“На перепутье сливаясь под светом кровавой луны”

Зáмок, возвышающийся в древнем лесу, дышит вечностью и холодом. Каменные стены хранят память столетий, а высокие окна отражают багровый свет ночного светила, превращая мрамор в кровавые реки. Шэдоу сидит в своём бархатном кресле, сжимая края чёрного плаща так сильно, что чëрные перчатки скрипят от напряжения. Винтажная шляпа с фиолетовой лентой давно сброшена на пол, иголки взъерошены, дыхание срывается на рваные вдохи. Кровавая луна взошла над горизонтом час назад и с тех пор его тело горит изнутри адским пламенем, которое невозможно унять ничем. И так каждый раз. Это проклятье его бессмертной природы, цена за вечность — раз в полгода небо окрашивается в цвет запёкшейся крови. И вампир превращается в пленника собственной плоти, охваченной жаждой и жаром, которые сводят с ума. Карминовые глаза закрываются, пальцы впиваются в обивку кресла. Шэдоу привык справляться с этим в одиночестве, запираясь в спальне, стискивая зубы и переживая эти бесконечные часы мучительного жара. Но сегодня что-то идёт не так. Присутствие. Оно преследует его уже несколько недель, скользит по коридорам невидимой тенью, заставляет оборачиваться в пустоту, шептать проклятья в никуда. Летучие мыши, живущие здесь, не обладают такой плотной аурой, случайная живность не вызывает мурашек на коже. Кто-то наблюдает за ним. Кто-то следует по пятам. Кто-то ждёт своего часа. Незваный гость снова здесь. Эта мысль пронзает сознание внезапно, но Шэдоу не в силах подняться, не в силах обойти все комнаты ещё раз, чтобы выследить невидимку или хотя бы как-то отвлечься. Сил больше не осталось. Всё, что он может — это сидеть, тяжело дышать, чувствовать, как жар разливается волнами по телу, стягивает низ живота пульсирующей нуждой, заставляет клыки обнажаться непроизвольно. Ему жарко. Безумно жарко. И одиноко. Так одиноко, что хочется выть. Внезапно в покоях поднимается ветер — холодный, резкий, невозможный — все окна наглухо закрыты. Воздух закручивается вихрем, срывает лёгкие предметы с полок, заставляет свечи в комнате затрепетать и почти погаснуть. Шэдоу распахивает глаза, вцепляясь в подлокотники кресла. Он здесь. Присутствие сгущается, становится почти осязаемым, окутывает его холодом, который так контрастирует с внутренним пожаром, что вампир едва сдерживает стон. — Я знаю, что ты здесь, самозванец, прекращай уже издеваться надо мной! Но в ответ следует долгая тишина. А только потом — шёпот. Прямо у уха. Такой неразборчивый, многослойный, словно несколько голосов сплелись в один. Интонация ласковая, дразнящая, почти вызывающая, пульсирующая эхом в воздухе. Слова ускользают от понимания, но смысл очевиден — его пытаются соблазнить. Невидимая сущность флиртует с ним, играет, нашёптывает что-то сладкое и манящее прямо в самую душу. Шэдоу стискивает зубы, закрывает глаза, пытается отогнать наваждение. Но тут начинаются прикосновения — невесомые и прохладные, они скользят по контурам его тела, очерчивают плечи, спускаются вдоль позвоночника, обводят бёдра. Пальцы, которых нет, но которые он чувствует так отчётливо, будто они реальны. Его ноги дрожат сильнее, дыхание сбивается окончательно, клыки прикусывают собственные губы почти до крови. Шэдоу не видит своего мучителя, не может дотронуться, не может оттолкнуть — и от этого становится только хуже. Хотя, может даже, лучше. Он уже сам не понимает. Возможно, это призрак. Какая-то сущность, застрявшая между мирами, решившая посетить его зáмок именно сегодня, застав хозяина в самом уязвимом и нуждающемся состоянии. И эта сущность явно не против помочь. Даже наоборот — прикосновения становятся настойчивее, увереннее, они ласкают, исследуют, разжигают огонь ещё сильнее. Шэдоу мог бы попытаться отпугнуть незнакомца, прогнать его прочь, сделать хоть что-нибудь, чтобы показать, что ему это не нужно. Но он не хочет. Боже, как он не хочет. Вместо этого он отдаётся, расслабляется в кресле, позволяет невидимым рукам блуждать по его телу, стягивать маленький узелок на груди, развязывать ленточку плаща, чтобы скинуть тот с плеч. Аура призрака окутывает его целиком — дерзкая, неудержимая, свободолюбивая, пропитанная ментолово-лаймовым ароматом и адреналином. Разве у призраков