the dream synopsis

Прошло шесть месяцев. Шесть месяцев с тех пор, как он очнулся на той стерильной больничной койке, под резким светом люминесцентных ламп, что резали глаза, и с тяжёлым осознанием того, как много он упустил. Первые несколько недель были худшими: время ощущалось жестоким вором, сбежавшим вперёд, оставившим его позади, совсем на мели в мире, который продолжал вращаться, пока он лежал без сознания. Каждый упущенный разговор, каждое поменявшееся отношение, каждое малое изменение в людях, которыми он дорожил, казалось личным грабежом. Он до сих пор ощущал эту горечь, когда ловил себя на том, что с трудом пытается уследить за отсылками, которых не понимает, или за шутками, что появились, пока он отсутствовал. Но шесть месяцев означали и другое. Они означали выздоровление, пусть даже оно тянулось с удручающей медленностью, прерываемое неудачами, которые заставляли его хотеть разбивать кулаки о стены, но он всё ещё был слишком слаб, чтобы оставить на них хотя бы вмятину. Это означало проглатывать свою гордость на сеансах физиотерапии, где простейшие задачи казались титаническими. Это были и тихие утра с бабушкой, чьи потрескавшиеся руки дрожали, когда она подавала ему чай, и которая плакала — по-настоящему рыдала, — когда рассказала, что приняла деньги от депутата О. Сухо чувствовал, как горячий клубок стыда и облегчения расцвёл в его груди от её признания. На него нахлынуло стыдное, мягкое облегчение, словно тяжесть, о которой он и не подозревал, свалилась с его ссутулившихся плеч. Деньги дали время — драгоценное, неторопливое время, чтобы залечить раны, существовать без постоянного давления выживания, скребущегося на задворках сознания. И в это странное, замершее время произошло нечто неожиданное. Он начал проводить больше времени с Шиыном. Эта часть не удивляла. Тот всегда был константой, тянулся к Сухо с тем же тихим упорством, что и лунный свет. Но благодаря ему он стал чаще видеть и остальных: Джунтэ с его вдумчивыми замечаниями, Баку с его театральными жалобами, Готака с его грубой верностью, которую тот носил, как доспехи. Сначала Сухо сохранял осторожную дистанцию. Он наблюдал со стороны, анализируя их взаимоотношения, пока призрак предательства Бомсока всё ещё преследовал каждое взаимодействие. Раны были слишком свежи, память о разрушенном доверии — слишком ярка. Он не хотел позволять кому-либо ещё проскользнуть мимо своих защитных барьеров, только что разрушенных. Но Шиын называл их друзьями, с редкой мягкостью в голосе, и в конце концов Сухо пришлось признать, что они хороши. — Это наши друзья, — однажды поправил его Шиын, когда Сухо назвал их «твои ребята» со слишком большой отстранённостью. Сухо не стал отрицать. Он никогда не отказывал ему ни в чём, особенно в том, что, казалось, имело для него значение. Так что теперь он присоединялся к ним регулярно. В основном за едой, где разговор тёк легче, чем он мог ожидать. Иногда на баскетбольной площадке, он сидел на потёртых трибунах и наблюдал за их непринуждённым товариществом с чувством, которое могло быть завистью. В хорошие дни, когда его тело слушалось, а боль в костях притуплялась до терпимой, он даже участвовал — лишь на короткие мгновения, которые заставляли его чувствовать, что он всё ещё является частью чего-то живого и настоящего. Сегодняшний вечер застал их, собравшихся за столом с горячим котелком, пар поднимался между их лицами, как дымка. Осенний воздух снаружи нёс пронизывающий холод надвигающейся зимы, тот холод, который загнал их из бильярдной в этот тесный, тёплый ресторан с разномастными стульями и настойчивым шипением бульона. Атмосфера была насыщена запахом готовящегося мяса и уютным хаосом друзей, которые привыкли к ритмам друг друга. Готак и Баку завязли в споре о том, какой кусок мяса является лучшим — спор, который каким-то образом пережил их последние три встречи. Сухо вставил своё мнение, просто чтобы посмотреть, как они засуетятся. — Вы оба неправы, — сказал он, протягивая через стол палочки и выбирая наугад, просто чтобы подразнить ребят. — Вот этот, очевидно, лучший. И если я не поборюсь за него, вы двое сожрёте всё, прежде чем Шиын вообще успеет укусить. — Эй! — возразил Готак, обвиняюще указывая палочками. — Мы всегда оставляем немного... — Для него? Не для себя? — вмешался Баку, с полным ртом еды и ухмыляясь с удовлетворением человека, который нашёл лазейку. Сухо закатил глаза с привычной досадой и переложил кусок мяса на его тарелку. Шиын сидел рядом, достаточно близко, чтобы Сухо чувствовал тепло, исходящее от его плеча, достаточно близко, чтобы заметить вещи, которые могли упустить другие. И он ел мало. Он помешивал свою миску медленными, рассеянными кругами, наблюдая, как пар вьётся вверх, с тем отстранённым выражением, от которого у Сухо сжимался желудок от знакомого беспокойства. Это был взгляд, который он научился распознавать — тяжёлая усталость, скрывающаяся под маской созерцания. Он ничего не сказал. Он никогда не говорил, если только Шиын не открывал эту дверь первым. За эти месяцы у них сложилось это негласное понимание, осторожный танец предложения и принятия помощи только тогда, когда она была явно запрошена. Шум за их столом усилился, когда Готак отбил палочки Баку от особенно лакомого куска мяса. Баку с театральным предательством ахнул, схватившись за грудь, словно получил смертельную рану, а Джунтэ от веселья фыркнул в свой чай. Сухо уже собирался вовлечь Шиына в разговор, когда уловил нечто иное — голос Джунтэ, тихий и осторожный, предназначенный только для его ушей. — Всё ещё проблемы со сном? Ответом послужил медленный кивок. — Иногда. — Магний больше не помогает? Он наклонился ближе к Джунтэ, его голос опустился почти до шёпота. — Сплю нормально. Это кошмары вернулись. Можем поговорить об этом позже? Слова ударили Сухо, как ледяная вода. Он удерживал взгляд, прикованный к своей миске, заставлял выражение лица оставаться нейтральным, но каждый нерв в его теле внезапно наэлектризовался. Его палочки замерли на полпути ко рту, пока он пытался услышать больше. — Почему ты не расскажешь Сухо? — спросил Джунтэ, мягко, но настойчиво, что подразумевало, что он задавал этот вопрос не впервые. Между ними повисла пауза, заполненная фоновым шумом ресторана и тяжестью невысказанного. — Потому что я не хочу его беспокоить, — ответил Шиын, его голос был таким тихим и надломленным, что Сухо пришлось подавить желание повернуться и посмотреть на него прямо. Пальцы Сухо сжались вокруг палочек, пока его костяшки не побелели. Он заставил себя сосредоточиться на остальной части стола, на оживлённом рассказе Баку о каком-то школьном инциденте и скептических вставках Готака. Но всё остальное померкло, превратившись в фоновый шум под этим единственным, прошептанным признанием. Я не хочу его беспокоить. Слова застряли у него в груди. Он не знал, что ранит сильнее — то, что Шиын счёл свои проблемы обузой, или то, что они, по-видимому, ничему не научились из своей истории скрывания секретов друг от друга. Сколько раз один и тот же шаблон должен повториться, прежде чем они поймут, что сокрытие только ухудшает всё? Взгляд скользнул в сторону. Шиын вернулся к еде, механически кладя куски мяса в рот с большей сосредоточенностью, чем требовала задача. В его движениях была осторожная нормальность, которая говорила об отработанной скрытности. Сухо посмотрел вниз в свою миску — пар туманил его зрение — и дал себе тихое обещание. Если Шиын не попросит о помощи, то он найдёт другой способ её оказать. Он научился терпению во время своего восстановления, научился читать между строк. Если кошмары крадут покой Шиына, то Сухо найдёт способ стать стражем его сна — будет Шиын знать об этом или нет.

