просто ты.              Он проходит в глубь квартиры и бросает через плечо:              — Переоденься в удобное. Дома холодно, не хотелось бы… — запинается, сжимая ладонь в кулак, — чтобы ты замёрз.              Чонгук смотрит на его спину, на знакомую походку, на сутулость, которую Тэхён так и не научился скрывать, когда переживает. Даёт себе пару секунд передышки и рывком поднимается. Запахи, краски, мир — всё кружится совсем близко, но он позволяет реальности поглощать его, возвращать в строй. Проходя мимо гостиной, точно помня путь по ровной тропе, он бросает взгляд на островок спокойствия: диван, мягкий ковёр, электрический камин, небольшой столик.              Его голос выдаёт его первым:              — Ты давал кому-то мою кружку?              Тэхён поворачивается, делает несколько шагов из кухни, соединённой с этим местом, и прослеживает взгляд Чонгука в точности. Вздыхает, словно проталкивает внутрь тяжесть слов, выводов, честности, пока Чонгук не решается произнести что-то ещё вслух.              — Я пью из неё.              Простой ответ. Без намёков. Без игры.              Но в груди что-то расцветает. Лепестки щекочут изнанку рёбер, пульс резко набирает темп, помогая им раскрыться полностью. Мир становится теснее. Воздух — горячее. Кожа — чувствительнее. Чонгук кивает, наращивая шаг. Сбегает со сжатой площади, не собираясь уходить насовсем, но нуждаясь в пространстве сейчас, чтобы не совершить глупостей. Тэхён не может пролезть в его мысли, но и он — тоже. Чонгук не может собрать по кусочкам прошлое, синхронизировать его с настоящим, в котором не уверен; в котором он не знает ничего о сохранившемся тепле в груди Тэхёна, но кривоватая кружка из глины, которую они сделали вместе, будто говорит громче возможных слов.              Он проходит в комнату, получая новую порцию боли, сжимающей лёгкие. Он помнит всё: шорох штор, мягкость кровати, на которой спал минимум четыре раза в неделю, прожигая стоимость аренды комнаты в другом районе, бардак на полках шкафа и тумбочки. Сейчас они пусты, следы его присутствия стёрты, но в центре застеленной постели лежит его старая изношенная толстовка на молнии, сложенная аккуратнее, чем он когда-либо складывал сам. Снимая бандаж, он подходит ближе, гладит ткань кончиками пальцев, решается сесть рядом. Хотелось бы обхватить вещь двумя руками, но левая недееспособна — он поднимает толстовку правой, притягивает ближе к лицу в надежде ощутить запах прошлого, скованного нитями. Но она пахнет не им.              Пахнет лимонным одеколоном в смеси с пеплом.              Из горла выскальзывает скулящий звук, и он чувствует себя полным придурком. Почти слабаком, трусом — он так и не рассказал ничего, не обозначил, не вымолвил ни слова. Только нюхает собственные вещи, оставленные в гонке безумия и попытки сбежать от зубов прошлого.              — Чонгук? — голос раздаётся ближе, чем должен. — Ты в порядке?              Он открывает глаза. Тэхён стоит на пороге комнаты, держа в руках полотенце и серую футболку, и Чонгук не понимает, что в нём ломается первым — выдержка или привычка отстраняться. Он подтягивает ноги на постель, сжимается, словно обороняясь от того, что хочется сказать больше всего — от извинений, которым будто не время и не место; от признаний, в которых он не уверен. Тэхён подходит ближе. Медленно, нерешительно.              — Помочь переодеться? — спрашивает он, кивая на левую руку.              Пространство между ними сгущается. Чонгук сглатывает, застигнутый врасплох; топит в глотке неуместность. Ему нужно пару мгновений на то, чтобы собраться, вернуться к выверенному сценарию, к себе. Улыбнувшись краешками губ, он поднимается на ноги и одной рукой тянет свободный свитер через голову.              — Я… сам… — Он пытается улыбнуться ещё раз. Подтвердить действиями, что в состоянии позаботиться о себе, но, глядя на свитер, обтянувший гипс, теряет уверенность. — Наверное.              Взгляды снова находят друг друга. Тэхён смотрит, почти делает шаг к нему, но на дне его глаз плещется самоконтроль — Чонгук видит это, но расшифровать послание не может.              — Просто позови, если что-то будет нужно. Или если будет больно. — Тэхён мажет по нему взглядом, опуская подбородок, но не задерживается ни на чём. Лишь пару следов тут и там, пробирающих до костей, но он уже спешит выйти из спальни. Сбежать.              Чонгук оседает. Рушится телом на постель, путаясь в сотнях мыслей. Больно уже везде. Боль проникает в клетки кожи, режет душу, воспоминания, намерения. Он даёт себе время — хватается за край пледа, лежащего поверх постельного белья, и заворачивается будто в кокон, зная только одно: за эту неделю он ещё ни разу не почувствовал удушающей жалости к себе, даже сейчас. Даже здесь.              И, возможно, всё, что он думал, никогда не было правильным ответом.              Чонгук не торопится выйти на кухню, не спешит помочь — это непривычно, но он не может собрать себя воедино. Нырнув лишь в один рукав толстовки, он меняет джинсы на спортивные штаны из собственной сумки, сиротливо стоящей в углу комнаты. Борется с урчащим желудком, потому что был честен — он голоден, а сквозь порог перемахивает запах мяса, которое готовит Тэхён. Он голоден до разговоров в том числе, но сказать сейчас о том, что сожалеет, не может. Это кажется неправильным, несвоевременным, лишним.              Он должен знать точно, что не причинит Тэхёну боли. Снова. Снова, если в прошлый раз всё было правдой; если Чонгук идиот, ведомый собственными демонами.              Он выходит спустя час. Тот превращается в ещё один в тишине, затем в ещё два под звуки фильма, который Тэхён предложил посмотреть. Следом вечер, ужин, новые головные боли. Сонливость тянет Чонгука в комнату, страх заставляет его молчать. Он почти уверен, что на завтра всё повторится до секунды. Дни складываются в череду коротких рваных моментов: утро — таблетки; обед — возвращающаяся боль в висках; вечер — попытки приноровиться принимать душ и тягучая вялость, расползающаяся по телу, словно он всё ещё не избавился от затяжного сна. Но Чонгук старается заметить каждый элемент реальности. Он смотрит, игнорируя ноющую боль в сломанной руке, мигрень, пересохшее горло.              День за днём.              Он учит распорядок. В веренице домашних дел и заботы о нём, что кажутся выверенными досконально, Тэхён закрывается в своём кабинете на несколько часов, что иногда переползают в половину дня, и работает над чем-то. Чонгук помнит, как тот рассказывал ему, что отвлекается за шитьём; помнит, что оно помогает Тэхёну держать себя в эмоциональной стабильности, и это пугает — страх того, что именно он сам выводит Тэхёна из равновесия, скребётся неуёмно, но Чонгук заставляет себя сойти с этого пути. Он уже был там — это не работает.              Когда Тэхён готовит, он больше не скрывается в спальне, старается помочь, как может: придерживает посуду, распахивает шкафчики плечом, достаёт специи правой рукой. Неуклюже, но с маниакальным упорством. Не потому что должен — потому что хочет остаться рядом чуть дольше. Он получает свою награду, смешанную с улыбками, когда изредка их пальцы соприкасаются… В процессе готовки; когда Тэхён подаёт ему кружку; когда помогает надеть куртку перед выходом к врачу. Касания короткие, незапланированные, но выбивающие воздух из груди. Те, что заставляют пространство вокруг вибрировать, фонить словно перед грозой. Чонгук продлил бы каждое мгновение, но не может сказать ни слова. Лишь впитывает моменты, отказываясь видеть в них то, что упрямо считывал когда-то.              Поездки в больницу проходят в одинаковой напряжённости. В машине тепло, но Чонгук всё равно дрожит. Собирается, держит себя в руках, но не может не повернуться — нуждается в том, чтобы заметить, как розовые следы расплёскиваются на коже Тэхёна; как тот украдкой бросает на него взгляды, когда Чонгук отворачивается к окну, но всё же следит в боковое зеркало, заглядывая в пространство позади себя. В больнице чужие руки трогают его голову, чужие голоса спрашивают о боли, о головокружении, о памяти, но он может думать только о том, что в коридоре его ждут. Ждут иначе, не так, как в Долине, где ему приходилось падать и пропадать, чтобы найти Тэхёна. Он здесь. Рядом. Ближе, чем был последние два месяца, и Чонгук никак не может понять, как обходился без этого так долго.              