Домовладелец в беде

Гул протяжным трубным звуком «Ууууууу», словно из глубин тёмного мёртвого колодца, выдернул его из сна. Зелёный ночной свет, как никогда раньше, сгущал весь облик спальни. Образ его руки, дрожащий, словно на воздухе, нагретом огнём, коснулся затёкшей потной шеи. Мёртвый ветер ходил по коридорам и комнатам за его дверью, задуваясь в щели. Но тишина... Ни храпа, ни скрипа дивана или половиц, ни привычного тихого плача... – Что такое? – промычал он, зачёсывая пальцами короткие волосы назад вместе с выступившим на корнях потом. С закрытыми глазами он нашел свои домашние клетчатые тапочки, с громким шорохом всунув в них ноги, взял с угла свое ружьё. Через дверной проём спальни он, не глядя, поплёлся интуитивно по обычному маршруту, пока визг деревянных щепок под его ногой не обратил уставший взор вниз: дверь лежала на полу идеально ровно относительно проёма, она повизгивала от давления качающегося полусонного владельца. Но сонливость мигом растаяла и холодным градом потекла по лицу. Он резко метнулся сухим испуганным взглядом в коридор и замер: все двери лежали, будто вбитые в пол крышки гробов, на котором он прямо сейчас стоял, не зная, как пройти сквозь ряды пустых, ненасытных до света проёмов комнат к входной двери. Ужас сжал икры – на улицу, к огромному полю, в город, куда угодно от дома, где он уже не был уверен в своей безопасности. И тут раздался стук, негромкий, почти вежливый. Холод, резкий, как лезвие ножа, пронзил его от головы до ног новой волной. Но тут же следом затрепетала в груди надежда: а вдруг там человек, КЧСник на худой конец. Резко он подорвался между деревянных плит, стараясь даже не смотреть в темные помещения. Он подлетел, впечатался спиной в дверь, приняв оборонительную позу лицом, как бы то ни было странно для него, уже внутрь своего дома – ничего.. Но только кого-то позабавило происходящее за непроглядной массой двери. И этот смех был до тошноты знаком ему.. Спина неотрывно от двери поелозила к углу возле окна, пот блеснул в полете между развевающихся занавесок прямо на ковер. — Я… я дома не один, — голос дрогнул, закатываясь на последнем слове нервным глотком глубоко в желудок. — Скромняга, раз сам не приглашаешь... Глухой удар отозвался звоном подпрыгнувшей щеколды – и он на свинцово-тяжелых ногах подорвался вслед. Свободной рукой он судорожно отдернул занавески, путаясь локтем в ней же, пока поспешно открывал поворотное окно за старую, издерганную временем жёлтую пластиковую ручку. Удары не прекращались, смешиваясь с грохотом его сердца и истеричным дыханием, пока измученная дверь не легла в число остальных – из уличной тьмы залез, выпрямляясь во весь свой рост, Бледный. Неторопливо, как к себе домой, заворачивая в сторону домовладельца. И всё, что он успел сделать – это вскинуть ружьё. Дрожащие руки едва могли удержать тяжёлый ствол. Но Бледный… Ему было абсолютно плевать. Его взгляд, чёрный и бездонный, даже не скользнул по дулу: он был прикован к лицу, которое владелец старательно отводил, страшась даже посмотреть на него наяву. Без искажения глазка, его присутствие тяготило в тысячи раз сильнее: его тело, вытянутое больше чем на два метра, изгибалось под болезненными углами, старательно пытаясь вместиться в жалком коридоре; лицо было округлое, мешалось с контрастной острой улыбкой, а глаза, слишком большие, впитывали свет, не отражая даже человека или интерьера напротив них. — Я принес для тебя гостинец, — сквозь складки фарфоровой кожи, складывающихся в противоестественный оскал, ухмыльнулся гость. Домовладелец вжался в подоконник, нажимая на спусковой крючок – выстрел пришелся неудачно вбок от Бледного, оставляя последнего нетронутым. Тот не спешил: двигался с почти ленивой неохотой, делая маленькие, скользящие шажки, которые неумолимо сокращали дистанцию. Ему не нужна была быстрая расправа. Ему нравился приторный насыщенный запах страха, как натягивается одежда на груди, раздутой прокуренными легкими, как готовность подорваться с места дёргала судорогами и дрожью тело – за всем этим Бледный наблюдал с интересом человека, смотрящего на ярких хитиновых жуков в банке. И тогда дрожащий палец, почти без команды мозга, снова спустился на курок, выравнивая