***

Всегда было немного хлопотно развозить всех по домам, — в основном они расходились в одном направлении, слегка беспорядочное созвездие друзей, прокладывающих путь через лабиринт линий метро и автобусных маршрутов. Но Сухо всегда находил себя рядом с Шиыном, убеждаясь, что тот целым и невредимым до своей входной двери. На самом деле, он делал это для собственного спокойствия. Хотя Шиын и настаивал с его фирменной упёртостью, что Сухо совершенно не обязательно провожать его до самого дома. Ну что ж, Сухо тоже умел быть упрямым. Они вывалились на улицу сплоченной кучей движения и приглушённых разговоров, поспешно застёгивая свитера от вечерней прохлады. Флуоресцентный свет из круглосуточного магазина напротив бросал резкие тени на всё вокруг: на усталую улыбку Джунтэ, сгорбленные плечи Готака, на то, как изо рта Баку вырывались маленькие облачка пара, пока он взволнованно болтал о планах на завтра. Сухо потянулся в карман куртки за дополнительной парой перчаток, которые он привык носить — мягких шерстяных, которые он тайно купил, заметив, что руки Шиына краснеют во время их прогулок. Без лишних церемоний он потянул за его рукав, притягивая его ближе с нежным нажимом. — Стой смирно, — пробормотал он, его голос был едва слышен на фоне далёкого шума машин. Тот стоял совершенно неподвижно, пока Сухо надевал перчатки на его тонкие пальцы, и его покорность была настолько автоматической, что что-то больно сжалось в грудной клетке Сухо. Было что-то почти хрупкое в том, как Шиын поддавался этому маленькому проявлению заботы — как будто он забыл, как ожидать доброту без вопросов. Когда Сухо закончил, он позволил себе одно снисходительное мгновение, чтобы разгладить шерсть на его запястьях, его большой палец очертил там тонкую кость. Пульс парня трепетал под тонкой кожей, быстрый — как у зайца — и тёплый. — Спасибо, — тихо прошептал Шиын, и слово это едва вырвалось из него в холодный воздух. Прежде чем Сухо успел ответить, рука Баку обвилась вокруг плеч Шиына, втягивая его в орбиту своей безграничной энергии и лёгкого смеха. Сухо наблюдал, держась на пару шагов позади, и отмечал еле уловимые перемены в осанке Шиына. Тот, конечно, не улыбался, но в его плечах появлялась лёгкость, которой не было час назад. Напряженность его спины смягчилась ровно настолько, чтобы показать: он не полностью потерян в тех тёмных уголках разума, куда время от времени уходил. Этого было достаточно. На данный момент этого должно было быть достаточно. Но облегчение Сухо было омрачено разговором, который он подслушал ранее, тревожным шёпотом Джунтэ о том, что Шиын «снова не спит». Слова кружили в его сознании, как стервятники, терзая его самообладание настойчивыми когтями. Он повернулся, чтобы найти Джунтэ, отставшего от группы, всё ещё борющегося с молнией своей куртки на холоде. Они пошли в ногу, их шаги отдавались эхом от узких стен переулка, по мере того как расстояние между ними и остальными росло. — Эй, — начал Сухо, целясь в непринуждённость, но, вероятно, сильно промахнувшись. Его голос имел то особое качество, которое проявлялось, если он слишком старался — слегка слишком размеренно, слегка слишком осторожно. За эти месяцы он привязался к Джунтэ и начал ценить его надёжное присутствие в жизни Шиына. Из всех новых друзей Шиына Джунтэ был наименее... сложным. Самым искренним. Хотя Сухо, пожалуй, не был тем, кто мог судить о чьих-либо сложностях. — Могу я тебя кое о чём спросить? Шаг Джунтэ слегка споткнулся, и когда он посмотрел на Сухо, в его выражении была настороженность, которая говорила о тяжело заработанной мудрости относительно веса определённых вопросов. — О Шиыне? — спросил он, потому что, конечно, он знал. В последнее время они все вращались вокруг него, притягиваемые гравитацией, которую не до конца осознавали. Сухо кивнул, сохраняя голос достаточно тихим, чтобы он не донёсся до их друзей впереди. — Что ты имел в виду раньше? Насчёт того, что Шиын не спит. Джунтэ выдохнул, потирая затылок: — Ты слышал? В его голосе звучала смирение человека, который нёс слишком тяжёлый секрет. — Просто... у него раньше были очень сильные кошмары. После всего, что случилось. На какое-то время они прекратились, но, похоже, вернулись. Слова обрушились на Сухо, словно физический удар, осели где-то между лёгкими и затруднили дыхание. Он обнаружил, что всматривается в силуэт Шиына впереди — осторожную манеру, с которой тот держит осанку, размеренный темп шагов. Как он мог этого не заметить? Как он мог быть так помешан на собственном восстановлении, что не заметил, как Шиын тихо тонет рядом с ним? — Какие кошмары? Вопрос вырвался резче, чем предполагалось, и Сухо прокашлялся, украдкой глядя на профиль Шиына, освещённый проезжающими уличными фонарями. — Он никогда не говорит, — признался Джунтэ, и в его голосе была искренняя грусть. — Он писал мне раз или два, когда не мог заснуть, обычно около трёх или четырёх утра. Но я думаю, это случается чаще, чем он хочет признать. Ты же знаешь, какой он — он предпочёл бы справиться со всем в одиночку, чем беспокоить кого-то ещё. Да, — подумал Сухо со знакомой болью. — Я точно знаю, какой он. Что-то тёплое разлилось в Сухо от осознания, что у Шиына есть люди, которые заботятся о нём, которые замечают, когда ему тяжело. После всего, что они пережили, видеть его окружённым настоящей дружбой казалось маленьким чудом. Но к этому теплу примешалось что-то более неприятное — собственнический приступ ревности, который он безуспешно пытался подавить. Он хотел быть самым важным человеком в жизни Шиына. Первым, к кому тот обратится, когда тьма станет слишком тяжёлой. Тем, чьё присутствие сможет прогнать любых демонов, навещающих его в ранние часы утра. Эгоист, — упрекнул он себя, но желание осталось, упрямое и неоспоримое. — Он не должен справляться с этим в одиночку, — наконец сказал Сухо, медленно качая головой. Затем, поскольку он помнил о важности уязвимости и честности, которой учил его терапевт: — Я рад, что он нашёл такого хорошего друга в тебе. Особенно когда я не мог быть рядом. Это признание отдавало горечью, отягощённое месяцами вины и сожаления. Все те недели в больнице, все те дни восстановления, когда Шиын вёл свои собственные битвы, пока Сухо лежал без сознания, в блаженном неведении о том, какой огромный ущерб они все понесли. — О, не стоит... — начал Джунтэ, смущённый благодарностью. — Я не знаю, насколько я был полезен, честно. Я всё пытаюсь убедить его рассказать тебе или остальным. Уверен, мы все смогли бы как-то помочь. Сухо закинул руку на плечи Джунтэ — жест, который был бы невозможен несколько месяцев назад, когда любое прикосновение ощущалось на его коже как наждачная бумага. Терапия медленно учила его снова существовать в своём теле, предлагать и принимать поддержку, не вздрагивая. Он не был тем человеком, которым был до того, как всё пошло наперекосяк. Но он обнаруживал, что не всё так уж плохо. — Если это что-то значит, — тихо продолжил Джунтэ, — я думаю, он хочет тебе рассказать. Он просто... беспокоится о том, чтобы не добавить стресса к твоему восстановлению. Он боится стать ещё одной обузой, пока ты всё ещё лечишься. Эти слова обожгли горло Сухо, резанув внезапно и остро. Конечно, Шиын подумал бы так: лучше страдать молча, чем