По ночам, когда тишина сгущается, Чонгук ворочается в попытке найти удобное положение, но не позволяет себе уснуть, пока не услышит привычный звук колёсика зажигалки. Сквозняк тянет зимний воздух по коридору, ведёт запах табака по квартире. Он может представить до деталей, как Тэхён садится на кухне, подтянув ногу к груди; как дрожит от холода из открытого окна, но не берёт плед; как поджигает сигарету. Чонгук закрывает глаза и каждую ночь вслушивается в звуки, которые вряд ли реальны: затяжка, шипение бумаги, тонкие постукивания пальцев по столешнице. Он знает эти отголоски, но не уверен, что ловит их в настоящем.              Затем окно закрывается, он засыпает, думая о крошечных касаниях, которые получил за день; о сбитом на доли секунд дыхании; о затяжных паузах в разговорах, когда они с Тэхёном случайно оказывались почти вплотную друг к другу; о замирании сердца, когда пальцы ложились на дверцу шкафа одновременно, но отдёрнуть руку означало обратить внимание на близость.              Всё это складывается в неделю, где ни один из них не говорит лишнего. Где каждое действие ведёт Чонгука словно по тонкому льду. И однажды он трескается.              Бродя в темноте сновидения, он слышит шорох. Ненавязчивый, осторожный. Чувствует, как воздух колеблется вокруг него; как чьё-то дыхание бьётся нервозностью в пространстве, но он так привык к голосам во сне, так привык хвататься за нереальность, в которой может прикоснуться к своей мечте, что не обращает внимания. Нечто вытягивает его выше, поднимает со дна подсознания, ведёт. Чонгук следует. Вновь слышит шёпот, но сегодня он произносит лишь «прости» — не зовёт его, не требует. Нахмурившись, отчаянно удерживая остатки дрёмы, Чонгук разделяет извинения на составляющие, чтобы уснуть снова. Препарирует звуки, раскладывает голос по нотам, узнавая в нём Тэхёна до мелочей.              Нечто становится настойчивее. Пульс, бьющийся в шее, будит его, почти кричит на ухо проснуться. Чонгук отползает к краю, лениво приоткрыв веки, и чувствует… Матрас прогибается под чьим-то весом, тонкий холодок отброшенного на секунду одеяла скользит по коже… Он рывком разворачивается снова. Шипит от боли в руке, напрочь забыв о гипсе, но замирает, столкнувшись с тёмным взглядом.              — Прости… — шепчет Тэхён, крепко сжимая пальцами одеяло и натягивая его выше. Он дрожит, кусая губы, и Чонгук слаб. Чертовски слаб.              — Эй, что случилось?              Тэхён молчит. Отдирает руку от одеяла, прикрывает ею глаза, трёт их. Боль разливается внутри, вытекает через край — Тэхён напуган, скован, и Чонгук не собирается сидеть в стороне. Он знает его. Знает достаточно.              — Кошмар? — спрашивает он, подползая ближе. — Давай. Всё хорошо. Ложись.              Но ничего не происходит.              Поднявшись на колени, Чонгук сбрасывает одеяло с них обоих, видит, как Тэхён морщится от холода, старается игнорировать. Ему нужно пространство. Опираясь на здоровую руку, он перемахивает через чужие ноги, меняя сторону кровати, на которой будет спать, и тянет одеяло на место. У него нет времени взвешивать свои решения; желания тоже нет. Он думал достаточно. Это не работает. Улёгшись, он тихо шипит от холода подушки, и выпрямляет правую руку.              — Давай, — повторяет он. — Ложись.              Тэхён мог бы сопротивляться, но он пришёл сам. Он мог бы отказаться, но ему это нужно — Чонгук знает.              Страх появляется только там, где ты что-то прячешь от самого себя.              — Что тебе снилось? — спрашивает Чонгук, чувствуя вес на своей руке.              Тэхён молчит. Запах никотина просачивается между ними, и, сам того не замечая, Чонгук придвигается ближе, почти полностью сгибая руку в локте. Расстояние отмеряется ударами сердца, но ему плевать, если это заметно. Ему плевать, потому что он знал каждый кошмар Тэхёна, и надеялся только, что они прекратились. По любой из причин. Наивно.              — Землетрясение. — Тихий голос льётся в уши, попадает точно в цель. И, неосознанно, Чонгук крепче сжимает пальцы на плече Тэхёна. — Мне снилось, что всё было хуже. Что ты…              — Эй… не надо. Не говори. — Он сглатывает ком, заталкивая его глубже. — Я здесь.              — Спасибо, что поехал со мной, — шепчет Тэхён, ворочаясь в изломанном объятии. — Я рад, что ты здесь. Что с тобой всё в порядке. Я… мне…              Он замолкает. Чонгук чувствует, как он подтягивает руки к лицу, закрываясь; опускает голову, чтобы рассмотреть внимательнее, но Тэхён скрылся за ширмой пальцев и всклоченных волос. В груди сжимается сердце — может быть, сейчас отличный момент, чтобы извиниться. Может быть, сейчас то самое время, чтобы наконец-то признаться; раскрыть все карты, сказать о том, как ценна каждая минута рядом; как приятно снова делить вместе завтраки… Чонгук тоже молчит. Он наблюдает, как Тэхён медленно выползает из своего кокона, поднимая голову. Бум… бум.              — Мне тебя не хватало, Чонгук.              Выдержка трещит по швам. Сквозь сжатые зубы почти вырывается жалобный скулёж. Чонгук тянет его ближе, зарываясь носом в волосы, чтобы не сказать лишнего. Не время. Холодные руки ложатся на его грудную клетку, он утопает в подобии объятия, и дышит. Дышит остатками лимонных нот, свежестью шампуня, Тэхёном.              Чонгук знает, что боится. Знает, что слаб, но спустя неделю, спустя вечность, спустя этот вечер, который закончился кошмаром в чужом сне, он почти уверен в том, что у него ещё есть возможность извиниться за свою глупость. Он на мгновение стискивает пальцы, словно позволяя себе поверить в то, что Тэхён здесь, что доверился ему достаточно, и получает подтверждение — тихое сопение, ровное дыхание, спокойствие рядом с собой. В своих руках.

***

             Он просыпается от пустоты. За окном темно, и сложно разобрать: слишком рано или же наоборот излишне поздно. Вес, прижимавший его руку к матрасу всю ночь, исчез; вторая сторона постели холодна; комната пахнет выдохшимся теплом и промёрзшим воздухом из-за приоткрытой двери… Медленно потянувшись, Чонгук садится, потирая глаза, — мышцы ноют, обе руки кажутся затёкшими до невозможности. Тэхёна не слышно… Грузно выдохнув, он скользит взглядом по спальне, пока слабая тень разочарования скребётся под рёбрами.              Тонкий след табака ведёт его на кухню, но там тоже пусто. Тик-так. Тик-так. Бросив взгляд на часы, упорно привлекающие его внимание, Чонгук отмечает, что всё же проспал бо́льшую часть дня. Он действует автоматически, погружаясь в размышления: запускает кофе-машину, вытаскивает из холодильника остатки вчерашнего чапче, разогревает его и ест почти машинально, ковыряясь палочками в лапше. Мысли разбредаются. Он всё ещё ощущает вес Тэхёна в своих руках, чувствует его дыхание на коже. Помнит, как дрожали чужие плечи; помнит произнесённое вслух…              Мне тебя не хватало.              Кофемашина щёлкает одновременно с замком двери, вынуждая Чонгука вздрогнуть. Горло стягивает недосказанностью, собственным молчанием. Тик-так; тик-так. Ему казалось, что время не подходящее, но есть ли оно у него. Ему казалось, что чувства Тэхёна — выдумка, но, что, если нет. Что, если всё ведёт к исполнению самых потаённых желаний. Надежда теплится внутри, едва не выплёскиваясь, пульс снова заходит на гоночный круг.              Тэхён появляется на пороге кухни, когда безумие заставляет Чонгука упереться ладонью в столешницу в попытке впустить воздух в лёгкие. Он поворачивается, ловит своим взглядом его, смотрит… Впитывает. Светлые волосы украшены снегом, щёки покраснели от холода, под мышкой нелепая, перекошенная маленькая ёлка. И Чонгук фыркает в попытке сдержать смех, когда замечает, что иголки осыпаются на пол. Сердце пропускает ещё один удар, когда Тэхён поднимает вторую руку, потрясывая пакетом с курочкой из кафешки неподалёку отсюда.              Неловкость сквозит в каждом движении: в том, как Тэхён осторожно проходит на кухню, оставив ёлку в углу и сменив ботинки на пушистые тапки; как распаковывает курицу, нервно кусая губы. Он мельтешит, раскрывает рот и тут же захлопывает его, так и не проронив ни звука. Чонгук наблюдает… Считывает нервозность, словно Тэхён не смог придумать, что делать со своими чувствами, вырвавшимися непредсказуемо, и заменил их действиями.              — Я… эм… подумал… Новый год скоро. Надо что-то… — Он вскидывает руку по направлению к ёлке, которая выглядит так, будто упала как минимум трижды по пути сюда и выжила только благодаря упрямству.              Чонгук расплывается в улыбке. Широкой, искренней. Той, что сам от себя не помнит уже довольно давно. Он сталкивается с чужим взглядом, не теряя приподнятых углов губ; молчит. Поедает взволнованность, как деликатес. Вопит в душе, потому что такой Тэхён дарит надежду. Его эмоции слишком громкие, и, кажется, тот и сам это понимает. Опускает глаза в пол, хватая коробку с курицей, и семенит в гостиную.              — Давай посмотрим что-нибудь? Займёмся этой чудовищной ёлкой позже. — Словно отвечая, дерево накреняется, когда он проходит мимо, и падает. — Боже, да почему… — Тэхён тяжело вздыхает, ставя её, но она сползает по стене снова, и Чонгук не может сдержать громкий смех, стремящийся наружу.              Тепло разрастается в груди, занимает всё пространство, пока он наблюдает из глубины кухни, как Тэхён борется с непослушным деревом, шипя проклятия себе под нос.              — Оставь её. — Он подходит ближе, смеётся, берёт Тэхёна в плен, переплетая их пальцы, греется. Торопится оказаться в гостиной, хочет просто сесть рядом. Вернуть соприкосновение тел хотя бы ненадолго.              Возможно, поговорить…              Чонгук ведёт их сквозь метры квартиры — пульс ютится между ладонями, придавая уверенности, взвешенности, сил. Их распорядок дня последнюю неделю рутинен, понятен и прост, но сейчас он чувствует особенную связь. Кто-то вяжет узлы вокруг их рук, обхватывает нитью локти, пришивая друг к другу — ночь воссоздала узы, которым, казалось, могло не найтись места. Бум… бум. Ладони расплетаются, Тэхён отшагивает в сторону, глядя на него с неловкостью.              Бум.              — О… Я… — Чонгук пытается подобрать слова, не зная, за что стоит оправдаться. На коже до сих пор горит след прикосновения, но за него точно не хочется. — Ты сам предложил фильм.              — Да, да-да. Просто, хотел переодеться. Включишь, ладно? Я сейчас вернусь. — Переминаясь с ноги на ногу, Тэхён улыбается скованно, но смотрит точно в глаза. Не прячется. Он всегда был смелее Чонгука, даже если казалось иначе.              Во времени легко потеряться — Чонгук овладел этим навыком в совершенстве. Он путается в минутах и часах, но точно помнит, как сумбурно взбил диванные подушки, дожидаясь возвращения «света» в комнату. Зов тикающих стрелок на стене настойчиво намекает о заботе, о пушистом пледе, который непременно должен накрыть острые колени, и, когда Чонгук нажимает на play, все звуки исчезают — он может думать только о том, как бедро Тэхёна соприкасается с его собственным. Фильм бесполезен, он готов просидеть вот так даже при выключенном электричестве. Сюжет проносится мимо под отголоски чужого дыхания, которое кажется самым важным в мире. Десять минут, полчаса — Чонгук знает, что идеальный момент настаёт сейчас, но молчит. Час, полтора, почти два в темноте вечера — «Прости меня» формируется в слоги на кончике языка, но остаётся не произнесённым. Время шепчет подсказки ему на ухо, умоляет следить за каждой секундой, чтобы не упустить ни одной, но он глух и слеп под влиянием собственного сердца. Бум-бум-бум — Тэхён слишком близко. Бум — бёдра соприкасаются под тёплой тканью. Бум — мизинец находит другой, скользит… бум — голова Тэхёна падает ему на плечо, но он не чувствует тяжести.              Дыхание комом становится в горле, не пропуская ничего вовнутрь. Ночной кошмар проносится перед глазами, как только веки прикрываются на секунду. Чонгук моргает, прогоняя собственный страх. Моргает, пытаясь вздохнуть. Моргает, стараясь не двигаться. Не спугнуть, не потревожить, не… не… не. Он не хочет лишь извиниться — хочет произнести вслух слова, выведенные болью в Стране Чудес, но теперь кошмар занимает его сторону поля, не собираясь отступать.              Сердце бьётся в припадке, подскакивая к кадыку и тут же проваливаясь вниз. Он забывает, как дышать, полностью погружаясь в здесь и сейчас; сидит ровно, впитывает тихое сопение Тэхёна, как самый сладкий отзвук реальности, но Время явно обижено на него и не даёт ему многого.              Или нет.              Тэхён сдвигается на миллиметр, освобождаясь от спокойного сна, — Чонгук напрягается. Боится выдать свой трепет, свою жажду слов, правды, но всё обрушивается на него единым фронтом, когда прохладная ладонь поднимается выше… к лицу. Длинные пальцы обхватывают щёку, прикосновение сквозит усилием. Он должен последовать за настойчивым движением, должен подчиниться. Чонгук слаб и послушен одновременно. Он поворачивается, впитывая в подкорку памяти мягкие черты лица, мелкую дрожь на прикрытых веках, лепечащие губы, но ничего не разобрать — сердце вопит слишком громко. Тэхён притягивает его ближе, дыхание отпечатывается на коже липкой сладостью, и Чонгук теперь точно знает, как ощущается сумасшествие.              — Привет, — шепчет Тэхён, проскользнув кончиками пальцев по скуле, заправив тёмные пряди за ухо. Он манит к себе, вынуждает наклониться вплотную.              Противореча рукам — его губы тёплые. Чонгук безумен. Не смеет шевелиться. Если это ошибка — он уже не готов признавать её. Тэхён сонливо мажет поцелуем щёку, зарываясь ладонью в непослушные волосы. Тянет настойчивее, приникая к уголку улыбки, но не углубляется в своих движениях. Пусть это отголоски сна, пусть не по-настоящему. Расслабленность и умиротворение сочатся из него потоками, и это равняется счастью.              Почти.              Тэхён распахивает веки. Сталкивается с Чонгуком взглядом, смотрит на собственную ладонь, спрятанную в тёмных волосах. Бум. Отшатывается тут же, и нервозность поражает воздух подобно заразе.              — Ох, чёрт!.. — выдыхает он, отползая к углу дивана. Путается в ногах, ткани, порывах, не в состоянии встать. Паника отпечатывается в мимике. — Я… я просто… боже. Я…              Тэхён мельтешит. Торопится подняться, сбрасывает с себя плед, рывком подскакивая на ноги. И, ощущая лимонные ноты повсюду, Чонгук прислушивается к настойчивым звукам в голове. Тик-так, тик-так. Идеального момента не существует и не существовало никогда — ему нужно здесь и сейчас. Тэхён делает шаг в сторону своей спальни, но он не позволяет этому произойти. Почти рухнув с дивана, Чонгук бросается в пропасть миллиметров между ними, захватывая тонкое запястье в плен. Сердце снова отмеряет секунды — он смотрит прямо на Тэхёна, не смеет замечать ничего кроме, и душа прорывается наружу. Спешит не в Долину, не в прошлое, не в мгновения ночи, когда доверие грело его сильнее тёплых полов, излучающих жар.              — Тэхён, — зовёт настойчиво, для верности потянув его на себя. — Не уходи. Не сейчас, ладно? — Чонгук смотрит в карие глаза, находя там смущение, страх, опасность. Безумный коктейль злости и чувственности, который готов пролиться непредсказуемо, но это уже неважно. Попытка усадить Тэхёна на диван не успешна, но он не намерен отпускать его. Смотрит снизу вверх, крепче перехватывая пальцы на бронзовой коже. — Давай поговорим.              Тишина открывает ему двери. Тэхён рассеянно моргает, но не произносит ни слова вслух — Чонгук забирает эту роль. Несмотря на то, как клубится в груди сожаление; несмотря на то, как рот иссушается пламенем неловкости; несмотря на то, каким несправедливым кажется сейчас не позволять Тэхёну уйти, когда сам поступил именно так. Ему снова недостаточно аргументов, мысли в голове разбредаются, но он уже пришёл ко всем нужным выводам однажды и надеется повторить это снова.              — Я не должен был поступать… так, — начинает он сквозь дерущую глотку. — Но мне всегда казалось, что ты заслуживаешь гораздо бо́льшего. У меня есть только образование, но не хорошая работа; нет завидной семьи и прочего… Есть ли смысл перечислять? — Вопрос слетает с губ, и Чонгук почти чувствует, как становится меньше, как вина сплющивает его. — Я просто не должен был быть таким. Не должен был убеждать тебя в том, что твоих чувств нет, даже если это так. Я не знаю. Просто…              — Чонгук.              Он мотает головой, пресекая попытку перебить. Крадёт время, которое копил так старательно, одновременно с этим растрачивая на ерунду.              — Просто я никогда не знал, как поверить в то, что ты хочешь всего этого. Хочешь меня. — Чонгук хмурится. Голос подводит его, пропадая на секунду, и ему жаль каждой потерянной зря. Злость просыпается в параллель. Сделав небольшой аккуратный рывок, он приближает Тэхёна на шаг к себе. Смотрит в карие глаза, обличая честность. — У меня ни черта нет, Тэхён. А правда в том, что я любил тебя так сильно, что не мог… — Он разрушает зрительный контакт, не в силах выдержать его. — Чёрт… Это эгоистично, но я просто не мог позволить себе верить в то, что ты говорил, потому что однажды ты понял бы, что всё это только дружба и ты хотел не этого, а я бы не поднялся. — Вдохи и выдохи нарушают свой порядок, блуждают в дыхательных путях. Чонгук представляет всё озвученное лишь на миг, но этого уже слишком много. Он знает, что не собрал бы собственные осколки, если бы Тэхён отверг его тогда. Он озвучивает вслух: — Это был бы нокаут. Полный. И, знаешь, самое отвратительное, что при этом всём, я продолжал думать о том, что не могу дать тебе ничего из того, что ты заслуживаешь. Ты же… — он замолкает, вновь соединяя взгляды. — Ты же потрясающий. И это я тут ошибка. Не твои чувства. Моё мнение и страх — ошибка. Я просто… просто хотел тебя всё это время. И тогда, и два месяца после того, как уехал, и сейчас…              Каряя бездна покрывается влажной рябью. Чонгук отчётливо видит, как боль поражает Тэхёна, но не может прекратить. Не может замолчать, потому что это было бы даже хуже. Он молчал достаточно. Выпустив чужое запястье из хватки, он обессиленно роняет руку на колени на пару с собственным взглядом.              — Я хотел тебя. Хочу. — Он не может больше смотреть в глаза, где когда-то видел любовь, но отталкивал её. — И я просто должен был позволить тебе решить, чего хочешь ты сам, но я не видел ни черта за собственными страхами. Вот и всё.              — Чонгук… — Тэхён подходит вплотную, но продолжает возвышаться. Кончики его носков сталкиваются с босыми ступнями.              — Нет, просто… — Чонгук перебивает и спотыкается о слова тут же. Мотнув головой, он пытается сбежать в глубину подсознания, но там заперто. Его ждут здесь. Он должен говорить, и он понижает громкость голоса в надежде спрятать накопленную слабость: — Мне жаль, что я разрушил всё; что оставил тебя в одиночестве, когда хотел быть рядом больше всего на свете…              — Я тоже, — шепчет Тэхён, делая ещё один «шаг», и протягивает руку вперёд.              Мягкие поглаживания должны были успокоить; перебирание волос — отвлечь.              — Но ты выбрал себя, и это правильно. — Новая рациональность мешает Чонгуку слушать. Не даёт услышать. — Ты должен был. Так и нужно. Потому что ты достоин того, чтобы рядом с тобой находился человек, который…              — Замолчи, — шипение вырывается неожиданно. Так же как резкий рывок: сомкнув ладонь в кулак, Тэхён стискивает волосы между пальцами и тянет голову Чонгука наверх, вынуждая снова посмотреть на себя. — Ты сейчас собираешься идти по тому же пути?              — Н-нет.              — Я знаю, что ты хотел меня, Чонгук, — чеканит он, глядя прямо в глаза. — Что хочешь до сих пор. И я говорю тебе — я тоже. Чёрт возьми, я тоже.              Бум-бум-бум.       Обида Тэхёна преобразуется в ярость — Чонгук чувствует и то, и другое. Сглатывает скопившуюся слюну, обрабатывая всё, что услышал только что. Он разглядывает Тэхёна, любуется его злостью, подсвечивающей чувства.              — Но ты…              — Да плевать. — Тэхён отпускает хватку, отшагивая от дивана. — Ты считал, что я просто придумал себе влюблённость на фоне привычки, так? Но я не слепой. — Он рисует расстояние между ними, и Чонгук почти ведётся, желая последовать за его теплом, но в «здесь и сейчас» он должен слушать. В попытке сосредоточиться он опускает взгляд, улавливая, как резинка одного носка стремится вниз по ноге Тэхёна, но тот не замечает этого, распаляясь сильнее: — Мои чувства росли вместе с твоими. И, поверь, у меня было достаточно времени, чтобы это заметить, и не было ни одной причины, чтобы отрицать.              — Но ты мог выбрать кого…              — Прекрати делать это. — Указательный палец, направленный на Чонгука, не даёт продолжить фразу. Тэхён пресекает любые попытки.              — Что?              — Прекрати считать, что кто-то достойнее тебя, что кто-то вообще имеет смысл, Чонгук, — говорит Тэхён и будто пугается того, что произносит. Запускает обе руки в волосы, взъерошивая их, и начинает расхаживать по краю бездны между ними. Не отходит далеко, но и ближе не становится. Что-то нависает прямо здесь, над ними, в пространстве, в вакууме. Чонгук слышит, как его собственное сердце запускает таймер, а Тэхён бросает бомбу, обнажая грудную клетку: — Я люблю тебя. — Поворачивается к нему, замирает. — Я научился видеть себя сквозь эту любовь, но она никуда не делась. Это не угроза, а здравый смысл, услышь меня правильно. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я выбрал тебя ещё тогда, выбрал сквозь твой… выбор. Выбрал тебя даже тогда, когда казалось бы выбрал себя и сказал тебе уйти.              О. О–о-о.              Чонгук моргает. Дважды. Трижды. Эйфория поднимается до нёба; затекает под язык, в дёсны; сочится отовсюду.              — Я…              — Ты — идиот, Чонгук. Но это мой выбор. Не жалость, не сожаление, не одиночество. Не ошибка. — Кривя губы, Тэхён наконец смягчает тон, но его слова очевидны и точны. Он в них уверен, это чувствуется. — Я не запутался в дружеских чувствах. Ты — мой выбор.              Тэхён всегда был смелее него. Всегда знал правильные ответы.       Чонгук старается равняться. Стремится ввысь, где купол неба мог бы принять его на пару с величиной чувств.              — Я знаю, — медленно произносит он, стягивая бандаж через голову и поднимаясь с дивана. Всё вдруг кажется таким простым. Одновременно с этим глупым, потому что он и правда идиот. — Я знаю, Тэхён.              Возможно, это должно было быть обидным. Возможно, Чонгук сказал не всё, что хотел бы. Но алфавит не способен воспроизвести досконально то, что выплёскивается наружу. Поднывающая боль в загипсованной руке возвращает его в тело, изгнав из душевных терзаний, и он режет расстояние, игнорируя выстроенную бездну.              — Ты — ответ на любой мой вопрос, Тэхён. Каждая причина вернуться обратно в Сеул. Ты — всё, чего я когда-либо хотел.              Шаг. Ещё один до столкновения ног. Секунда — Тэхён задевает его кончиками больших пальцев, словно пытается забраться на ступни. Чонгук больше ничего не слышит: ни тиканья часов, которых возможно не существует; ни настойчивых подсказок подсознания; ни биения сердца. Всё замерло, отдавая внимание Тэхёну: его тяжёлым вздохам — словно тот выплеснул из себя всё, что так долго скребло; светлой чёлке, спадающей на глаза, но не мешающей соединить взгляды, и тому, как Тэхён сглатывает. Его кадык дёргается. Чонгук забирает всё без остатка. Смотрит… наслаждается… чувствует.              Я люблю тебя.              Лишнее исчезает одним рывком. Он впивается пальцами в талию Тэхёна, наконец сжимая её в реальности. Притягивает к себе — злость, обида и недосказанность умирают под этим натиском. Сантиметры тоже. Но он не единственный под влиянием порыва: Тэхён обвивает его шею двумя руками, и Чонгук мог бы спасовать, но он достаточно долго учился быть смелее.              Его руины отстраиваются заново.              Он добирается поцелуем до осколков геометричных губ. Скользит языком в распахнутый рот, смакует родной вкус, пьёт его до дна. Жар поднимается по телу, равномерно занимая пространство. Чонгук чувствует, как Тэхён перебирает его волосы, тянет их, задыхается в нём самом. Он наконец сказал правильный ответ, и теперь получает свой шанс. Ладонь стремится по спине выше, достигает лопаток. «Не останавливайся», — пульсирует в голове, и пальцы только подтверждают эту мысль. Жаль, что полноценное объятие невозможно; жаль, что руки не могут окружить Тэхёна, ограждая его от мира, но Чонгук справляется и так, играя симфонию по позвоночнику. Выдохи разбиваются друг об друга: его собственный, Тэхёна… Он мычит от удовольствия, не прерываясь ни на секунду.              Слепые шаги ведут его куда-то, но Чонгук не обращает внимания. Полностью поглощён поцелуем, позволяя Тэхёну определять направление. Чужие ладони обвивают щёки, грея собой, — Тэхён дарит им мгновения реальности, отстраняясь, чтобы соединить взгляды. Шаг. Он смотрит. Наблюдает, впитывает. Чонгук отвечает на каждый немой вопрос, словно может транслировать мысли. Шаг.              Да — я хочу быть здесь;       Да — хочу целовать тебя и дальше;       Да — не исчезай.              — Ты не можешь забрать свои слова назад, — говорит Тэхён, сильнее сжимая его щёки ладонями.              — Ни одного.              Сомнения становятся лишней декорацией. Чонгук проходит через дверь, внезапно оказавшуюся уже открытой. Он хочет быть здесь. Хочет сейчас, завтра, через недели и месяцы. Дыхание набирает темп, просачивается сквозь грудную клетку — он обхватывает ладонь на своей щеке, гладит её, пробегаясь по ней кончиками пальцев. Ожидание затянулось, и он мечтает рухнуть вниз, разбиться.              Тэхён ныряет первым. Наклоняется, ухмыльнувшись игриво, съедает расстояние в несколько укусов. Медленно. Тягуче.              Точка пульса на шее — Чонгук шипит нетерпеливо.       Язык скользит по коже, достигая линии челюсти, — он впивается пальцами в талию, требуя близости.       Мелкие покусывания рассыпаются по подбородку и нижней губе. Чонгук стонет.              