бывает аромат? Но Шэдоу чувствует его так ясно, что готов поклясться: этот запах реален. Прикосновения продолжаются, вампир дёргается в кресле каждый раз, когда предполагаемые пальцы скользят по изгибам тела, треплют плащ, нашёптывают что-то странное, но успокаивающее. Шэдоу не может понять — незнакомец хочет утешить его или завести ещё больше, довести до грани безумия? Ответ приходит мгновением позже, когда рука скользит между его ног и прикасается к самому сокровенному, уже влажному месту. Это слишком нагло. Слишком неправильно. Слишком идеально для него прямо сейчас. — Ну, доброй ночи, красавчик, — звучит сверхъестественный голос, однако уже более чёткий, как совсем реальный — и Шэдоу распахивает резко глаза. Перед ним постепенно материализуется фантомный образ. Это кобальтовый ёж с нефритовыми глазами, искрящимися озорством в полутьме и чем-то большим. Бинты небрежно обвивают его руки, ноги, иголки, слегка распускаясь, как будто вот-вот спадут. На его теле в изгибах серебристые цепочки звенят тихим перезвоном при каждом движении, а украшение в виде небольшой паутинки красуется у левого уха. Первое тревожит его больше, ведь вампиры не переносят серебро, однако же он понимает, что то ненастоящее. В каком-то смысле. — Так это ты преследовал меня всё время, — констатирует Шэдоу и щурится почти презрительно, стараясь звучать как можно более грозно. Но его голос срывается вместе с дыханием, когда самозванец резко сокращает расстояние между ними. Незнакомец ухмыляется, нависая над Шэдоу, не даёт тому времени думать — сразу впивается в его губы жадным поцелуем. Вампир вздыхает удивлëнно, но открывает рот шире, впуская холодный язык внутрь — он больше не хочет сопротивляться. Зачем? Зачем отказываться от того, чего он так жаждет? Шэдоу подаётся навстречу, выгибает бёдра выше, лишь бы почувствовать нажим его ладони на своей киске ещё сильнее. Незнакомец отстраняется от губ и наклоняется ниже, проводя языком по его шее. — Да, рядом с тобой всегда был я. Фантомный влажный след обжигает кожу сквозь шерсть, заставляет запрокинуть голову, а когда пальцы призрака начинают давить на его клитор интенсивнее, Шэдоу издаёт сдавленный звук, срывающийся на стон. Крышу уже сносит от наслаждения. — Мгх-ах! Ты откуда, чёрт возьми, взялся?! — выкрикивает сдавленно Шэдоу, но всё его внимание ограничивается лишь этими прикосновениями, этим холодом, который так контрастирует с жаром внутри, что грань между презрением и удовольствием стирается окончательно. — Слушай, говорят, если настойчиво что-то искать, то рано или поздно ты это найдёшь, — отвечает простодушно незнакомец и усмехается, очевидно наслаждаясь зрелищем. Призрак наблюдал за этим вампиром так долго, следил за каждым его шагом, каждым вздохом, ждал этого момента, когда тот окажется беззащитным и уязвимым. И теперь Шэдоу тает в его руках, вжимается сильнее в кресло, дрожит всем телом и инстинктивно разводит ноги шире — приглашая, умоляя, требуя большего. — Так я наткнулся на тебя и уже не захотел больше ничего искать дальше, — призрак завершает фразу и, не теряя времени зря, тут же устраивается между бёдер вампира. Его пальцы продолжают свою мучительно-сладкую работу — скользят между мокрых складок, проникают внутрь глубоко и толкаются, как будто готовят его к чему-то большему. Каждое прикосновение заставляет Шэдоу шумно вздыхать, выгибаться навстречу, цепляться за подлокотники с силой, способной оставить вмятины на самом дереве под мягкой обивкой: — О-о-ох, ч-чëртов хаос, н-не надо так с-сильно… А-а-ах! Вампир чувствует, как фантомные пальцы проникают ещё глубже, нащупывают то самое место внутри, которое заставляет мир взорваться яркими искрами перед глазами, откинуть голову назад с громким криком. — Знаешь, как долго я наблюдал за тобой, Шэдоу? — шепчет незнакомец прямо в ухо, его дыхание холодное, почти леденящее, но слова обжигают сильнее любого пламени. — Так долго хотел, чтобы ты заметил меня. Хотел почувствовать этот момент с тобой. Хотел увидеть, как ты разваливаешься от удовольствия из-за меня. Его пальцы вдруг выскальзывают со скользким звуком, оставляя Шэдоу опустошённым и отчаянно нуждающимся. Вампир пытается найти его, схватиться за что-то реальное, но всё, что