Один для всех

Отрицание. Главенствующая эмоция, что посещает в момент сильнейшего потрясения, однако не в случае Инсина. Отрицать здесь было нечего. Он своими глазами видел, своими ушами слышал и своей кожей чувствовал всё это. — ... Мужчина смотрит на наруч в своих руках. Теперь тот казался не более, чем бесхозной игрушкой без какого либо сакрального смысла. Чем угодно, но не знаком верности и любви. Нет, не так. Теперь эта вещь стала свидетельством предательства и лжи. Горьким напоминанием, как свадебный подарок в один момент превратился в жестокую мясорубку для его любящего и заботливого сердца. Инсин чувствовал себя поистинне вселенским дураком. Кто бы мог подумать, что самое простецкое волнение о здоровье возлюбленного приведёт его к чему-то настолько... настолько... «Наверное, Дань Фэну очень плохо,» — думал он. «Наруч так сильно нагрелся. Нужно срочно его найти!» — волновался он. И что же в итоге получил за свою заботу? Думать об этом не хотелось. Но он не мог перестать. Чем больше он думал — тем сильнее агонизировало его сознание. Хотелось убежать куда-то далеко, стереть себе память и забыть об этом дне, словно его никогда не было. Смерть Байхэн всё ещё ощущалась ужасным кошмаром, от которого он не мог очнуться. Но измена Дань Фэна доказала, что он всё же не спит: не может во сне настолько сильно болеть. Мужчина хватается за грудь, согнувшись, словно древний старец, и с огромным усилием усаживает себя на стул. По лбу стекает испарина. Тело казалось ужасно тяжёлым, словно кто-то заменил все органы свинцом. В горле пересохло из-за тяжёлого дыхания. Инсин бегло облизывает губы, прислоняясь затылком к стене и смеживая веки. Вдох и выдох. Байхэн его бросила. Дань Фэн предал. Что дальше? Что ещё нужно, чтобы судьба наконец-то насытилась его страданиями и перестала испытывать? Это просто смешно. Он всегда считал себя невероятным счастливчиком, сбежавшим из лап смерти ценой жизни своих родителей. Он нашёл новую семью. Нашёл своё место в жизни. Нашёл любовь, в конце концов. Но всё это было дано лишь для того, чтобы после навсегда отобрать. *** — Байхэн. — М? Что такое, малыш? Летняя листва шелестела в кронах деревьев, под которым укрылись две фигуры: молодая лиса и ребёнок, сидевший у неё на коленях. Оба наслаждались видом на шумную городскую улицу, созерцая её из своего маленького укрытия. — Ты ведь больше не уйдёшь? Останешься здесь, со мной? Без тебя бывает очень скучно. — Только скучно? — лиса шутливо щипает мальчика за бок, и тот громко вскрикивает, но делает это настолько мило, что девушка не выдерживает и сгребает его в объятия, щекоча и целуя, — Волк-щекотун сейчас скушает малютку Инсина! Ой, скушает! Мальчик громко смеётся, пытаясь увернуться от её пальцев, но внезапно выпаливает: — Нет, не только! Байхэн замирает, увидев в глазах ребёнка едва заметную влагу. — Меня иногда задирают, — он прижимается к груди лисы, словно ребёнок к матери, — Но когда ты рядом, такого не происходит. Байхэн удивлённо округляет глаза, но после тихо отвечает: — Хорошо. Больше не уйду. — Никогда-никогда? — Никогда-никогда. Беглый поцелуй в бледный лоб казался красноречивее любых слов, скрепляя обещание, что будет жить в его сердце десятилетиями. *** Инсин открывает глаза, вынырнув из внезапно нахлынувшего воспоминания. Такое идеализированное и абсурдно приторное. Он не уверен, происходило ли всё на самом деле, но даже если это всего лишь доведённая до пика фантазия — это намного лучше, чем картинка с обугленными останками его приёмной матери. Последнее воспоминание о той, кем он искренне дорожил. Инсин смаргивает горькую слезу. Горло словно обвил острый терновик. Он окидывает взглядом поглощённое полумраком помещение. Его дом. Его обитель. То, что он всегда любил. Нечто, наполненное жизнью и воспоминаниями. Свитки на стенах, исписанные любимыми стихами. Полки шкафов, заставленные деталями, моделями конструктов, книгами, курильницами, посудой, украшениями. В середине комнаты, на чайном столике, одиноко горела палочка. Дым от неё стремился вертикально вверх, создавая идеальную линию, напоминающую перевернутый горизонт. Инсин поддаётся какому-то глупому влечнию, с усилием поднимаясь на ноги и прерывая линию пальцем, но дым лишь обволакивает его, продолжая течь строго вверх. Лёгкое разочарование кусает сердце. Мужчина смотрит на свою ладонь, где переплеталось множество похожих линий. Давно он уже не чувствовал такого жгучего желания их прервать. *** — Линия жизни просто невероятная... Слушай, а ты точно маложивущий? — В обратном пока не убеждался. Опьяненный вином смех разливается по округе, но в этот раз никто этого не услышит и не пожалуется. Нет, сегодня они