рисковать подорвать чей-то чужой прогресс. Это было настолько фундаментально, душераздирающе в его духе, что Сухо пришлось поспешно смаргивать внезапно набежавшие слёзы. — Спасибо, что рассказал мне, — сумел он произнести осторожно ровным голосом. — Я не скажу Шиыну, что мы говорили об этом. Их разговор был прерван голосом Баку, громким и театральным, который точно заставил пожилых соседей выглядывать из-за занавесок. — Эй! Некоторым из нас не хочется замёрзнуть до смерти, ожидая вас, тормозов! Сухо ухмыльнулся, несмотря на тяжесть всего, что они только что обсудили. — Да, да! У некоторых из нас не та выносливость, что была раньше! Шутка оказалась неуместной. Баку запнулся и засмеялся, но Шиын остановился, как вкопанный, повернулся, чтобы метнуть на Сухо взгляд, который мог резать стекло. Даже в тусклом свете фонаря Сухо видел, как сжалась его челюсть, как в его выражении лица собирались знакомые грозовые тучи. — Это не смешно, — сказал Шиын, и в его голосе звучала та особая резкость, которую он приобретал, будучи искренне расстроенным. Он переместился на другую сторону от Сухо, встав между ним и Джунтэ, словно защитный барьер. — Тебе больно? Не лги мне. Беспокойство в его голосе — искреннее и неизбежное, до боли знакомое — сжало грудь Сухо. Даже измотанный и преследуемый кошмарами, первым инстинктом Шиына всё равно была забота о благополучии всех остальных, а не о своём собственном. — Шиын-а, это была просто шутка, — тихо сказал Сухо, протягивая руку, чтобы коснуться его локтя в жесте, который, как он надеялся, был обнадеживающим. Шиын посмотрел на них, его взгляд был острым и оценивающим. Когда он встретился глазами с Джунтэ, тот энергично кивнул и вмешался: — Да ладно, пойдёмте. Уже поздно, и некоторым из нас нужно успеть домой до комендантского часа. Шиын проворчал что-то под нос о том, что люди не относятся к своему здоровью всерьёз, но оставался рядом с Сухо до конца пути к станции поезда. Достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались каждые несколько шагов, достаточно близко, чтобы Сухо чувствовал слабый запах его шампуня и ощущал тепло, исходящее от его маленькой фигуры. К тому времени, как они расстались, Сухо уже начал формулировать свой план. Если Шиын не попросит о помощи — если он решит нести эту ношу в одиночку, чтобы не рисковать стать неудобством, — то Сухо просто придётся помочь без просьб.

***

В квартире было тихо, когда Сухо наконец добрался до дома, его наполняла та особенная неподвижность, которая наступает только после полуночи. Дверь его бабушки была закрыта, и сквозь тонкие стены он слышал мягкий ритм её дыхания — звук, который стал неожиданно утешительным во время его восстановления, доказательством того, что он не был один, запертый снова в собственном теле. Он следовал знакомой рутине: выпил полстакана воды залпом на кухне, а затем устроился на диване, уже держа телефон в руке. Синий свет освещал его лицо, пока он открывал браузер за браузером, ища достойный подход. Натуральные средства для сна Гигиена сна при ПТСР Как остановить кошмары без лекарств Создание безопасной среды для сна Он добавлял в закладки всё, что казалось хоть сколько-нибудь полезным, создавая цифровой арсенал потенциальных решений. Лавандовые спреи для сна и утяжелённые одеяла, аппараты белого шума и ромашковый чай. Важность режима, ощущения безопасности и заземлённости перед сном. Советы для партнёров и друзей, переживших травму — как помочь, не переступая черту, как обеспечить комфорт, не заставляя кого-либо чувствовать себя сломленным или вызывающим жалость. Ирония не ускользала от него — он изучал восстановление после травмы, сидя в темноте в два часа ночи, в то время как его собственный режим сна всё ещё оставался жертвой всего, через что они прошли. Он подумал о тенях под глазами Шиына, о том, как осторожно тот двигался по миру в последнее время, словно боялся того, что может ждать его в моменты уязвимости. Он открыл новый документ и начал печатать, организовывая свои находки во что-то связное. Если Шиын не станет говорить о том, что он переживает, Сухо послушает его всеми другими способами, какие только знал. Следующие несколько дней прошли в тщательной подготовке. Первым пришло утяжелённое одеяло — мягкий серый хлопок, достаточно тяжёлый, чтобы оказывать давление, но не чувствоваться сковывающим. Затем появился лавандовый спрей для сна вместе с маленьким диффузором для эфирных масел, который его бабушка оглядела с весёлым подозрением. — Планируешь открыть спа-салон? — спросила она, наблюдая, как он вываливает все посылки на пол своей комнаты. — Что-то в этом роде, — признался он, потому что не было смысла скрывать свои намерения от неё. Она всегда могла читать его слишком легко, и, вероятно, знала о его чувствах к Шиыну ещё до того, как он сам их полностью осознал. Её улыбка была понимающей, но мягкой. — Этот мальчик выглядит уставшим в последнее время, — заметила она, и когда Сухо резко взглянул на неё, она добавила: — Я тоже беспокоюсь о нём, знаешь ли. Он слишком худой, и эти тёмные круги под глазами... Когда ты попросишь его прийти в гости? Уже был день пятницы, когда Сухо наконец набрался смелости пригласить его. Он смотрел на свой телефон едва ли не час, печатая и удаляя сообщения со всё более отчаянной изобретательностью. Хочешь зайти, поучиться? — Слишком подозрительно. Шиын немедленно предположил бы, что его похитили и заменили кем-то, кто добровольно предлагает академические занятия. Мне скучно, и я скучаю по тебе, приходи. — Абсолютная правда, и достаточно смущающе честно, чтобы это не было совсем нехарактерным. Но он не был уверен, что этого будет достаточно, чтобы на самом деле заманить Шиына в его квартиру. Он остановился на чём-то среднем, печатая быстро, прежде чем потерять самообладание: Сухо: Эй, не хочешь потусоваться у меня сегодня вечером? Можем заказать еду и посмотреть фильм. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал, словно Шиын ждал у телефона: Шиын♡: Конечно, во сколько? Сухо: В 7 удобно? Шиын♡: Удобно. Сухо уставился на экран, смесь облегчения и нервной энергии затопила его систему. У него было меньше четырёх часов, чтобы превратить свою катастрофу-комнату во что-то, что не выглядело бы, как ураган добрых намерений и заблудших посылок. Уборка стала для него своего рода медитацией — он складывал одежду и расчищал поверхности, освобождая место для уюта и разговоров. Он небрежно разложил утяжелённое одеяло в ногах кровати, поставил диффузор на прикроватную тумбочку, словно тот всегда там стоял. Лавандовый спрей отправился в ящик стола — в пределах досягаемости, но не на виду. Его бабушка появилась в дверном проёме за час до прихода Шиына, окинув его лихорадочные приготовления поднятыми бровями. — Шиын придёт, — объяснил он, слегка запыхавшись от перестановки мебели. Её выражение лица смягчилось, став подозрительно похожим на гордость. — Я сделаю немного того ромашкового чая, — сказала она. Её слова прозвучали так непринуждённо, словно готовить средства от кошмаров, о которых ей никогда не говорили, было самым естественным в мире. От этой невысказанной заботы горло Сухо сжалось от благодарности. — Спасибо, — сумел он произнести, вкладывая в это слово гораздо больше, чем просто благодарность за чай.