чувствуют его руки теперь — пустота. Словно он сошёл с ума и все прикосновения вместе с чужим голосом были только в его голове. — По-Пожалуйста… — нужда вампира прорывается единственным сбивчивым словом. И тогда призрак устраивается удобнее между ног и входит в него — толкает внутрь свой член медленно, растягивая мгновение, давая почувствовать каждый сантиметр проникновения. Как будто подтверждает реальность происходящего. Шэдоу внезапно дëргается, изгибается в спине и раскрывает уста в беззвучном крике, не понимая, сон это или реальность, галлюцинация или действительно что-то настоящее. Ощущение наполненности граничит с дискомфортом, но оно такое сладкое, такое желанное, что вампир только сильнее подаётся навстречу, требуя от самозванца войти ещё дальше, дать ему больше, свести его с ума от экстаза. — Ты ведь этого хотел, да? — незнакомец покрывает его холодными поцелуями — шею, ключицы, грудь с белым мехом, каждое прикосновение языка оставляет фантомный влажный след, который тут же обжигает кожу контрастом температур. — Чтобы кто-нибудь затолкнул в твоё жаждущее лоно свой член и помог наконец избавиться от этого жара, — его рука сжимает бедро Шэдоу, которое теперь закинуто на подлокотник, а свободная дразнит соски, скользит ниже по животу, ныряет между ног и давит на бусинку клитора, начиная стимулировать в такт своим толчкам. Призрак толкается размеренно сначала, позволяя вампиру привыкнуть, но каждый выпад попадает точно в цель, задевает чувствительную точку, заставляет Шэдоу безудержно вздыхать и содрогаться всем телом. — Д-Да-а-ах… Т-Только не оста-ах-навливайся… Я п-прошу тебя-агх… — он прерывисто бормочет слова сквозь стоны и сдаётся полностью, растворяется в этих ощущениях — холод внутри, жар снаружи, рука, что ласкает его клитор в идеальном ритме, губы, что страстно впиваются в его шею. Шэдоу размыкает дрожащие губы и пытается снова что-то сказать, но слова обрываются на полуслове, превращаются в невнятные, рваные звуки удовольствия. Незнакомец понимает всё без объяснений. Он наклоняется, ускоряет темп, начинает двигаться жёстче, быстрее, каждый толчок сотрясает всё тело вампира на кресле. А потом призрак прижимается губами к его уху: — Соник. Имя. Его имя. Шэдоу подхватывает его тут же, повторяет с длинным, шумным стоном, когда по телу прокатывается крупная дрожь, а глаза закатываются в наваждении: — Мгх-а-а-ах! Со-Со-о-ник! Соник ускоряется ещё больше, его ладонь на влажной киске Шэдоу двигается быстрее, нажимает на бутон клитора сильнее, большой палец нежно проводит по тому, размазывая влагу. Ноги вампира сжимаются судорожно вокруг фантомных бёдер, пальцы скребут по бархату кресла, глаза закрываются плотно от мощного прилива удовольствия, что накатывает неотвратимой волной. Оргазм настигает его с силой урагана — Шэдоу изливается между их телами, брызгает полупрозрачной жидкостью, содрогаясь в конвульсиях экстаза. И кричит имя призрака снова и снова, пока не начинает задыхаться: — Соник! Соник! Соник! Соник продолжает толкаться в его лоно, продлевая этот сладкий финал, вытягивая из него каждую каплю наслаждения, пока Шэдоу не начинает всхлипывать от переизбытка ощущений, прерывисто дыша и содрогаясь от остаточных толчков блаженства. Соник остаётся рядом, глубоко внутри него, ещё долго — не отпускает вампира, пока не сходят последние волны, жмëтся ближе, нависает сверху, прижимается губами к его губам вновь. И Шэдоу понимает в этот момент, что никогда за всю свою долгую жизнь не испытывал чего-то подобного. Заниматься сексом с призраком? Просто уму непостижимо! Но в мире сверхъестественных существ это, вероятно, ещё не самое удивительное, что можно увидеть — вампир и призрак, холод к холоду, бессмертие и небытие. Соник медленно отстраняется, трётся носом об его нос с игривой улыбкой, но тут его присутствие становится ещё более ощутимым, как будто совсем плотным, когда он позволяет себе проявить свою сущность сильнее: — У тебя очень красивый голос, особенно когда ты кричишь моё имя. Он внезапно хватает запястья Шэдоу и буквально швыряет того с кресла на постель, затем прижимает эти самые запястья к подушкам с силой, которой не должно быть у простого духа: — Не возражаешь повторить это ещё раз? Это не