совершенно одни. — Давно Верховный старейшина стал гадалкой? — Это всего лишь забава. Все на Лофу так умеют. — Но не все этим так хвастают... — он понижает голос, говоря это куда-то в сторону, однако устрое ушко видьядхары всё равно недовольно дёргается. — От хвастуна слышу. — Тебя мне не переплюнуть. — Правда? Мне напомнить, что вылетало из твоего рта на прошлом собрании? — его низкий, шипящий голос оказался совсем близко, и Инсин от испуга едва не упустил пиалу, сразу после этого забавно икнув. Удивлённые драконьи глаза, смотрящие на него в упор, кажется, окончательно доводят мужчину до точки невозврата: очередной взрыв смеха валит его на землю. Дань Фэн как смотрел, так и смотрит на эту плачущую и смеюющуюся кучу, что минут тридцать назад была нормальным, трезвым человеком. — Эй... — он тычет мужчину в бок и тот скручивается в эмбрион, на мгновение затихая, — Что с тобой сегодня такое? Глаза цвета молодой фиалки смотрят на него из-под влажной чёлки. Заплаканные и до неприличного счастливые. — Я так люблю... жить. Дань Фэн, понимаешь? Жить так замечательно. Хочу жить вечно, — когтистая лапа начинает успокаивающе поглаживать мужчину, пока тот лепечет, словно в полусне, — Встретить тебя в новой жизни. И снова вме- Большой палец прижимается к его губам и длинные тёмные волосы мягко щекочут лицо, когда алчная драконья морда наклоняется над своей беззащитной жертвой. Инсин задерживает дыхание, ощутив на своём бедре его руку. — За такие слова обычно очень жестоко наказывают в Комиссии десяти владык. Но сегодня, так уж и быть, твои палачом буду я. *** От таких воспоминаний резко пересыхает в горле. Жгучая ненависть и любовь скрутились узлом омерзения где-то в районе живота. Дурацкая мысль о смерти отступила также внезапно, как и пришла. Верно. Он просто устал. Просто жаждет отдыха от всех этих мыслей и переживаний, что клокочат под кожей невыносимым зудом. «Нет». «Нет-нет-нет-нет». Инсин хватается за голову. Пальцы сжимают седые волосы до боли, точно вырывая пару волосин. Эмоции вновь берут над ним верх и, в конце концов, он не выдерживает: первой в стену летит курильница с почти догоревшей палочкой. Посуда разлетается на острые осколки, и пепел окрашивает стену в серый цвет. Вместе с этим внутри него что-то окончательно лопается. Скомканная бумага в руках, резные фигурки, земля из горшков, живые цветы — всё это разбивалось, топталось, уничтожалось из-за злости на самого себя и весь мир. Ни в чём не повинные вещи впитывали в себя то, что предназначалось для его супруга. Инсин со всей дури швыряет один из многочисленных подарков Дань Фэна в окно, а после чувствует, как щека под глазом взрывается острой болью. Он касается этого места пальцами. Кровь. Ему не становилось легче. Боль продолжала множиться с невероятной силой и затапливала глаза слезами, но боль от пореза, хоть и совсем немного, но привела его в чувства. — Инсин..? Знакомый голос заставляет всё внутри резко ухнуть вниз. Он медленно поворачивает голову, словно заржавевший механизм, и застывает от увиденного. Растрёпанный. С румянцем на щеках. С наспех завязанным поясом. — Дань. Фэн. Каждую часть этого имени он отчеканил особенно чётко, словно заново пробуя его на вкус. Никогда оно не казалось ему настолько чужим и отталкивающим. Тот стоял в проёме, осторожно закрывая за собой дверь. Его глаза блестели неподдельным беспокойством. Накидка небрежно висела на плечах, демонстрируя миру бледность кожи видьядхары и едва заметные красные отметины. В любой другой день эта картина показалась бы Инсину привлекательной и даже возбуждающей. Он обязательно подивился бы тому, что обычно собранный и педантичный Верховный старейшина выглядит как робкая девица после первой брачной ночи. После он выслушал бы кучу доводов, почему это не так, а после всё равно увлёк бы его в свои объятия. Так было всегда. Но сегодня этому не бывать. К нему подходят осторожно, бережно обнимая за талию. Свободная рука ложится на плечо. Он чувствует острые коготки через одежду, словно его коснулась лапа кошки. Это лёгкое покалывание всегда очень нравилось ему, будоража под кожей армию мурашек. — Всё будет хорошо. Успокойся. Тот упирается лбом ему в спину. Рука поглаживает его плечо. Хотелось ответить на эти объятия, украсть скупой поцелуй с губ и просто стоять, не думая ни о чём. Просто молча горевать об утраченном. Но с другой стороны, Инсин чувствовал себя так, словно его касался незнакомец. Сознание отвергало этого видьядхару, всё ещё кипя из-за факта предательства. — И как тебе? Понравилось? — ... Он не видит, но Дань Фэн поднял голову и с любопытством на него посмотрел. — А Юань хорош, правда? Вдалбливал тебя в камни, пока ты