ствол прямо в широкую морду. Бледная костлявая рука взметнулась невероятно быстро, обхватывая пальцами металл. Взрыв оглушил владельца: пули ушли впустую, вгрызаясь в штукатурку на потолке, засыпая белой крошкой весь обзор. Дерево и металл ружья хрустнули о колено в тонких, на первый взгляд бессильных руках. Позвоночник свело в фантомной боли: он уже ощущал на себе ту же безжалостную силу. Части разломанного ружья Бледный отбросил за спину с легким движением, словно расправлялся с пылью, следя скошенным взором за полётом обломков. И эта секунда стала пропуском в единственно возможное спасение — то, что было за окном, в паре сантиметров дышавшем свободой. Он рванулся к распахнутой створке, пальцы впились в старый поплавленный пластик, пока тело протискивалось в проём. Мысли колотили, подначивали его: «вот-вот уже, я наполовину выб...» – туловище уже свесилось над еле прохладным ночным воздухом, сцепленное холодными сухими ладонями у лодыжек его ног. Резко его дёрнули обратно, проволочив мягким животом по шершавой внешней стенке дома, укладывая на твёрдые пластиковые выступы. — Нет! — вырвалось у него задыхающимся шипением, больше похожим на плач. Он уперся руками в шершавую наружную стену дома, пальцы скребли по кирпичу, пытаясь найти хоть какую-то опору. Ноги бешено дергались, пытаясь вырвать лодыжки из захвата. Его резко перевернули на спину - выступ впился в позвоночник, болезненной дугой в открытую подставлявший таз для обретения комфортного положения, лодыжка поднялась чужой рукой вверх, отчего свободный край штанины сполз, оголяя ногу чуть ниже колена. Интимное положение набирало новые подробности: домовладелец почувствовал его ближе, пяткой своей босой ноги: тапочек слетел при первом же рывке. Он упёрся во что-то твёрдое и ребристое – грудную клетку. Забился, пытаясь оттолкнуть гостя, пятка била по бледной груди, но удары слишком слабы как у ребенка. Они не причиняли никакого вреда, лишь перебивали тихое, но отчётливое задорное хихиканье. Свободная рука Бледного ласково опустилась на раму окна, рядом с ручкой, и пальцы сжались, ломая механизм поворотного окна, сворачивая ее по диагонали. С сильным хлопком она всем своим весом пришлась прямо в живот юноши. Воздух с силой вырвался из его легких. Он почувствовал, как какая-то часть отколовшегося пластика впивается в плоть, неглубоко, но достаточно, чтобы вызвать острую, жгучую боль. Он попытался прикрыть живот рукой, но в положении вверх ногами ему нужно было все ещё как-то держаться за углы стены, охватывающей это самое окно. Бледный не остановился. Он снова дёрнул за ручку, на этот раз ещё сильнее. Рама с намеренным усилием ударила по рёбрам, затем по подставленной руке, под рвущие любому нормальному человеку душу крики и болезненные вопли. Следующий удар пришелся по корпусу окна – раздался звонкий треск лопнувшего стеклопакета и скрежет сорванной металлической фурнитуры. Осколки стекла дождём брызнули на его лицо и руки, большая рама придавила его, защемив между подоконником. Он задыхался от распирающего давления и паники, но воздух мутнел от поднятой пыли, штукатурки и странного неописуемого запаха от Бледного. Боль в животе била стремительным кровотоком, тупой болью в такт сердцу. Он упирался ладонями в остатки рыхлого стекла на подоконнике, предельно аккуратными движениями стараясь отгрести жгучие окровавленные обломки. Лежать на спине было невыносимо: каждый позвонок скрипел вместе с пластиком. Ему казалось, что в любой момент костлявые руки с хрустом переломят его пополам, как то ружьё. Едва ему удалось, сдавленно стонув, приподнять корпус, как он почувствовал прикосновение на бедрах. Пальцы, холодные и цепкие, переместились с его лодыжки выше, впиваясь в мышцы ягодиц и бедер с такой силой, что у него перехватило дыхание. Теперь его таз был задран высоко вверх, почти что прижат к раме, а верхняя часть туловища беспомощно свисала с окна вниз. Пальцами он почти касался холодной земли, лицом – грязи и осколков. Он висел не в силах пошевелиться, как тряпичная кукла, обессиленная, разорванная. И тогда случилось нечто, что заставило его застыть в ужасе, затмившем даже боль. Эти руки сжали снова его ягодицы с большей силой, раздвигая, чтобы