просто призрак. Скорее всего, полтергейст. А может даже и что-то похуже. Откуда у него такие способности? Вряд ли обычные привидения на подобное способны. Шэдоу прекрасно понимает, что столкнулся с какой-то более мощной сущностью, чем всего лишь душа, не нашедшая покоя. И эта мысль одновременно будоражит, тревожит и интригует его. — Сначала ответь мне, кто ты такой? — выдыхает усталым голосом Шэдоу, инстинктивно сжимая прижатые к подушкам руки в кулаки и сводя ноги вместе, не позволяя самозванцу зайти дальше. Но Соник влезает коленом в бинтах между его бёдер и раздвигает их одним рывком, как будто это самая естественная вещь, которую он мог сделать. А затем склоняясь ближе, так близко, что их губы почти соприкасаются, шепчет: — Действительно ли это так важно сейчас? Я здесь, чтобы сделать тебе хорошо и быть рядом в тот момент, когда тебе это особенно необходимо. Остальное не имеет значения. С этими словами Соник снова вторгается в его тело — одним сильным рывком, без предупреждения, сразу глубоко, по самый корень. Шэдоу грубо выкрикивает, запрокидывая голову, дышит тяжело, а взгляд затуманивается. Тогда только вампир на самом деле осознаёт всю серьёзность сложившейся ситуации — он связался с кем-то, кто теперь так просто не отпустит его, никогда не оставит в покое. Но пока что этот кто-то приносит лишь приятные ощущения, в которых хочется раствориться полностью, а остальное уже не важно. Совсем не важно. Соник не даёт ему передышки. Он берёт вампира с неистовством, толкается быстро и грубо, каждый выпад отдаётся в теле Шэдоу волнами удовольствия, раскачивая его по постели. Кровать скрипит под ними, подушки сминаются, одеяло уже сброшено на пол. Полтергейст держит его запястья прижатыми над головой одной рукой, демонстрируя ту невозможную силу, которой не должно быть у бесплотного духа, а другой рукой ласкает его клитор, вынуждая тело под собой дрожать. — Н-Нет! По-Подожди, н-не так б-быстро! Ммм-агх! — Шэдоу сдавленно скулит и отчаянно извивается под ним, пытаясь освободиться, но это лишь усиливает трение, заставляет Соника вгонять член сильнее под новым углом, буквально выбивая из лёгких вампира воздух. — Взгляни на меня, — приказывает Соник соблазнительным голосом, но Шэдоу с трудом фокусирует взгляд на его лице: нефритовые глаза горят неземным светом, кривая ухмылка на губах обнажает клыки, обещает удовольствие и мучение одновременно. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты кончаешь из-за меня снова. И Шэдоу кончает. Второй раз за ночь, ещё сильнее первого. Его глаза закатываются, слёзы без остановки текут по щекам, тело дёргается в судорогах, а киска сжимается вокруг фантомного члена внутри и выплëскивает новую горячую струю. Он кричит его имя до хрипоты, почти до потери голоса. Соник замирает глубоко внутри, позволяя ему прочувствовать каждую секунду оргазма, а потом начинает толкаться снова — медленно, почти ленивo, вытягивая из измученного тела последние отголоски наслаждения. — Прекрасно. Только можешь не надеяться, что на этом я оставлю тебя в покое, Шэдоу, — предупреждает угрожающе-ласково полтергейст и действительно не останавливается — переворачивает Шэдоу на живот, прижимая к постели, поднимает его бёдра выше, а сам нависает над его спиной и проталкивает член в его жаркое лоно снова, до упора. — Я н-не могу больше, х-хватит, чёрт тебя подери Соник, мгх! — Шэдоу всхлипывает между словами во влажную от слёз подушку, сжимая пальцы в простынях, уже слишком чувствительный и измождённый, чтобы продолжать. Но тело предательски отзывается, прогибается в пояснице, вынуждая вампира насаживать себя глубже на ствол. — Правда? Мне, почему-то, твоё тело сейчас рассказывает совершенно другую историю, — с насмешкой выдаёт Соник и склоняется над ним, прижимаясь грудью к его спине, целуя плечо и участок между иголками на лопатках. И он снова шепчет что-то ему на ухо — слова любви, страсти и утешения одновременно, те, которые Шэдоу не может больше разобрать сквозь гудящий шум в ушах. Под светом кровавой луны, в просторных винтажных покоях, Соник продолжает страстно брать его снова и снова, до тех пор, пока Шэдоу не оказывается полностью изнеможён, еле дышит и сам уже лепечет неразборчивые слова. Его тело