Звук должен смущать, откатывать назад, портить всё, но Тэхён только загорается сильнее, толкая его в здоровое плечо — спинка дивана принимает удар на себя. Они далеко друг от друга. Чертовски. Слишком. Мгновения исчезают прежде, чем успевают стать временем, больше не разделяя их, и Чонгук всматривается в любимые черты, перебирая каждую, постепенно поддаваясь сумасшествию. Тело горит от полученных касаний, Тэхён улыбается, и эта улыбка первой добирается до сердца, расползаясь по нему дымом, в котором легко забыть, кто ты и зачем вообще дышишь.              — Кажется, мне ты тоже задолжал, Чонгук.              Шутит, но сил на реакцию нет. Всё сосредоточено на восхищении. Подойдя вплотную, Тэхён наклоняется, снова кладёт ладонь на его щёку. Приникает к губам, целует… Бум. Языки сплетаются, пока на фоне жизни бьётся сердце. Чонгук вытягивается, стараясь быть как можно ближе. Ему нужно, необходимо. Невероятно. Вне пепла, вне безумия — Тэхён отвечает на его мысли и движения, на чувства. Пока без слов, но их тишины хватает, чтобы всё было сказано.              — Прости… — Чонгук спотыкается о собственный голос и договаривает поцелуями. Рассыпает их по геометричным губам, приподнимаясь с дивана. — Прости.              Стоп. Он не знает, сам ли велит себе прекратить или это новый толчок в плечо. Глядя на Тэхёна снизу вверх, Чонгук считывает размышление со сведённых бровей, с заволочённого взгляда. Они всё ещё близко — прохладная ладонь лежит на его щеке, длинные пальцы стискивают кожу. Смелость разливается на дне карей радужки, Чонгук видит это; его дыхание замирает, споря с секундами, которые вновь становятся собой, утекая слишком быстро.              Словно скользя в пространстве, Тэхён садится. Не рядом, не напротив. Прямо на него. Садится, расставив колени по бокам от бёдер Чонгука. Сумасшествие встречает его с распростёртыми объятиями, но времени обдумывать происходящее нет. Правая рука стремится прижать их друг к другу; грудная клетка принимает мягкий удар на себя, а Тэхён уже зарывается ладонями в волосы Чонгука, вновь накрывая его губы своими.              Вздохи бесполезны. Воздух не попадает в лёгкие — полностью вымещен Тэхёном. Его тихими звуками, дыханием, отдачей. Прижимаясь вплотную, он ёрзает. Ёрзает. Ёрзает. Это не помогает. Тело сковано пламенем, лимонные ноты обволакивают нёба и льются по горлу.              — Тэхён… — Пытаясь привлечь внимание, Чонгук тянется к лицу, поглощённому удовольствием.              — Тш-ш.              Наклоняясь к руке, что так и не прикоснулась к бронзовой коже, Тэхён ловит её, сжимая крепко, целует линию пульса, будто намеренно стараясь не разрывать зрительный контакт. Бум. Он скользит языком по переплетению вен, и такой Тэхён в новинку, но нравится не меньше. Кровь бурлит и стучит в висках. Чонгук с трудом удерживает себя от лишних движений, но ничего не может поделать с человеком напротив.              Тэхён выгибается, отталкивая его руку, и целует. Отчаянно, жадно, так будто ждал этого слишком долго.              Это правда. Так и есть. Чонгук тоже.              Пальцы находят прежнее место на крепкой спине, впиваются, не давая отстраниться, — словно он проверяет, что Тэхён здесь, рядом. Язык проникает в манкий рот, стон желания копится в голосовых связках. Жар пронизывает тело, олицетворяя сбывшуюся мечту, когда Тэхён отрывисто толкается бёдрами, спускаясь мелкими поцелуями к шее. За нежностью разгорается пожар. Зубы ловят его кожу. Ещё раз… Чонгук теряется в последовательности укусов, не противясь, принимая каждый из них с жгучим трепетом. Ему Тэхёна мало, и, похоже, это взаимно. Наседая, тот двигает бёдрами, вырывая из груди шипение. «Чёрт». Мир накреняется, ускоряется. Поцелуи возвращаются на пепелище его разумности, забирая власть с каждой крохой дыхания.              У Тэхёна вкус табака и любви. Его прохладные ладони не могут затушить пожар под кожей. Он двигает бёдрами снова, будто распалён не меньше, чем Чонгук. Ещё раз. Нависая над ним, Тэхён обхватывает его лицо, ведёт, вводит свои правила. Правильность. Последовательность. Крепче сжимая его ногами, совершает рывок, руками подстраховывает. В каждом соприкосновении чувствуется бережность, но всё же… Тэхён укладывает Чонгука на лопатки без колебаний.              — Я не… — шепчет Чонгук, но не может собрать слова воедино.              — Помолчи.              В низком голосе слышится нужда. В бархатных нотах сосредоточена нетерпеливость.              Поцелуи продолжаются. Минуту, две, пять — бесконечность. Вес Тэхёна ощутимо давит сверху, но так удобнее вжать его в себя полностью. Почти получить внутривенно, подкожно; навсегда. Чужие ладони смещаются: одна уползает к грудной клетке, собирая футболку в кулак; вторая мягко, но настойчиво касается щеки. И будто этого недостаточно, будто они лишь балансировали над пропастью, Тэхён давит большим пальцем на уголок губ Чонгука, приоткрывая их сильнее. Это падение в тёмную бездну; тысячи игл жгучей необходимости, впившиеся в нервные окончания. Язык скользит по его собственному, пока Чонгук запечатывает себя в клетку жажды, где они оба хотят раствориться, слиться воедино каждой частицей, каждым вдохом, каждым мгновением, которое уже не подчиняется логике.              Новый стон прорывается в пространство, извивание бёдер следует за ним — этот удар трудно выдержать. Чонгук постанывает, смешивая свою слюну с чужой, целуя рьянее. Он опьянён, он нуждается. Он безумен.              Тэхён тоже. Отфыркиваясь, он обводит языком губы, задевая край зубов, но не останавливается. Извиваясь и увереннее седлая Чонгука, распространяет дрожь не только по своему телу, перебрасывает её дальше.              — Чонгук, — на границе шёпота и стона. — Чонгук…              Он хочет спросить; хочет узнать, что нужно Тэхёну, но действия говорят очевиднее: сильнее натягивая футболку, тот проскальзывает по его паху бёдрами.              — Не стоит. — Очередной поцелуй не даёт сопротивляться.              Тэхён возбуждён. Крепче сжимает ногами бока Чонгука, не позволяя ему двинуться. Он жадно погружается в его рот, описывая круги языком; тяжело дышит, путаясь во вздохах, скатывая футболку к шее одной рукой. Вторая спешит вниз, рассыпая импульсы из-под кончиков пальцев там, где только что была ткань. Когда-то Чонгук «случайно» касался его коленей, талии, спины; копил прикосновения маленькими порциями, но Тэхён забирает все причитающиеся разом. Пальцы пробегаются по напряжённому прессу — тихий скулёж срывается с губ, но съедается сразу.              — Тэхён… Пожалуйста. — Он не может врать, не может давать неверные ответы; но всё не может происходить так. Прохладная ладонь спускается к резинке домашних штанов, и у Чонгука больше нет времени. Ничего необычного. — Хэй… стой, — он понижает голос, стараясь, чтобы его услышали.              — Пожалуйста.              Взгляд встречает другой напротив: разбитый, нуждающийся. Покрытый поволокой времени, словно до этого момента тянулась целая вечность. Годы, Чонгук. И он не может заставлять ждать ещё. Чего бы ни хотел Тэхён — он получит каждую секунду, каждое движение, каждую эмоцию. Всё уже принадлежит ему; Чонгуку нечего утаивать. Он облизывает искусанные губы, ждёт ещё одно мгновение. Бум. Тело диктует согласие кивком, и это было слишком просто.              Губы вновь скользят друг по другу, язык встречает другой. Мокро. Жадно. И нет ни грамма отчаяния, сожалений. Чонгуку стоило смотреть внимательнее. Давно. Раньше. Куда раньше, чем он наконец избавился от слепоты и ненужной гордости. Гипс мешает, поднывающая боль сигнализирует единственным разочарованием — он не может полноценно включиться, обнять Тэхёна, направлять его, прижимать до умопомрачения. Длинные пальцы проскальзывают по ровному ряду волосков от пупка, тянут резинку штанов ниже… Ниже… Ниже. Только сейчас, находясь так близко к чужому прикосновению, Чонгук чувствует: он возбуждён до боли, до шипения за сжатыми челюстями. Новое движение сверху призывает к ответу — Тэхён смещается, спуская его штаны ещё немного, больше не позволяет одежде ничего скрывать, убирая последнюю преграду, и Чонгук проглатывает жалобный звук, отрывая лопатки от дивана, чтобы скорее накрыть губы новым витком поцелуев.              Он представлял себе это когда-то, но происходящее никак не сопрягается с выдумкой. Тэхён обхватывает его член ладонью и стонет прямо в распахнутые губы, словно получает наивысшее удовольствие — Чонгук ест этот звук. Проглатывает, ждёт. Рука скользит вниз, затем снова наверх, а он шипит, впиваясь в наметившуюся улыбку, стирая её поцелуем: обжигающим, резким. Страхи растаяли; стеснение испарилось; желание вышло вперёд, занимая всё место в грудной клетке. Покачиваясь на нём, Тэхён отрывисто касается его собственным возбуждением сквозь ткань шорт.              — Вот чёрт, — откинув голову, лепечет Чонгук.              