прижаться тем, что можно было понять совершенно однозначно. Громкий надрывный вскрик, полный не столько боли, сколько абсолютного стыда и непонимания, вырвался из его горла. Его разум, готовившийся к ломке костей, отказывался принимать происходящее: он дергался, извивался, его руки царапали землю, ноги беспомощно брыкались в воздухе, но хватка лишь усиливалась, а давление, втиснутое в промежность, становилось все настойчивее, обещая не смерть, а нечто гораздо более страшное. Превозмогая боль, он упёрся руками в режущий мусор на подоконнике, пытаясь приподнять верхнюю часть туловища и заглянуть. Лицо Бледного, каким бы жутким оно ни было, было бы лучше непредсказуемой тьмы, в которой он мог лишь чувствовать, слышать. Ему удалось приподняться на несколько сантиметров. Мышцы спины и пресса горели огнем. Он видел лишь смутные очертания в темноте комнаты: высокий, изломанный силуэт, нависающий над ним. И в этот момент холодный палец скользнул под резинку его штанов и белья целенаправленно, без излишней суеты – один короткий точный рывок вниз. Ткань пошла вниз следом, обнажая кожу, мурашки на которой встали ежесекундно от отвращения и в то же время тревожного предвкушения. Он вскинул голову, упираясь руками в стену дома, пытаясь отдалиться. Зубы сжались так, что челюсти свела судорога. Он замотал головой, словно отгоняя ос, взглядом он забегал по пустой темной улице. – Кто-нибудь… КТО-НИБУДЬ! Но в ответ тишина. Ни огонька в окнах, ни шороха даже травы, ни шагов. — Блять, нет! Подожди! — его крик прозвучал хрипло и отчаянно, сорвавшись в самый настоящий вопль. Ответа не последовало. Ни слова, а одно бестемпературное дыхание на оголённой коже, своё же паническое хныканье, пока ткань скользит уже с коленей. А потом… потом его пальцы скользнули. Сухие подушечки пальцев плавно, даже эротично нежно на контрасте всего остального, погладили промежность у самого входа, накрывая контрастно-холодной ладонью основание члена пальцами вниз к уязвимо-чувствительному месту. Реакция была мгновенной: он не закричал, а взревел, мелкая неконтролируемая дрожь, постыдного характера, отдалась в беспокойно скребущихся о стену и землю руках. Наступила пауза – длинные пальцы замерли у самого входа, прижавшись к напряжённому мышечному кольцу. В этом ожидании был вопрос, на который домовладелец дал свой ответ – он сжался изнутри, пытаясь закрыться, исчезнуть. И вдруг… пальцы ушли так же внезапно, как и появились. Интерес, казалось, угас. Но облегчение было коротким и обманчивым. Прежде чем он успел понять, что происходит, та же рука юркнула между его ног. Пальцы нежно обхватили его мягкий, съежившийся от страха член. — Не на… пожалуй… — его крик превратился в нечленораздельное, захлебывающееся бормотание. Рама с силой впивалась ему в рёбра, пережимая плоть. Кровь гудела в висках, приливами отдавая головокружением, и мир плыл перед глазами в мареве, словно на обжигающем солнце. Он попытался свести ноги, но его колени уперлись в костлявое тело между ними и в твердую кисть Бледного, которая плавно вытягивала его член, так же медленно опускаясь к основанию, невесомыми пальцами оглаживая мошонку, и так по кругу. Но резкий рывок – и рука дернулась вверх, а затем вниз в грубом сухом жесте. Боль, непривычная и унизительная, пронзила его. Его глаза, и без того широко распахнутые от ужаса, стали еще шире. Рот беззвучно распахнулся, вытянувшись в немом, удивленном: Оохх! На смену боли втиснулся в промежность эрогированный член гостя, вжимаясь между ягодиц к входу. Костлявый таз плавно, но периодически отрывисто и нетерпеливо, тёрся головкой от ягодиц до основания терзаемого параллельно члена. Домовладелец пытался дышать медленнее, чтобы не отдаваться неведомо откуда взявшимся желаниям. Но это было невозможно: каждое движение руки ввергало его в пучину противоречивых, отвратительных и в той же мере трепетных ощущений. Темнота вокруг лишь обостряла каждое чувство, делая кожу гиперчувствительной. Ладонь Бледного то полностью обхватывала его, сжимая с почти болезненной силой, заставляя всё тело непроизвольно содрогнуться, то отпускала, скользя вверх-вниз ласково, растирая по напряженному члену предэякулят. Пальцы замерли у самой