***

Стук послышался ровно в семь вечера, потому что пунктуальность была одним из милых и слегка раздражающих качеств Шиына. Когда он открыл дверь, Шиын стоял там в своём широком чёрном свитере и тёмных джинсах, его щеки порозовели от холода. В его выражении было что-то почти колеблющееся — как будто он не был до конца уверен, зачем согласился прийти, но рад, что всё же пришёл. — Привет, — тихо сказал Шиын, и одно это слово, произнесённое им, заставило сердце Сухо сжаться от нежности. — И тебе привет, — ответил Сухо, отступая в сторону, чтобы впустить его. Он внезапно занервничал — необъяснимо, учитывая, что Шиын бывал у него множество раз. Тот скинул обувь с привычной лёгкостью, аккуратно выстроив её рядом с обувью Сухо. Это был такой маленький, домашний жест, но он послал тепло, распространившееся по грудной клетке Сухо — простой непринуждённостью, с которой Шиын чувствовал себя в его доме, тем, как он двигался по дому Сухо, словно принадлежал этому месту. Нервозность, которую он испытывал вначале, таяла. — Твоя бабушка не будет против, что я здесь так поздно? — спросил Шиын, разматывая свой шарф и засовывая его в школьную сумку. — Ты шутишь? Она, вероятно, уже планирует тебя усыновить, — сказал Сухо с усмешкой. — Кроме того, она отправляется к своей подруге на еженедельную карточную игру. Мы будем сами по себе. Что-то мелькнуло в выражении лица Шиына — слишком быстро, чтобы истолковать полностью, но это было похоже почти на неверие. Сухо запомнил это, чтобы обдумать позже. — Итак, — сказал Сухо, ведя их в гостиную, — сначала еда или выбор фильма? Сразу предупреждаю, в истории моего приложения для доставки в основном значится жареная курочка и свиные пельмени. — Шокирующее открытие, — парировал Шиын безэмоционально, усаживаясь на диван. — Великий Ан Сухо, мастер кулинарного разнообразия. — Эй, ты должен знать, что я заказывал тайскую еду на прошлой неделе, — запротестовал Сухо, плюхаясь на диван рядом с ним — достаточно близко, но не настолько близко, чтобы это казалось очевидным. Всё уже шло хорошо, Шиын, казалось, расслабился, судя по тому, как легко он его дразнил. — Один раз. Ты заказал тайскую еду один раз за последний месяц. — Это считается, — настоял Сухо, доставая свой телефон, чтобы просмотреть варианты доставки. — Что ты хочешь? И не говори «что угодно», потому что мы оба знаем, что это приведёт к двадцати минутам бездействия. Уголок рта Шиына приподнялся — не совсем улыбка, но близко. — Курицу. Ту хорошую из того места возле школы. — Видишь? Это было так сложно? — Сухо начал оформлять их заказ, мышечная память помогала ему вспомнить предпочтения Шиына. Больше маринованной редьки, никакого лука, мягкий соус вместо острого, потому что толерантность Шиына к острому была до смешного низкой. Пока они ждали подтверждения заказа, Шиын потянулся за пультом с непринуждённой уверенностью человека, который провёл здесь достаточно времени, чтобы знать, где что лежит. Он пролистывал варианты на стриминговом сервисе с той же сосредоточенной интенсивностью, которую обычно приберегал для учёбы. — Ничего слишком тяжёлого, — предложил Сухо, наблюдая профиль Шиына в свете экрана телевизора. — Я всё ещё восстанавливаюсь после того психологического триллера, который ты заставил меня посмотреть в прошлом месяце. У меня были проблемы с доверием к собственной тени целую неделю. — Ты драматизируешь, — сказал Шиын, но в его голосе была нежность. — Как насчёт этого? Он выделил романтическую комедию, вышедшую несколько лет назад — что-то лёгкое и предсказуемое, и то, что Сухо заставил бы Шиына посмотреть с ним. На самом деле, это было идеально, и тот факт, что он выбрал её сам, заставил что-то тёплое развернуться в груди Сухо. — Хороший выбор, — сказал Сухо, откидываясь на подушки дивана. — Я буду комментировать. Шиын закатил глаза, но маленькая, настоящая улыбка грозила вырваться наружу. Они смотрели фильм около пятнадцати минут, когда из своей комнаты появилась бабушка Сухо, одетая в лучшее пальто и держащая маленький термос, в котором, вероятно, содержалось достаточно кофеина, чтобы обеспечить энергией небольшой автомобиль во время её ночного карточного марафона. — Шиын-а, — тепло сказала она, и он немедленно поставил фильм на паузу, чтобы уделить ей всё своё внимание — жест уважения, который заставил её сиять от него, как будто он лично отвечал за восход солнца. — Здравствуйте, мэм, — сказал Шиын, и формальное обращение заставило её отмахнуться. — Сколько раз я должна тебе говорить называть меня хальмеони? Мы же семья, — она взъерошила его волосы с непринужденной привязанностью, которую обычно приберегала для Сухо, и Шиын принял это с тем же терпеливым изяществом, которое демонстрировал ко всем её проявлениям заботы. — Я сделала вам, мальчики, чай — он на кухне, всё ещё заваривается. Не ждите меня; миссис Ким думает, что сможет блефовать в покер, но я преподам ей урок, что это вовсе не так. — Не забирай все её деньги, — крикнул ей Сухо вслед, когда она направлялась к двери. — Нет-нет, — отозвалась она, а затем ушла, оставив после себя слабый запах духов и уютную тишину, которая опустилась на квартиру. — Она собирается разорить половину здания, — заметил Шиын, снова потянувшись за пультом. — Вероятно, — согласился Сухо, в некоторой степени гордый. Они вернулись к фильму, но Сухо обнаружил, что смотрит на Шиына больше, чем на экран. В линии его плеч всё ещё была заметна частичка напряжения, та осторожная манера, с которой он держался, которая говорила о сверхбдительности и нарушенном сне. Но было и что-то более мягкое — то, как он свернулся в углу дивана, постепенное расслабление его позы, поскольку знакомая обстановка творила своё тихое волшебство. Еда приехала на середине второго акта, и они поставили фильм на паузу, чтобы разложить контейнеры по журнальному столику с отработанной эффективностью людей, которые проделывали это много раз. Разговор тёк легко за общими панчханами и хрустящей курицей — школьные сплетни, жалобы на очередное невозможное задание их учителя физики, продолжающаяся кампания Готака, направленная на то, чтобы убедить всех вступить в недавно созданный школьный киноклуб. — Он показал мне свой план кадров для их первого проекта, — сказал Шиын, колупая палочками кусочек маринованного редиса. — Это... амбициозно. — Полный бред? — Я старался быть вежливым. Сухо засмеялся, и этот звук, казалось, удивил Шиына — как будто он забыл, что смешить Сухо было тем, что у него особенно хорошо получалось. Наступил момент, когда их взгляды встретились через разбросанные контейнеры с едой, и между ними промелькнуло нечто заряженное, хрупкое и важное. Сейчас, — подумал Сухо. — Пока он расслаблен. Пока его защита ослаблена. — Я принесу нам немного того чая, — сказал он с нарочитой непринуждённостью, вставая. — И, может быть, захвачу одеяло. Становится холодно. Он скрылся на кухне, задержавшись дольше, чем было необходимо, чтобы налить два стакана воды и взять чай, который оставила завариваться его бабушка. Когда он вернулся в гостиную, Шиын уже убрал большую часть беспорядка после ужина и пролистывал свой телефон с рассеянным вниманием того, кто проверяет сообщения, которые на самом деле не хочет читать. — Чай, — объявил Сухо, ставя чашки на журнальный столик. — Бабушкина специальная смесь. Шиын принял свою чашку с небольшим кивком благодарности, нежно вдыхая пар. — Приятно пахнет. Что