Безумие завоёвывает пространство. Губы растягиваются углами вверх, и он скалится, отзываясь на отрывистые движения. На себе, в груди, на члене, принимающем ласку. Ладонь Тэхёна становится всё теплее, размазывает смазку по длине — это сумасшествие. Грань стирается в пепел. Бум. Бум. Переведя взгляд, Чонгук выхватывает вид порозовевших щёк, взмокшей кожи…              — Нам… мы… — Он не может собрать буквы в слова. Край где-то совсем близко. Напряжение сквозит в теле, почти выплёскиваясь, но Чонгук терпит. — Хэй, подожди.              Ему нужны все силы. Те, что были во сне, те, что есть в реальности. Схватив Тэхёна за подбородок, он смотрит в карие глаза, умоляя не заходить слишком далеко. Движения замедляются почти до полной остановки… пропуская тихий стон, Чонгук шипит, когда длинные пальцы перехватывают его у основания, а улыбка на геометричных губах стремится к непривычно издевательской. Ему не знакома эта сторона Тэхёна, но он не прочь узнать её получше.              В веренице давно забытых связей, в калейдоскопе смазанного опыта, никогда не имевшего следы любви, Чонгук падает на самое дно собственных желаний, но не может позволить себе остаться.              — Я хочу дать тебе всё, — шепчет он, притягивая Тэхёна к своему лицу. Издёвка в чужой мимике испаряется с каждым пониженным в тоне словом. Кривя губы, Тэхён толкается в пустоту, задевая истекающую головку, и стонет. Вздох. Вздох. Вздох. — Мы не должны делать это сейчас. Так. — Чонгук кивает на свою загипсованную руку. — Мне бы хотелось выучить с тобой всё с нуля. — Ставя мысль на паузу, впитывая чужое дыхание, он целует вновь. На этот раз медленно… — Я хочу знать каждую твою сторону, хочу попробовать по-разному, хочу быть рядом, Тэхён.              — Чёрт… — срывается со скулежом в ответ, и Тэхён вырывается из хватки пальцев, выпрямляясь. Он грузно дышит, обтирает ладонью губы, словно вот-вот пустит слюну, но не может позволить себе этого. Опираясь двумя руками на живот Чонгука, не обращает внимания на пульсирующий член, пачкающий кожу; на вернувшееся в комнату время, отбивающее секунды тиканьем. — Я спятил.              Но стыда нет — Чонгук знает эту эмоцию слишком хорошо. Тэхён запрокидывает голову, пялится в потолок несколько секунд, будто решается на что-то. Возбуждение не стихает — невозможно. Перед ним самый сексуальный вид, который Чонгук мог представить себе. Он впитывает каждый миллиметр: всклоченные светлые волосы, испарина на шее… член дёргается от «случайного» движения — Тэхён качает бёдрами словно непреднамеренно, но его желание очевидно. Как бы Чонгук ни хотел сделать всё правильно — он ошибка изначально, и он позволяет себе зайти чуть дальше.              — Иди сюда, — просит он, добавляя мягкости в голос. Слегка надавливает ладонью на чужую поясницу, настаивая. Ждёт, пока Тэхён вернётся к нему, и тот снова падает в его изломанное объятие, почти сталкиваясь с ним кончиками носов. Чонгук не может не улыбнуться. Это мило. Достаточно, чтобы на секунду потерять из круга внимания то, как его член сжат между двумя животами. Как возбуждение Тэхёна давит сверху. Проглатывая нервный вздох, Чонгук решается: — Ты доверяешь мне? — Секунда. Потираясь носом о взмокшую щёку, он шепчет: — Знаю, глупо спрашивать после этих двух месяцев. Конечно, ты не доверяешь… — Напряжение простреливает Тэхёна насквозь, это ощущается слишком ярко, но Чонгук не останавливается, пробегаясь пальцами по его боку. — Я не оправдывал твоё доверие слишком долго, но я не хочу быть эгоистом и дальше, ладно?              — Я не не доверяю тебе, — на том же уровне громкости отвечает Тэхён, и будто в подтверждение извивается волной, сталкиваясь с грудной клеткой Чонгука, с его возбуждением. — Просто немного сошёл с ума. — Аккуратный поцелуй запечатывается на влажных губах. — Ладно… Ладно, Чонгук.              — Снимешь шорты? Пожалуйста…              По геометричным губам расползается ухмылка, и Чонгук принимает этот ответ. Выдыхает, когда вес тела исчезает, прерывая давление на грудь. Аромат лимонных нот будоражит пространство, словно наконец прорвался на свободу. Тэхён поднимается на ноги, прикусывая улыбку, не позволяя ей сформироваться полностью, и таким он знаком чуть лучше, пусть и в других обстоятельствах. Чонгук знает его ярким — познаёт головокружительным. Он знает громкость его смеха, но познаёт тональность стонов. Чонгук знает его как лидера, и он бы хотел узнать эту часть с другой стороны тоже, но сейчас они ограничены его собственным состоянием, и он берёт эту роль на себя, повинуясь общему желанию; своим потаённым мечтаниям; открытости Тэхёна к происходящему.              Тени комнаты подсвечивают крепкое тело, позволяя впитывать каждый изгиб. Шорты спущены к лодыжкам, Тэхён переступает через них, стягивая футболку через голову, и улыбается. Чонгук смотрит. Бум. Он не может понять, как они оказались именно здесь, в этом мгновении, где два месяца и тягучие две недели рядом сплелись в странный клубок времени, в центре которого они — обнажённые, или почти обнажённые, так близко, что разбираться уже бессмысленно. Он там, где хотел бы быть. В голове стучат мысли о правильности, правде, долженствовании, но их он тоже выгоняет прочь. Его собственное возбуждение отходит на второй план, когда он смотрит на тело Тэхёна. Он просил не об этом, но это не впервые, когда Тэхён принимает свои решения. Чонгук скользит взглядом по подтянутому прессу, по твёрдому члену и непроизвольно облизывается.              Их неизведанные полярности впервые находят путь друг к другу; они не видели этих сторон, не ощущали на себе этих желаний, но… плевать. Не имеет значения, когда Тэхён снова опускается на бёдра Чонгука, проскальзывая истекающей головкой по его собственной.              — Чёрт, — успевает произнести он, прежде чем его язык вновь берут в плен без шанса получить свободу в ближайшее время. Пепел и лимоны примешиваются в слюну, Чонгук мычит в поцелуе, ощущая нарастающие движения, и он не может спасовать сейчас. Больше нет.              Одной рукой Тэхён зарывается в его волосы, чуть оттягивая голову назад, пока вторая скользит по шее ниже, минуя закатанную футболку, обводит ключицу, спешит к соску. Чонгук не может не спешить в ответ.              Возбуждение окатывает волной с новой силой, пульсирует по всему телу, сквозит из пор на коже, вырывается звуками. Он смещается, стараясь уместить загипсованную руку и не двигать ей, как бы сильно ни хотелось задействовать её тоже. Обнять, сжать, прижать, выжать. Неважно. Чонгук горит изнутри, но это пламя приятно. Оно облизывает его сердце, вынуждая биться быстрее; подгоняет кровь по венам; ведёт руку Чонгука вниз, между их телами. Он хочет быть первым в этой импровизированной гонке ладоней, пока та, что принадлежит Тэхёну, гуляет вдоль пресса и обратно к грудной клетке, где долбится пылающее сердце.              — Приподнимись, — шипит он, снова сожалея о том, что происходящее настигло их сейчас, здесь, так. Он бы хотел сдвинуть Тэхёна сам. Позволить тому двигать себя тоже. Но ему приходится говорить вслух.              Чонгук учится это делать.       Тэхён с готовностью следует за его просьбами, позволяя ему всё.              Безумие.              Кончиками пальцев снимая испарину с живота Тэхёна, Чонгук глубже погружает его в поцелуй, съедая честный стон. Бум. Толчок бёдер навстречу подтверждает его выбор — приходится набраться смелости для последнего шага. Почти. Чонгук идёт кривой тропой, непоследовательной, изломанной. Той, что приносила много боли — но он выходит на ровную поверхность, видя очевидное: Тэхён хочет его и это взаимно; Тэхён говорит, что любил его, любит — Чонгуку стоит озвучивать своё признание каждые пять минут, но его рот занят, и он не сожалеет об этом. Хотя бы сейчас. Слегка качнув тазом, он подстраивается, выравнивая их, и обхватывает оба члена рукой.              — Вот же ж… — Тэхён запрокидывает голову, облизываясь.              Это первое касание. Это умопомрачительно.              Чонгук вытягивается, прижимаясь губами к шее. К точке пульса. К коже. Он прокладывает тропу языком, ведёт её к челюсти, прикусывает круглый подбородок… Двигает рукой смелее, ощущая, как между пальцев собирается вязкая смазка, натекающая с них обоих. Ругательства бьются в голове — Тэхён выгибается сильнее, добавляя к его ладони свою, добавляя давления.              — Не думай слишком много, — просит он, Чонгук слушается.              Набирает темп, подмахивает бёдрами, толкаясь в хитросплетение пальцев и проскальзывая по члену Тэхёна своим. Жар расплёскивается по длине, путает мысли, где всё пылает убийственным пламенем.              