обмякает, дёргается без контроля только от остаточных спазмов, бёдра влажные, липкие, пропитанные ароматом лаванды от собственных соков с каждого раза, когда он достигал пика в его руках. Шэдоу смотрит в потолок полузакрытыми пустыми глазами и едва может вдохнуть, лёгкие отказываются работать нормально. Соник превратил его в настоящий беспорядок. В развалину. В нечто прекрасное и разрушенное одновременно. Шэдоу выглядит невероятно красиво в его глазах: чëрно-красные иголки растрëпаны, на шее и сосках расцветают багровые следы от поцелуев и укусов, вся шерсть покрыта тонкой плёнкой испарины от напряжения, даже несмотря на холод замка. Полтергейст наконец осторожно покидает его тело и Шэдоу тихо хнычет от ощущения опустошённости. Соник укладывает его удобнее в постели, бережно, почти заботливо, затем любуется на своё творение с явным удовлетворением вновь. А после он наклоняется и целует его в губы последний раз — плавно, трепетно, почти благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не смог выразить словами за эти долгие несколько часов. Когда полтергейст отстраняется от губ вампира, его образ начинает расплываться, становиться менее реальным: — Теперь ты можешь отдыхать спокойно, Шэдоу. Соник произносит эти слова прямо в губы того, его голос множественным эхо отдаётся в пространстве, а после он продолжает: — Я буду здесь, охранять тебя и твой зáмок. Никуда больше не уйду. Обещаю. Соник проводит фантомной рукой по щеке вампира, вытирает остатки слёз, которые Шэдоу всё это время даже не замечал. Совсем не до этого было. Затем накрывает его одеялом, укутывает осторожно, по-домашнему, оставаясь какое-то время сидеть рядом на краю кровати. Шэдоу едва различает его слова после этой страстной бури — сознание плывёт, реальность смешивается со сном. Карминовые глаза закрываются сами по себе, веки стремительно опускаются и он не в силах бороться со слабостью, охватившей всё его тело. Но оно приятно ноет, каждая мышца отзывается сладкой болью, отдаёт послевкусием того, что только что произошло. Это расслабление — настоящее, стойкое, всепоглощающее расслабление, которого он не испытывал уже множество лет после своих периодов “кровавой луны.” Жар отступил. Нужда отпустила. Безумие развеялось. Осталась лишь комфортная истома и чувство защищённости в присутствии полтергейста, которого не было так давно, что вампир уже забыл, каково это. А позже, когда Шэдоу постепенно просыпается, за окном уже раннее утро. В его спальне первые намёки на свет покрывают шторы. Рассвет совсем скоро, луна всё ещё в небе, но она уже бледнее, её кроваво-красный оттенок сменился на розовато-серебристый. Шэдоу лежит в своей смятой постели, укутанный в мягкое одеяло, которое пахнет его собственным лавандовым ароматом и чем-то ментоловым с намёком на лайм. Его тело расслаблено, мысли удивительно ясны, горячая лихорадка что была прежде — полностью развеялась. Только на коже под шерстью остались следы — пятна на чувствительных изгибах тела и лёгкие синяки на запястьях, где полтергейст держал его, ноющая сладость внизу живота и трепет в промежности, напоминающие о проведённых вместе часах. Шэдоу осторожно принимает сидячее положение, стараясь не делать резких движений, одеяло мягко спадает с плеч к торсу. Затем он проводит рукой по лицу, сгоняя остатки сонной дымки и замирает. Где-то рядом снова, невидимое, но ощутимое — чужое присутствие. Как и было до всего этого. Аура витает в воздухе, наполняет комнату странным комфортом, приятно охлаждает пространство вокруг. Да, он действительно остался. Шэдоу не видит Соника, но знает — полтергейст всё ещё здесь. Выполняет своё обещание — охраняет его и остаётся рядом. Вампир свободно откидывается обратно на подушки, раскидывая руки в стороны с расслабленным вздохом. И впервые за всю свою долгую, одинокую жизнь, он позволяет себе улыбнуться — искренне и по-настоящему. Потому что теперь, в этом пропитанном холодом и стариной замке, он больше не один — ведь тот, кто был нежеланным самозванцем раньше, теперь является его собственным хранителем. Эта мысль приятно согревает его покрытую льдом душу. И, он не сомневается, присутствие полтергейста в его жизни больше никогда не даст ему почувствовать себя одиноким.