это? — Ромашка, по-моему. Может быть, немного лаванды? — Сухо сохранял голос тщательно нейтральным, как будто он не провёл последние три дня, исследуя точные пропорции, которые способствуют расслаблению, не выглядя очевидными. — Она в последнее время экспериментирует с разными сочетаниями. — Хорошо, — сказал Шиын после глотка, и Сухо засчитал это как первую маленькую победу. — Сейчас вернусь, — сказал Сухо, направляясь в свою спальню. — Просто возьму одеяло. В своей комнате он взял утяжелённое одеяло с того места, где разложил его у изножья кровати, затем сделал вид, что хватает одну из своих подушек. Быстро распылил лавандового спрея для сна на наволочку — не слишком много, ровно столько, чтобы добавить тонкий слой спокойствия в тщательно срежиссированную атмосферу вечера. Когда он вернулся в гостиную, Шиын устроился обратно в своём углу дивана, держа чашку обеими руками, как будто пытался впитать её тепло ладонями. Сухо расстелил утяжелённое одеяло на них обоих, удостоверившись, что Шиын получил большую часть, хотя старался выглядеть так, будто это случилось случайно. — Тяжёлое, — заметил Шиын, проводя пальцами по стёганой поверхности с искренним любопытством. — Утяжелённое одеяло, — объяснил Сухо, снова усаживаясь рядом с ним — теперь ближе, достаточно близко, чтобы их бёдра почти соприкасались под общим теплом. — Предполагается, что оно помогает при тревоге или что-то в этом роде. Я взял его для случаев, когда сеансы физиотерапии оставляют меня слишком взвинченным, чтобы уснуть. Это была не совсем ложь — он действительно боролся со сном с тех пор, как начались этапы его восстановления, но уже несколько месяцев чувствовал себя хорошо. Он надеялся, что объяснение послужит своей цели, давая ему правдоподобную причину иметь одеяло, не выставляя это так, словно он приобрёл его специально для Шиына. — Работает? — спросил Шиын, осторожно пытаясь скрыть своё любопытство. Сухо видел его насквозь, и его сердце болело. — Иногда, — сказал Сухо, предлагая ему подушку с той же нарочитой непринуждённостью. — Предполагается, что давление вызывает какую-то реакцию расслабления. Как очень нежное объятие, которое длится всю ночь. Шиын принял подушку, но, когда он устраивал её за головой, его выражение лица слегка изменилось. Он замер на мгновение, и Сухо наблюдал с растущим страхом, как нос парня почти незаметно дёрнулся. — Сухо, — медленно сказал Шиын, и его голос приобрёл тот особый тон, который означал, что он собирает кусочки головоломки в своём пугающе проницательном уме. — Почему эта подушка так пахнет? Сухо почувствовал, как похолодел, его тщательно сконструированное объяснение рухнуло, прежде чем он смог его даже попытаться озвучить. Запах лаванды, который казался таким тонким, когда он его распылил, теперь был ошеломляющим, очевидным, как неоновая вывеска, сверкающая прямо на них. — Это духи, — сумел он выпалить, слова вырвались слишком быстро и слишком громко в осторожной тишине квартиры. Шиын посмотрел на него, его глаза слегка расширились. — Духи? — Да, — ответил Сухо, надеясь против всякой надежды, что Шиын оставит эту тему. — О, — сказал Шиын, и его лицо закрылось таким образом, что желудок Сухо сжался от страха. — О? — спросил Сухо, хотя уже боялся ответа. — У тебя была девушка? — голос Шиына был тщательно нейтральным, но он прокашлялся и посмотрел куда угодно, только не на Сухо. Последствия ударили Сухо, как пощёчина, и он почувствовал, как жар заливает его лицо, когда он осознал, что думает Шиын, к какому выводу пришёл его блестящий ум. Мысль об этом — о том, что Шиын думает, что есть кто-то ещё, кто может разделить пространство Сухо и оставить следы своего присутствия — заставила что-то отчаянное сжимать его грудь. — Нет — нет. Всё не так. Я не... Боже, нет, — слова вывалились потоком, его тщательно поддерживаемое самообладание было полностью потеряно. Шиын моргнул, ошеломлённый пылкостью его голоса, и Сухо заставил себя вдохнуть, замедлиться, подумать. Он провёл рукой по волосам, пытаясь собрать кусочки своих рассеянных мыслей. — Я... всё не так, как ты думаешь. Шиын ничего не сказал, просто смотрел на него с тем озадаченным выражением. Он скрестил руки и ждал, терпеливый настолько, что давал понять: он не собирался это отпускать. Сухо выругался себе под нос, звук был резким в тихой комнате. Он переместился по дивану, усаживаясь рядом с Шиыном, но не глядя на него, потому что, если бы он посмотрел на Шиына прямо сейчас... это было бы не очень хорошо для его сердца. Только он мог сломаться при первом же признаке того, что расстроил Шиына. — Я подслушал ваш разговор с Джунтэ на днях. Тишина, которая последовала, была мгновенной и полной. Сухо слышал своё собственное сердцебиение, слышал далёкий гул транспорта за окном, слышал всё, кроме звука дыхания Шиына рядом с ним. — Я не хотел, — тихо продолжил Сухо, его голос был едва слышен. — Я не пытался подслушать, это просто... случилось. И ты сказал, что не спишь. Что те добавки с магнием больше не помогают. Что ты не хотел меня беспокоить. Он помнил это с идеальной ясностью: слова о том, что он не хотел беспокоить Сухо, впечатались в его голову с тех пор. Как будто Сухо уже не беспокоился о нём каждую секунду каждого дня, как будто Сухо сам иногда не лежал без сна, думая обо всех способах, которыми он не смог защитить людей, о которых заботился. Шиын пошевелился рядом с ним, напряжение исходило от его фигуры, как жар. Сухо вздохнул, его планы были уже разбиты вдребезги. Можно было с таким же успехом объясниться полностью и надеяться на лучшее. Шиын мог злиться на него сколько угодно — Сухо всё равно собирался попытаться помочь, независимо от последствий. — Поэтому я поискал информацию. Про сон. Про кошмары. Я прочитал про то, что лаванда помогает при тревоге и расстройствах сна, и подумал... почему бы не попробовать? — он, наконец, повернул голову, чтобы посмотреть на слишком тихого парня рядом с ним — того, в которого он был влюблён с семнадцати лет и был достаточно глуп, чтобы думать, что такие чувства временны. — Я просто хотел, чтобы тебе было комфортно. Даже если это только на одну ночь. Даже если ты на самом деле не уснёшь. Я не хотел, чтобы ты думал, что должен меня отталкивать, когда я иногда могу быть полезен, — он стукнулся плечом о плечо Шиына в жесте, который казался одновременно знакомым и отчаянно недостаточным. Шиын не ответил сразу. Его выражение лица снова стало нечитаемым, но его руки медленно расцепились, и его пальцы стукнули один раз по утяжелённому одеялу в нервном ритме. Затем он тихо сказал: — Мне нужно идти. Сердце Сухо подскочило, словно он оступился на лестнице. — Почему? Шиын отвёл взгляд, и в линии его плеч было что-то хрупкое. — Потому что поздно. И я не думал, что это превратится в такого рода вмешательство. — Это не так, — быстро сказал Сухо, слова вырвались резче, чем он хотел. — Ничего такого, ладно? Тебе не нужно говорить ни о чём. Нам не нужно ничего делать. Он заколебался, затем сказал то, что лежало у него на сердце, словно тяжесть: — Просто останься. Ещё одно мгновение тишины растянулось между ними, и Сухо не мог не думать, что уже наделал столько глупостей, что его благие намерения каким-то образом ухудшили ситуацию. — Тебе не нужно быть таким упрямым, отказываясь от помощи, — сказал Сухо, теперь тише, его голос нёс в себе всё то разочарование и привязанность, которые он сдерживал. — Просто останься. Досмотри