Прикрыв веки, Чонгук сосредотачивается на ощущениях: на лёгких покусываниях, которые получает мочка его уха; на твёрдости в его руке; на длинных пальцах, что помогают им обоим; на дыхании Тэхёна, опаляющем кожу… на Тэхёне. Это единоцентричная вселенная — он падает в чёрную дыру, движения становятся отрывистыми. Чонгук слышит громкий стон прямо в ухо и хочет поймать его ещё раз.              Он преследует каждый короткий всполох, вырывающийся изо рта Тэхёна; становится одержимым этим; хочет отдать больше. Обхватив его кулаком, Чонгук скользит ладонью вниз, затем снова наверх, проводит пальцами по головке, задерживаясь на мгновение, — слышит шипение, мучает. Спускается к яйцам, уделяя внимание каждому сантиметру, которого пока не может коснуться полноценно и одновременно. Облизнувшись, Чонгук прокручивает ладонь, наконец получая громкий вскрик полный граней: выдержки и нетерпения; любви и похоти; смелости и страхов. Он ходит по такому же канату, и знает, что вот-вот рухнет вниз.              Повалившись на него, Тэхён дрожит, уперевшись носом в шею. Стонет, проскальзывая влажной рукой по напряжённому животу Чонгука, словно пытается выдержать всё, что ему предназначено.              — Я сейчас кончу, если ты не остановишься, — жалобно произносит он, но Чонгук лишь ухмыляется в его волосы.              — Не остановлюсь.              И это отчасти вызов. Он тоже на пределе, будучи в безумии чуть дольше. Прикрыв веки, Чонгук словно бродит по зазеркалью, где из каждого отражения сквозит удовольствие Тэхёна, множится, провоцируя его самого. Тот лишь помогает сумасшествию быть. Вступает в гонку, снова обхватив Чонгука рукой; игриво пробегается пальцами по члену, прежде чем взяться за него всерьёз.              Бёдра сталкиваются, каждое движение отрывочно — Чонгук не может остановиться, доводя Тэхёна до сорванного скулежа, тот совершает то же преступление, и они бегут по следу чувственности, полностью падая в её объятия.              Ещё.       Снова.              Чонгук стонет. Пульсация в его ладони отзывается в чужой. Он сумбурно ищет Тэхёна в темноте комнаты, ёрзает в тесноте дивана, придавленный приятным весом… Он мчится по пропасти вверх, но спуститься по ней хочет исключительно вместе.              — Тэхён… Тэ-хён, — шипение сквозь зубы сигнализирует панику от распада на части. Блаженство струится по коже. Чонгук зовёт свою любовь, парит в невесомости, ищет…              — Я здесь. Всегда.              И вместе с геометричными губами на Чонгука обрушивается мир.              Он целует. Поглощает. Пробует. Дрожь синхронизирует тела, сквозит вдоль позвоночника прямо к лопаткам. К обратной стороне сердца, чтобы затронуть и его тоже. Бум. Бум-бум. Выгибаясь навстречу Тэхёну, Чонгук разливает между его пальцами жар, кончает, продолжая толкаться в сжатый кулак, разваливается на составляющие, не может дышать. Стены падают, потолок давит на голову.              — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт. — Чонгук сходит с ума, сливая буквы в единый фон шёпотом. Он чувствует, как тепло в его ладони накаляется, сквозит в поры, забивая их огнём.              Тэхён кончает. Громко. Бурно. В его руках. Руке. Пачкает влагой его живот; завоёвывает каждую частоту слуха, маня низким голосом, сорванным от наслаждения. Они смешиваются, снова сцепляются пальцами вокруг обоих членов, насыщаясь происходящим до предела. Рывок. Ещё один. Чонгук скользит ладонью вниз — Тэхён следует, размазывая отголоски их связи от головок до основания.              Нужен вздох. Полноценный, прожигающий грудную клетку, и так спалённую изнутри. Пульс успокаивается постепенно, возвращая дыхание и деля его поровну. Растекаясь по подушкам дивана, Чонгук впитывает расслабленность с мимики Тэхёна, любуется. Он знаком со стыдом и непринятием слишком хорошо, но сейчас они с ними не в одной комнате. Потираясь носом о кончик чужого, он наконец восстанавливает сбитое дыхание и дарит крошечный поцелуй, запечатывая его на искусанных губах. Тэхён слизывает его тут же, забирая себе. Дарит улыбку в ответ.              — Привет, — шепчет он, приближая чистую руку к волосам Чонгука и отбрасывая их со лба.              — Привет.              Тонкий трепет поражает тело, вынуждая прижаться ближе. Тэхён лежит сверху, рассредоточенно вырисовывая узоры на его груди, смотрит внимательно, не произносит больше ни слова. Хочется впитать в себя его запах, тепло, стук сердца, но Чонгук ощущает, будто это всё уже внутри него. Соседствует с его чувствами, деля пространство по-честному. Честность, чувства, человек… Мысли перешёптываются между ушей, донося несправедливость: «Ничего не изменилось», «Ты всё такой же. Не стал ни лучше ни хуже. Тот же», «Неидеально». Он отвлекается, проваливаясь в себя на секунду, но аккуратное прикосновение возвращает его к тиканью часов, смешанным линиям дыхания, сердцебиениям — Тэхён боязливо скользит кончиком носа по щеке, словно оставляя Чонгуку место для манёвра. Бум-бум. Одновременно в двух грудных клетках, синхронно. За этим звуком хочется следовать; хочется искать его переливы в разных реальностях, вселенных. Он нуждается в том, чтобы обнять Тэхёна, прижать к себе, дать опору, но рука грязная, пока мысли чисты — Чонгуку нужно время.              Неловко переводя взгляд по пространству, он мечется между карими глазами и собственной ладонью, но Тэхён ловит настоящее первым. Поднимается на ноги, отворачивается от дивана, неторопливо натягивая шорты. Чонгук смотрит на его спину, считает миллиметры, которые не мог изучить раньше, запоминает крохотные родинки, рассыпанные тут и там, надеясь ещё увидеть их ближе. Под лопаткой, в центре позвоночника, на пояснице — он молчит, скользя языком по краю зубов, словно это может помочь выучить карту. Тишина обволакивает комнату, утяжеляя воздух. Растягивает реальность, вымещая всё собой. Чонгуку хочется сказать слишком многое. Он блуждает от линии старта — университета; заворачивает на взрослении, когда Тэхён впервые попытался поговорить с ним о чувствах; останавливается ещё раз на том, как оставил его. Чонгук молчал слишком долго, но даже произнеся вслух всё то, что теплилось в груди, он словно сказал недостаточно. Всё ещё недостаточно, но выбор подтверждён, и он не может причинить боль Тэхёну снова. Комната наполняется одиночеством с привкусом нерешительного счастья. Эйфория не стучится из грудной клетки наружу, не отбирает пьедестал — Чонгук потрясён собственной нежностью, но не знает, что должен делать дальше.              Он наблюдает, как Тэхён исчезает за поворотом из гостиной, слышит звуки льющейся воды, думает. Сон стал местом, где Чонгук позволил себе признания впервые, но не смог донести их; реальность всегда была местом его собственного сражения между болью и избеганием. Им предстоит закрыть множество дыр. Залатать их, не посыпая пеплом, и он не хочет упустить этот шанс. Он прятался слишком долго, чтобы отступить. Не после того, как Тэхён забрал его; не после вчерашней ночи; не после… сегодня.              Я люблю тебя.              Мягкие шаги сигнализируют возвращение Тэхёна в гостиную. В его руках неказистая глиняная кружка, которая когда-то принадлежала Чонгуку, и она снова передаётся ему.       — Вода, — спокойно произносит Тэхён, словно не хочет сказать что-то ещё. Словно ему всё понятно и известно. — Пойдём. — Он протягивает руку, раскрыв ладонь; ждёт. В его взгляде мягкость и принятие, возможность выбора. — Надо смыть это всё, я помогу.              Не откликаясь на призыв, Чонгук делает глоток из своей кружки и, отставив её на маленький столик, встаёт сам. Его мысли чисты, но рука до сих пор грязная. Тэхён морщится едва заметно, не принимая этот отказ, но быстро возвращает контроль своей мимике. Теперь это всё играет красками, теперь похоже на смену масок, и Чонгук замирает, точно зная, что это из-за него. Прошлого. Но ему только предстоит привыкнуть принимать помощь.              Он наблюдает, как Тэхён разворачивается, слегка ссутуливаясь, и идёт к ванной, путь до которой знаком уже много лет. Чонгук следует, но улыбка уже выскальзывает на губы.              — Ты же поможешь мне? — спрашивает он в спину.              Бум.              Тэхён оборачивается через плечо. Смотрит. Сталкивается с ним взглядами, проникая в самую суть, и Чонгук не может не усмехнуться. Ему слишком долго предоставляли широкий спектр выбора, но он уже обозначил свою позицию — путь вёл его только сюда, никуда иначе. Тэхёну придётся поверить в это так же, как Чонгуку однажды удастся принять мысль о том, что любовь витала в воздухе постоянно.              — Конечно.              