стонал, словно дешёвая потаскуха. Ему хотелось это сказать. Ядовитые слова должны быть услышаны, иначе душа Инсина никогда не обретёт покоя. В этот момент ему было всё равно, какие нежные струны души он заденет и сколько урона гордости нанесёт. Сознание было затуманено гневом. — А теперь ты ждёшь того же от меня? Он всё ещё не смотрел на Дань Фэна. И очень зря. Настолько шокированное лицо у этого видьядхары он вряд ли увидит когда нибудь ещё. — Долго сдерживался? Ждал, пока мы оба немного подрастём, чтобы по очереди с каждым развлекаться? Цзин Юань ведь вчерашний подросток. — Хватит. — Как ты под него подставлялся, это надо было видеть. Меня сбросят с корабля твои мудрейшие, если я вдруг захочу с кем-то поделиться, что их обожаемый Верховный старейшина такой- — Замолчи! Звонкая пощёчина прилетает слишком внезапно. Инсин часто давал волю своему дурацкому языку, но ни разу это не приводило к таким... болезненным последствиям. Из-за удара горело. Но физическая боль всё ещё не могла сравниться с болью душевной. Дань Фэн поздно замечает, что ударил аккурат по свежей ране и окончательно размазал кровь по лицу. Инсин опустил голову. Под чёлкой совершенно не было видно его глаз. Из-за холодного сквозняка из разбитого окна и воцарившейся тишины он ощущал себя чуть ли не голым. Такой открытый, искренний, неудобный и болезненный. Всегда громкий, всегда не к месту со своими обидами и проблемами, всегда чем-то или кем-то одержим. Совсем не такой, как Дань Фэн. Не такой как эта скользкая и холодная ящерица. — Уходи. Я больше не хочу тебя знать. — Инсин, я всё объясню... — тот пытается его обнять, но он настойчиво отмахивается от чужих рук. — Право, не стоит! Я может и стар, но ещё не ослеп! — Пожалуйста, выслушай меня! — Отпусти! В попытках уйти от контакта он толкает Дань Фэна и тот падает на чайный столик, словно хмельной пьяньчуга. Обычно стойкая и статная фигура мифического драконорожденного теперь полулежала перед ним в жалком искривленном положении. Он подходит ближе, смотря на него сверху вниз. «Никогда бы не подумал, что увижу его таким,» — закономерная мысль, пролетевшая в голове, словно бабочка. Всегда с гордо поднятой головой. Всегда тот, "кто говорит лишь когда все молчат." Без изьянов, без слабостей, без мелочных дрязг. Тот, кто никогда не оправдывался и молча брал ответственность за свои ошибки. Но сейчас, неожиданно, ему есть что сказать в своё оправдание. Дань Фэн смотрит на него и Инсин улавливает в этих глазах совершенно неожиданную для себя эмоцию: спокойного и бескрайнего океана в них больше нет. Лишь море сожаления и нескончаемый ливень слёз. Он знал, что это существо не способно плакать. Что бы ни случилось, он будет стоять с отстранённым выражением лица и молча дожидаться, пока жалкие людишки закончат пускать слёзы. Но прямо сейчас он отчётливо видел, как плачет душа этого неожиданно ужасно человечного существа. В конце концов Дань Фэн не выдерживает настолько откровенного зрительного контакта и виновато опускает голову. Инсин на это лишь тихо фыркает. Разворачивается, намереваясь уйти, однако хриплый голос внезапно его останавливает: — Стой. — ... — Давай воскресим Байхэн. Он оборачивается. Видьядхара всё ещё не поднимал глаз. Его интонация больше не была такой потерянной, как пару мгновений назад. В голосе ощущалась уверенность в своих словах. — Ты спятил? — издёвка, смех, недоверие, но вместе с этим неожиданно сильный интерес. — Какая теперь разница? Я сделаю это для тебя. Для всех нас. — Ты спятил, — уже не вопрос, а сухая констатация факта. Дань Фэн осторожно поднимается, стараясь не задеть разбитую посуду, и медленно направляется к выходу. Инсин отстранённо наблюдает, как тот проходит мимо. Уже находясь в дверях, тот внезапно оборачивается. — Не иди за мной. Это опасно. — Кто ты такой, чтобы мне указывать? — ...Я и забыл, что ты любитель делать всё ровно наоборот, — он усмехается. Инсин сжимает и разжимает кулаки, чувствуя, что уничтожения дома ему не хватило. В нём бурлило множество разных чувств, но одно из них стало для него неожиданностью: безбашенная и нелогичная ревность продолжала с усилием сверлить ему мозг. Самое страшное уже произошло, так почему он продолжает её испытывать? Почему всё ещё жаждет этого ублюдка так, словно его не предавали? В глубине души он знал, что просто боится окончательно потерять Дань Фэна. Этот мерзавец изменил ему, а теперь ведёт себя так, словно ничего и не произошло. Словно тот любит его также, как и он его. Но так ли это на самом деле? Или Инсин напрасно тешит себя надеждой? — Я пойду за тобой, даже если придётся спуститься в ад. Как и всегда. «Клятвы для меня — не пустой звук. В отличие от тебя...»