фильм. Останься на ночь. Что тебе нужно, то и делай. Я больше не буду поднимать тему сна. Шиын изучал его долгое мгновение, и Сухо буквально видел, как в его голове вращаются шестерёнки, взвешивая варианты и подсчитывая риски, как он делал всегда. — Значит, ты побрызгал эту подушку духами, чтобы помочь мне уснуть? — наконец спросил Шиын. — Это эфирное масло, или что-то в этом роде, — сказал Сухо, чувствуя себя пристыженным под тяжестью внимания Шиына. — Слушай, я сделал это из лучших побуждений. Шиын просто промычал, звук, который мог означать что угодно. Он поднёс подушку ближе к лицу, чтобы снова вдохнуть аромат. В этом жесте было что-то почти уязвимое, как будто он позволял себе рассмотреть возможность утешения. — Хорошо, — сказал он в конце концов. — Я останусь. Казалось, что на этом они решили закончить обсуждение, но для Сухо этого было достаточно. Более чем достаточно. Он мягко улыбнулся, просто сказав: — Ладно, — и потянулся, чтобы натянуть утяжелённое одеяло немного выше на колени Шиына, прежде чем снова устроиться на диване. То, как плечи Шиына постепенно расслаблялись, как его дыхание выравнивалось, как его голова начала слегка наклоняться к плечу Сухо, когда истощение наконец начало побеждать то, что держало его без сна. К тому моменту, как пошли титры, глаза Шиына закрылись, и Сухо не двигался. Он просто сидел там, одна рука лежала на спинке дивана за плечами Шиына, прислушиваясь к мягкому ритму его дыхания, и думал: Наконец-то. В комнате было тепло и тихо, наполненная слабым запахом лаванды и присутствием того, кого Сухо готов был защищать любой ценой. Его план, казалось, работал, несмотря на его полную неспособность держать рот на замке, и впервые за несколько недель Сухо почувствовал, что, возможно, сделал что-то правильно. Он потянулся за телефоном, раздумывая о том, чтобы запечатлеть этот момент — Шиын, мирный и мягкий на его диване, — когда тот пошевелился, потирая глаза, словно только что вспомнил, где находится. — Значит... если я остаюсь, — пробормотал он низким и хриплым голосом, — мне следует... эм. Где мне следует... поспать? — О. Точно, — Сухо вышел из своего оцепенения и вскочил с дивана, едва не споткнувшись о край журнального столика в своей спешке. — Погоди. У меня есть кое-что. То есть, я приготовил кое-какие вещи. Для сна. Шиын поднял бровь, но не прокомментировал, просто наблюдал, как Сухо скрылся в своей спальне, явно смущённый и пытающийся этого не показывать. Он появился через мгновение с небольшой стопкой в руках: запасная зубная щётка, всё ещё в упаковке, мягкая хлопковая футболка, спортивные штаны, толстые носки, ещё одна подушка с запахом лаванды и, самое обличительное, маска для сна и пара мягких берушей, всё ещё в нераскрытых упаковках. Доказательства его подготовки были неопровержимы, и он посмотрел на предметы в своих руках, затем вверх, на всё более удивлённое выражение Шиына. — Я, возможно... переусердствовал с подготовкой, — признался он. Шиын моргнул, глядя на коллекцию средств для сна, затем обратно на Сухо. — Ты купил всё это? — Это не так уж много, — настаивал Сухо, хотя даже он слышал, насколько неубедительно звучал. Шиын медленно кивнул, явно не веря ему, но достаточно любезно не стал его уличать в этом. Он просто взял зубную щётку и одежду, его пальцы коснулись руки Сухо при обмене. — Спасибо, — прошептал он, и в его голосе было что-то мягкое. Пока Шиын направлялся в ванную, чтобы приготовиться ко сну, Сухо глубоко вздохнул и занялся уборкой остатков их вечера — пустых стаканов, разбросанных подушек, всего, чтобы занять руки. Когда Шиын вышел из ванной, переодевшись в одежду Сухо, Сухо почувствовал, как его мозг замкнуло. Футболка была немного велика, свободно вися на меньшей фигуре Шиына, а спортивные штаны были закатаны на лодыжках. Он выглядел почему-то моложе, мягче, его волосы были слегка взъерошены после переодевания, и то, как он нервно опустил один рукав, только усиливало боль в груди Сухо. Он не сказал это вслух, но, чёрт возьми — он был очаровательным. — Итак... — начал Шиын, но Сухо немедленно перебил его, нуждаясь в том, чтобы закончить неловкий разговор, пока не потерял самообладания. — Ты берёшь кровать, — твёрдо сказал Сухо. — Серьёзно. Всё в порядке. Я возьму диван... Шиын покачал головой, прежде чем он смог закончить. — Ни за что. Это твоя кровать. — Ты гость. — Ты всё ещё восстанавливаешься. Они уставились друг на друга в противостоянии, которое казалось знакомым, и Сухо знал по опыту, что никогда не выиграет соревнование по упрямству у Шиына. Поэтому ему просто пришлось пойти на компромисс. Сухо поднял руки в притворном знаке поражения. — Ладно, — сказал он, стараясь сохранять голос непринуждённым. — Мы просто разделим её. Шиын моргнул, его глаза слегка расширились. — Что? — Кровать достаточно большая, — продолжил Сухо, как будто предложить им спать в одной постели было совершенно разумным решением, а не тем, что сделает невозможным сон для него самого. Теперь он чувствовал себя противоречиво, потому что часть его — та часть, которую он пытался игнорировать некоторое время, — отчаянно хотела прикоснуться, хотела знать, каково это будет — заснуть с Шиыном, свернувшимся калачиком рядом с ним. Шиын смотрел на него, и Сухо надеялся, что тот не заметит румянца, подкрадывающегося к его шее, того, как его руки слегка дрожат от нервной энергии. — Ты уверен? — спросил Шиын. — Я не кусаюсь, — добавил Сухо, пытаясь шуткой смягчить напряжение. — Если только ты не украдёшь одеяло. Шиын закатил глаза, но улыбка тронула уголок его рта, когда он сдался. Им обоим было неловко, когда они направлялись в спальню Сухо, передвигаясь друг вокруг друга с осторожной точностью, плечи соприкасались, несмотря на все их усилия сохранить дистанцию. Комната казалась меньше, когда они оба были в ней. Сухо откинул одеяло и бросил одну из подушек с запахом лаванды Шиыну. Он забрался в кровать первым, повернувшись лицом к стене, чтобы дать Шиыну личное пространство, остро ощущая каждый звук — шорох простыней, лёгкое проседание матраса, тихий вдох, который означал, что Шиын устраивается рядом с ним. Спустя долгое мгновение он почувствовал, как сместился матрас, когда Шиын осторожно лёг, словно он всё ещё не был полностью уверен, что ему позволено здесь находиться. Пространство между ними казалось напряжённым, полным невысказанных вещей и осторожных границ. Никто из них не говорил ничего в течение нескольких минут. Тишина растянулась, комфортная, но тяжёлая, и Сухо обнаружил, что прислушивается к тихому ритму дыхания Шиына, каталогизируя маленькие звуки, которые означали: он здесь, он в безопасности, он достаточно близко, чтобы дотронуться, если бы Сухо был достаточно храбр, чтобы протянуть руку. Ему следовало уснуть. Его тело устало, и завтрашний день принесёт свои проблемы. Но его разум не умолкал, слишком осознающий парня, лежащего рядом, слишком поглощённый значимостью этого момента, чтобы просто позволить ему пройти. Его пальцы дёрнулись там, где они покоятся на краю одеяла, и он заколебался, взвешивая риск надавить слишком сильно против возможности того, что молчание может быть хуже слов. Затем он тихо прошептал в темноту: — Почему у тебя были проблемы со сном? Наступила пауза, которая растянулась достаточно долго, чтобы Сухо задумался, не совершил ли он ошибку, не следовало ли ему оставить это невысказанным ещё на некоторое время. Но