Он пропускает минуты, перематывая их в своей памяти, не обращает на них внимания, выхватывает лишь самое важное: прикосновения Тэхёна под струями воды; его бережность и осторожность; запах лимонного геля для душа, подтверждающий ноты, исходящие от кожи. Это приятно — доверять и доверяться; давать власть над собой, брать её над другим в ответ; неловко накрывать искусанные губы своими, не вкладывая в это ни капли жажды — только любовь.              Любовь — это приятно.              Тепло окутывает Чонгука полностью. Оно — в махровом полотенце, обнимающем плечи; в полу, по которому он следует до спальни Тэхёна, игнорируя свою собственную; в мелких соприкосновениях мизинцев, пока им не приходится расцепиться — Тэхён уходит на кухню, обещая скоро вернуться к нему, и Чонгук верит. Знает. Он проходит в комнату, ощупывая пространство взглядом. Разворошённая кровать, которая осталась нетронутой с того самого момента, когда Тэхён очнулся от кошмара; мягкий свет лампы на низкой тумбочке; «Алиса в стране чудес» рядом. Чонгук пропускает боязливую улыбку наружу, подчиняясь воспоминаниям о сне, о словах, произнесённых сегодня.              Чирканье зажигалки разрезает слух — возможно, он придумывает, что слышит его, но не может не повестись на порыв. Пульс отбивается в каждом движении. Схватив скомканный пушистый плед с постели, он спешит. Торопится, пока не передумал. Он возвращается к своему ответу, возвращается к цели, которая не отдаляется от него. Никогда не отдалялась. Он бежал сам.              Тэхён сидит на стуле, прижав ноги к груди; окно открыто. Задумчивый, тихий. Он курит, время от времени выдыхая тонкие линии дыма и перекрывая воздух никотином, смотрит куда-то, покусывая фильтр сигареты. Чонгук ловит направление его взгляда: снег кружится на фоне тёмного неба, падает на подоконник, пока холод пронизывает кожу. Он делает шаг.              Завершает путь, находит цель, оседает.              — Замёрзнешь, — тихо говорит Чонгук, набрасывая пушистый плед на широкие плечи.              Он бережно поправляет ткань, старается укутать Тэхёна одной рукой, и они снова слишком близко, в поле досягаемости друг друга. Сердце совершает кульбит. Чонгук смотрит внимательно — прокладывает ещё одну карту по линии родинок на лице: на нижнем веке, на щеке, под нижней губой. Тэхён убирает сигарету в сторону, чтобы дым не попал на него.              — Прости, — говорит он почти автоматически.              — Ничего.              Тишина снова рядом, но она больше не имеет власти. Напряжение сквозит между ними, но даже оно — иное. Изломанное, несчастное, не имеющее конечной точки, потому что их сердца закрыты для него. Чонгук смотрит в карие глаза, ныряет глубже, чувствуя, как внутри разливается уже знакомое тепло; как выбор выстраивается опорой под ногами.              — Новый год уже скоро, — не отрывая от него взгляда, произносит Тэхён. Он затягивается, ждёт, выдыхая дым в сторону, и Чонгук почти теряется от потрясённой нежности, когда, не удержавшись, скользит ладонью по холодной щеке.              Он присаживается на край стола, ждёт тоже. Считает секунды, когда что-то изменится в его сознании, когда паника настигнет его, но ничего не происходит. Он перебирает слова и предложения, чередуя фразы в своей голове, но всё кажется недостаточным. Ему хочется выбрать, сказать что-то — ком собирается в горле, не давая доступа. Столько лет молчания не уходят за одну ночь.              — Ты что-то хочешь? — спрашивает он, сдаваясь.              Это простой вопрос, но Чонгук надеется, что Тэхён распознает в нём куда больше подтекста. Грудная клетка сдавливает сердце рёбрами. Он знает, какой ответ хочет услышать, но не может быть уверен, что получит его. Не может собрать веру воедино, чтобы разрешить себе.              Тэхён выдыхает, тушит сигарету о стеклянное дно пепельницы. Молчит. Опасения пронзают Чонгука насквозь — он не мог рассчитывать, что всё будет легче. Пауза ложится на плечи тяжёлым грузом, будто Тэхён решается на последний прыжок, снова забирая смелую роль себе.              — Хочу, чтобы ты… остался здесь, — произносит он, поднимаясь на ноги.       Ни больше, ни меньше. Ни громко, ни требовательно.              Комкая края пледа, Тэхён укутывается плотнее. Стоит ровно напротив, смотрит. Не сдаётся под пристальным взглядом Чонгука, но он и не пытается давить. Хочется прочувствовать этот момент. Тэхён здесь, рядом. Пускает его в свою жизнь, отринув опасения. Чонгук прикрывает веки, смакуя все подтоны услышанного желания. В этих словах прячется целая вселенная, и он мечтает покорить её. Настойчивый шёпот прошлого пытается прорваться сквозь завесу, наболтать что-то о том, чтобы стать лучше, стать важнее. Накопить, обогатиться, встать на одну линию, но Чонгуку всё равно. Впервые плевать настолько. Он делит с Тэхёном единственный страх на двоих — потерять; ловит за хвост тишину, больше не позволяя ей увиваться поблизости.              — Остаться? — тихо повторяет он, обнимая Тэхёна одной рукой.              — Да. Если ты хочешь.              Если ты хочешь.       Тэхён не тянет его, не спасает, не заставляет.       Даёт выбор. Даже сейчас — сквозь боль, отпечатанную во взгляде.       Ждёт.       Чонгук пропускает в лёгкие холодный воздух. Чувствует, как он проваливается и ломит грудь изнутри. Прикрывая веки, он прижимается к Тэхёну, обнимая крепче. Запах табака просачивается в ноздри, он ощущает ладони на своих лопатках, различает их нервную дрожь. Он вспоминает Долину… Собственный бег, стремление, поиск верного ответа. Помнит, как Тэхён исчезал в поволоке дыма, растворяясь между его пальцами. Как терял его из раза в раз, нуждаясь в нём слишком отчаянно.              — Я хочу, — шепчет Чонгук, отдавая тихое признание мягкой коже. Он зарывается в шею Тэхёна, прячется, не в силах выдержать прямой взгляд сейчас. Сердце проламывает грудную клетку, ищет второе такое же беспокойное, но Чонгук должен быть смелее. Тэхён заслуживает этого. — Хочу остаться. С тобой. Хочу принадлежать тебе…              — Хорошо…              Ладони пробегают по его спине — Тэхён удаляет расстояние между ними вовсе, вжимая их друг в друга. Плед падает к ногам, мешается, но это неважно. Чонгук проглатывает нерешительность, впитывает запах, касания, близость — это всё его, принадлежит ему, и он расслабляется в родных руках. Он впервые за долгое время не чувствует, что должен быть сильнее, чем есть. Не чувствует, что обязан что-то доказывать. Не чувствует, что должен быть кем-то другим, чтобы получить любовь. Оставив маленький поцелуй на шее, Чонгук отстраняется, поднимая подбородок. Он видит розоватые губы, хочет вновь почувствовать их на своих, и ему не нужно фантазировать, чтобы сделать это. Он строит свою реальность, целуя Тэхёна. Медленно, тягуче, не проникая языком внутрь, лишь отпечатывая свой след на тонкой коже. Ему достаточно.              Это его первый шаг, второй — оказаться под сводом потолка комнаты Тэхёна. Вместе.              Сцепив мизинцы, они возвращаются к развороченной постели, и он знает, что сделает всё, чтобы отстроить мир сна тоже; чтобы прогнать каждый кошмар из светлой головы. Чонгук не торопится, наблюдает, как Тэхён занимает свою сторону, оставляя ему нужную половину, чтобы гипс не мешал спать, и что-то в груди трепещет от этой заботы. Ему нужна секунда отвлечения… Он осматривается ещё раз. Здесь за окном тоже виден падающий снег — Новый год и правда чертовски близко, а кривая ёлка так и оставлена у стены в гостиной. Его праздник не в этом. Улёгшись под одеяло, Чонгук устраивается на боку, замирает. Смотрит. Напротив него целый мир — он запечетлён в глазах Тэхёна, зашит в каждом движении ресниц. Ни один из них не шевелится, не говорит ни слова. Не нужно ничего другого, кроме как просто быть. Лежать близко настолько, чтобы стук двух сердец отчётливо отбивался в сознании.              И этого достаточно.       Бум.       Это больше, чем когда-либо было.              В спальне тепло, несмотря на то, что в кухне осталось открытым окно, но плевать. Размеренный пульс соединяется со вторым — родным, нужным, и в этой тишине Чонгук понимает: он больше не бежит, не отговаривает, не чувствует себя ошибкой. Не исчезает в дыму, не проваливается. Он делает выбор. И в этот раз действительно правильный. Свой. Тот, что смог озвучить во всех параллелях и реальностях.              Тэхён смотрит на него с нежностью. Протягивает ладонь, проскальзывая по щеке к линии роста волос… Бум.              — Ты дома, — тихо говорит он, сокращая расстояние, чтобы оставить короткий поцелуй на кончике носа.              Ровное дыхание сбивается на мгновение, Чонгук тонет в нежности, желая завязнуть в ней, и впервые за долгие годы чувствует, что это правда.              Нужное больше не спрячется.