затем Шиын выдохнул, долго и медленно, и сказал, его голос был низким и хриплым в темноте: — Это как... Я в этом оцепенении с тех пор, как ты проснулся. Дыхание Сухо перехватило, его сердце споткнулось от неожиданной честности. — Я всё продолжаю думать, что это временно, — продолжил Шиын, и в его голосе было что-то надломленное, что заставило Сухо захотеть протянуть руку, прикоснуться, утешить. — Что в ту же секунду, как я к этому привыкну, всё снова отнимут. Как будто вселенная играла какую-то жестокую шутку, давая мне что-то хорошее только для того, чтобы забрать это обратно. В его тоне не было горечи, только истощение, как будто он устал бояться, устал готовиться к боли. Сухо придвинулся ближе, не задумываясь. Их колени соприкоснулись под одеялами, и этот контакт послал электрический разряд по всей его нервной системе. — К чёрту вселенную, — тихо сказал он, слова вырвались более яростно, чем он предполагал. Шиын выдохнул — возможно, это был смешок, возможно, вздох, возможно, облегчение. — Я серьёзно, — сказал Сухо, теперь твёрже, его голос нёс всю убеждённость, которую он мог собрать. — Мне всё равно, что вселенная делает или не делает. Я всегда буду рядом. Я всегда буду на твоей стороне. Он хотел сказать больше — хотел сказать: ты самый важный человек в моём мире, хотел сказать: я бы сжёг всё дотла, прежде чем позволил бы чему-либо снова причинить тебе боль. Но эти слова казались слишком значимыми, слишком опасными, слишком способными изменить всё между ними. Поэтому вместо этого он довольствовался той правдой, которую мог произнести: — Пока я дышу, я никуда не уйду. Тишина, которая последовала, ощущалась иначе — тяжелее, но мягче, словно что-то фундаментальное сместилось между ними. Шиын не ответил сразу, но когда он подвинулся, то потянулся к Сухо — медленно, осторожно, как будто проверял пространство между ними. Сухо без колебаний встретил его на полпути, их руки нашли друг друга под одеялом, пальцы сплелись с удивительно лёгкой близостью. Затем Шиын придвинулся ближе, и Сухо смог почувствовать тепло его дыхания на своём плече, и мог почувствовать слабый запах его шампуня, смешанный с лавандой. — Хорошо, — прошептал Шиын. Слово было едва слышно, но несло вес капитуляции. Вот так. Тихо, просто и доверчиво. Но это значило всё. Они сместились, пока окончательно не прижались друг к другу — рука Сухо обнимала талию Шиына, кулак Шиына свободно сжимал футболку Сухо, их дыхание синхронизировалось, когда тяжесть уязвимости осела между ними, как общий секрет. Напряжение медленно ушло из груди Сухо, заменившись чем-то тёплым, защитным и мучительно нежным. Мир снаружи мог подождать — будущее, страх, все вещи, которые они ещё не сказали. Всё это могло подождать. Прямо сейчас, в этот момент, они были здесь вместе. Шиын был в безопасности, согрет и достаточно близко, чтобы Сухо чувствовал его сердцебиение. Он прислушивался к тому, как дыхание Шиына углубляется, почувствовал момент, когда сон наконец завладел им, и подумал, что, возможно, просто возможно, любовь была так проста. Возможно, это были душистые подушки и утяжелённые одеяла, и готовность пожертвовать сном, чтобы кто-то другой мог его найти. Возможно, это держать кого-то во время его кошмаров и надеяться, что этого достаточно, чтобы удержать тьму на расстоянии. И на эту ночь, в тихом убежище его спальни с Шиыном, ровно дышащим на его груди, это казалось более чем достаточным. Это казалось всем.

***

Сухо проснулся от золотистого утреннего света, проникающего сквозь его занавески, и незнакомой тяжести другого человека, прижатого к его боку. На мгновение он был дезориентирован — затем воспоминания о прошлой ночи нахлынули, и его сердце сделало то прерывистое движение, которое оно всегда совершало, когда рядом был Шиын. Шиын всё ещё спал, свернувшись клубком на груди Сухо, одна рука была перекинута через его талию, а лицо уткнулось в плечо Сухо. Его волосы были взлохмачены после сна, торчали под странными углами, и на его лице было умиротворённое выражение, которое Сухо никогда раньше не видел — ни напряжения, ни тщательного контроля, только мягкое довольство. Сухо не смел пошевелиться, боясь, что любое движение может его разбудить и разрушить чары, которые позволили им оказаться в таком положении. Он лежал совершенно неподвижно и каталогизировал каждую деталь: тяжесть руки Шиына на его рёбрах, то, как их ноги переплелись под одеялом, ровный ритм дыхания на его ключице. Вот что чувствуешь, когда счастлив, — подумал он. Этот тихий утренний момент, когда солнечный свет окрашивал всё в золото, а Шиын тёплый и в безопасности в его объятиях. В конце концов, Шиын пошевелился, его дыхание изменилось, когда к нему медленно вернулось сознание. Сухо почувствовал тот самый момент, когда он проснулся — то, как его тело слегка напряглось, когда он осознал, где находится, как они расположены, интимность их переплетённых конечностей. Но Шиын не отстранился сразу. Вместо этого он лежал неподвижно долгое мгновение, и Сухо задумался, о чём он думает, не хочет ли он разрушать это волшебство так же, как Сухо. Наконец, Шиын поднял голову, промаргивая сон с глаз, когда он оценил их положение. По его шее полз румянец, но его голос был тёплым, когда он заговорил. — Привет, — сказал он, как будто проснуться, обняв друг друга, было самым естественным в мире. — И тебе привет, — ответил Сухо, его голос был хриплым от сна и эмоций. — Как ты спал? Шиын на мгновение замолчал, обдумывая вопрос с той же вдумчивостью, которую он применял ко всему. — Очень хорошо, на самом деле, — признался он. — Кажется, я ни разу не проснулся. Радость, которая затопила грудь Сухо, была такой сильной, что была почти болезненной. — Правда? — Да, — голос Шиына был едва слышен, как будто он делился секретом. — Я не спал так хорошо... давно. Они всё ещё были запутаны друг в друге, ни один из них не делал попыток разделиться, и Сухо чувствовал, как его сердце колотится о рёбра. Рука Шиына всё ещё была сжата на его футболке, как будто даже во сне он боялся отпустить. — Я рад, — сказал Сухо, и слова вырвались более запыхавшимися, чем он предполагал. — В этом был весь смысл. Шиын посмотрел на него, действительно посмотрел на него, и в его выражении было что-то уязвимое, что сжало грудь Сухо. — Ты правда пошёл на все эти хлопоты только ради меня? — Это не были хлопоты, — немедленно сказал Сухо. — Это никогда не хлопоты. Не когда речь идёт о тебе. Слова повисли между ними, и Сухо снова задумался, не сказал ли он слишком много. Но Шиын не отстранился. Вместо этого он слегка сдвинулся, и каким-то образом они оказались ещё ближе, лбы почти соприкасались, деля один и тот же воздух. — Сухо, — начал Шиын, но затем остановился, как будто не был уверен, что хочет сказать. — Всё в порядке, — прошептал Сухо. — Нам не нужно говорить об этом. Но даже когда он это сказал, часть его отчаянно хотела поговорить об этом, хотела выразить словами чувство, которое росло в его груди уже много лет, вероятно, даже когда он был в той коме. Они оставались так ещё несколько минут, обнявшись друг с другом в золотистом утреннем свете, пока Шиын наконец не сдвинулся с очевидной неохотой. — Мне нужно... — начал он, неопределённо указывая на ванную. — Верно, — сказал Сухо, хотя не сделал и попытки распутать их конечности. — Конечно. Шиын медленно отстранился. Он пошёл в ванную босиком, в свободной одежде Сухо, и тот смотрел ему вслед с лёгким сожалением. Оставшись в одиночестве, Сухо потянулся за телефоном, лежащим на тумбочке, щурясь от яркого экрана. Он увидел сообщение от бабушки, отправленное поздно вечером: — Останусь у тёти сегодня. Не ждите меня. Он ощутил огромное облегчение. Он любил свою бабушку, но был благодарен за уединение этим утром, за шанс понять, что означает прошлая ночь, без необходимости отвечать на вопросы. Он лёг обратно на подушки, глядя в потолок и пытаясь разобраться в клубке эмоций в груди. Часть его хотела увидеть нечто большее в том, как Шиын прижался к нему, в том, как он признался, что хорошо спал, в мягкой уязвимости его голоса. Но другая часть, вероятно, его разум, предостерегала его от того, чтобы углубляться в эти мысли. Этого достаточно, — говорил он себе. — Достаточно, что ты есть в его жизни. Если он не чувствует того же, если ему нужно время, если это всё, что он может дать — этого достаточно. Но даже думая так, он знал, что это не совсем правда. Предвкушение было слишком соблазнительным, воспоминание о Шиыне, тёплом и податливом в его объятиях, слишком ярким, чтобы его игнорировать. Он заставил себя встать с кровати и отправиться на кухню, нуждаясь в том, чтобы занять свои руки, в каком-нибудь способе направить бурлящую в нём энергию. Приготовление завтрака было подходящим вариантом. Он начал с простого — яиц, риса, той самой комфортной еды для завтрака, которая казалась уместной для такого утра. Он только разбивал яйца в миску, когда услышал, как Шиын вышел из ванной, мягкий топот босых ног по паркету. — Помочь? — спросил Шиын, появляясь в дверном проёме кухни. Его волосы были слегка влажными, как будто он ополоснул лицо водой, и он закатал рукава футболки Сухо. — Не обязательно, — сказал Сухо, но уже двинулся, чтобы освободить место у стойки. — Но если хочешь... Они погрузились в лёгкий ритм, — Сухо занимался яйцами, а Шиын готовил рис — перемещаясь вокруг друг друга на маленькой кухне с удивительной грацией. Это казалось таким домашним, что заставило Сухо улыбнуться, словно они делали это сотни раз, словно такими могли быть их утра, если бы он был достаточно храбр, чтобы потянуться за желаемым. Шиын был тих, пока работал, но это была комфортная тишина, и Сухо обнаружил, что украдкой поглядывает на него — на то, как он сосредотачивался даже на простых задачах, на осторожную точность его движений, на мягкий утренний свет, запутавшийся в его волосах. — Как хорошо, — вдруг мягко произнёс Шиын. — Да? — Сухо старался сохранять тон непринуждённым, но его сердце вытворяло что-то сложное в груди. — Да. Спокойно, — снова они, казалось, пришли к одинаковым выводам. Сухо добавлял последние штрихи к яичнице, регулируя огонь и приправы, когда почувствовал, как руки обвились вокруг его талии сзади. Он замер, лопатка была на полпути к сковороде, когда Шиын прижался к его спине. — Спасибо, — прошептал Шиын, его голос был приглушён его плечом. — За прошлую ночь. За то, что позволил остаться. За... — он замолчал, но его руки слегка сжались вокруг талии Сухо. — Просто спасибо. Руки Сухо дрожали, когда он выключил конфорку и отложил лопатку. Медленно, осторожно, он повернулся в объятиях Шиына, пока они не оказались лицом к лицу, пока руки Шиына не легли на его грудь, а его собственные не замерли в нерешительности на талии Шиына. — Шиын, — начал он, затем остановился, глядя вниз на парня в своих объятиях — этого блестящего, упрямого, прекрасного человека, который каким-то образом оказался здесь, на его кухне, глядя на него так, словно он был чем-то драгоценным. — Мне жаль, — прошептал Сухо, слова вырвались, прежде чем он смог их остановить. — За что? — Шиын нахмурился в замешательстве. Сухо вздохнул, готовясь ко всему, что последует дальше. — За то, что люблю тебя. Слова повисли между ними, обнажённые и уязвимые, и Сухо чувствовал, как его сердце колотится о рёбра, пока он ждал ответа Шиына. Он был готов к отказу, к неловкости, к возможности того, что только что разрушил лучшую дружбу, которая у него когда-либо была. К чему он не был готов, так это к тому, как смягчилось выражение лица Шиына, как его глаза стали широкими и сияющими. — Ты извиняешься за это? — спросил Шиын, и в его голосе было что-то почти недоверчивое. — Я знаю, что это усложняет ситуацию, — быстро сказал Сухо. — Я знаю, что это не то, на что ты подписывался, когда мы снова сблизились, и я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен... — Сухо, — перебил Шиын, его руки сжались на передней части футболки Сухо. — Прекрати. Сухо замолчал, глядя на него с нервным предвкушением. — Ты не единственный, — тихо сказал Шиын. — Кто любит кого-то, кого, возможно, не следовало бы. — Что? — воздух резко вышел из лёгких Сухо. — Я... я думаю, что чувствовал что-то к тебе с самого начала, — признался Шиын, слова вырвались потоком, как будто он боялся, что потеряет смелость, если не скажет их быстро. — Может быть, с первого дня нашей встречи и все остальные дни между ними. Ты был очень настойчив. Сухо уставился на него, уверенный, что, должно быть, спит, уверенный, что его затуманенный сном мозг вызвал этот разговор из принятия желаемого за действительное. — Ты... — начал он, затем замолчал, слишком потрясённый, чтобы связать хоть пару слов. — Я думал, что ты умрёшь, — продолжил Шиын, его голос слегка дрогнул. — И всё, о чём я мог думать, это вина, что я никогда тебе не говорил, что потратил впустую всё это время, боясь, когда мог бы просто... Господи, Сухо, я хотел этого так долго. Сухо не помнил, как принял решение поцеловать его. В один момент они смотрели друг на друга через пространство между ударами сердца, а в следующий его руки обхватили лицо Шиына, и их губы прижались друг к другу в поцелуе, который ощущался как осуществление возможности. Сначала он был мягким и осторожным, как будто они оба боялись, что это может быть сон, который может разрушиться от слишком сильного давления. Но затем Шиын растаял в его объятиях, руки осторожно запутались в его волосах, и поцелуй углубился во что-то отчаянное, благодарное и созревавшее годами. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дыша, Сухо прислонился лбом ко лбу Шиына, чувствуя себя почти опьянённым. — Итак, — сказал он, голос дрожал от эмоций. — Что теперь? Шиын улыбнулся и просто сказал: — Теперь мы съедим завтрак, пока он не остыл. Настала очередь Сухо усмехнуться: — Умник. Они уселись за стол, тарелки дымились между ними, но Сухо не мог заставить себя отпустить руку Шиына. Их пальцы были сплетены на столешнице, и каждый раз, когда Шиын пытался отдёрнуть руку, чтобы поесть, Сухо усиливал хватку. — Тебе придётся позволить мне воспользоваться палочками в конце концов, — указал Шиын, но в его голосе была нежность. — Нет, — серьёзно сказал Сухо. — Я больше никогда тебя не отпущу. Шиын попытался выглядеть раздражённым, но эффект был испорчен улыбкой, подёргивающей его губы. — Ты будешь прилипчивым, не так ли? — Вероятно, — без стыда признался Сухо. — Тебе придётся к этому привыкнуть. Шиын вздохнул, но это был такой вздох, который подозрительно походил на довольство. — Думаю, придётся. И сидя там, в золотистом утреннем свете, с тёплой рукой Шиына в своей и вкусом их первого поцелуя, всё ещё оставшимся на его губах, Сухо подумал, что, возможно, вселенная не так уж жестока. Может быть, иногда она даёт тебе именно то, что тебе нужно. Может быть, иногда она даёт тебе всё.