головки, и тогда большой палец начал свои неспешные исследования: водил по нежной коже, надавливал, ища новую реакцию, ласкал нежными круговыми движениями. И всё чаще останавливался, чтобы уделить этому месту особое пристальное внимание, от которого у домовладельца по спине бежали мурашки от стыда и смущающей реакции тела. И сквозь собственное тяжелое дыхание, сквозь шум в ушах, он был почти уверен, что слышит нечто ещё: тихий монотонный бубнеж, доносящийся сверху. Словно Бледный что-то бормотал себе под нос, бесстрастный поток звуков. И время от времени этот поток прерывался на короткое хихиканье, и в нём слышалось безграничное удовольствие от процесса. Домовладелец зажмурился, стараясь усилием напряженных лицевых мышц изолироваться от голоса сверху. Тело, доведенное до предела, активно отвечало на настойчивые эротичные и одновременно грубые движения. Волна кипящей от возбуждения крови перелилась за края таза и нахлынула на лицо, выбивая из него протяжные сдержанные вздохи. Он то кусал жаркие губы, то забывал как дышать на очередном влажном пируэте на самой головке. Он не хотел этого. Он ненавидел каждую клетку своего тела, которая откликалась. Но волна накатывала, и он, со стоном, в котором смешались отчаяние, стыд и настоящее наслаждение, понял, что сейчас его тело завершит мучения одним взрывом. Всё его тело начало мелко подрагивать, предупреждая о надвигающемся пике. Он попытался втянуть живот, но это лишь сильнее вогнало острую кромку оконной рамы ему под ребра. Давящая боль пронзила его, обрекая каждое новое движение на страдание. И именно в этот момент его ноги в импульсе чуть раздвинулись. Едва заметно. Желая не этого, конечно, не этого чудовища, а большего трения, что могло бы прекратить дразнящее напряжение. Бледный замер. Рука, работавшая над его членом, резко остановилась. Домовладелец открыл глаза, снова попытался оглянуться, но увидел лишь смутную тень. Силуэт наклонился ниже, и он почувствовал, как то бледное, бесформенное лицо приблизилось к его обнаженным ягодицам. Он перестал дышать, ожидая укуса, разрыва, чего угодно. Но последовало лишь влажное, прохладное прикосновение. Бледный просто плюнул. Слюна скатилась по коже к его сжатому, отверстию. Затем рука окончательно оставила его член, переместившись назад к влажному входу. Кажется, тот самый неосознанный, роковой жест раздвинутых ног Бледный воспринял как приглашение. Свободная рука легла ему на оголённый живот, фиксируя в еще более унизительном положении, чем до этого. И тогда он почувствовал, как влажноватый член трётся о внутреннюю сторону бедра, пока пальцы, смоченные слюной, торопливо погрузились внутрь. Тонкий жалобный стон, больше похожий на всхлип, вырвался из его горла. Нечленораздельное "Ххмммх.." прервалось шипением. Его голова бессильно упала вниз, рот раскрылся в лёгочной судороге без возможности нормально вздохнуть, по щекам, смешиваясь с грязью на земле, потекли слезы. Боль была тупой, разрывающей, лишенной даже намека на удовольствие. Пальцы двигались внутри него с торопливой, почти небрежной грубостью. Они скользили глубже, игнорируя сопротивление мышц, их неестественные, костлявые фаланги натыкались на нежные внутренние стенки, вызывая спазмы и судорожные сокращения. Его тихие стоны, полные мольбы и отвращения, не производили никакого эффекта. Бледный не останавливался. Облегчение было пьянящим, когда те костлявые пальцы наконец покинули его измученное тело. Домовладелец шумно вдохнул, как человек, вынырнувший из-под воды. Мышцы, сжатые в тугой комок, на секунду расслабились, и он почувствовал лишь благословенную, но болезненную пустоту. Казалось, худшее позади, но следующее, что вошло в него, не имело ничего общего с пальцами. Налитый влажный член Бледного погрузился сначала холодной головкой, разрывая следующей за ней длиной напрягшиеся в этот миг стенки — тело вздрогнуло, замирая под рамой в ощущении бесконечного для него холодного проникновения. Ему казалось, что этот нечеловеческий член пронзает его насквозь, достигая самых внутренностей, упираясь в диафрагму. Каждый толчок хлюпал всё громче от смешанной со смазкой кровью. Разрывающая боль, к стыду домовладельца, смешалась со столбом приятных мурашек, вдолбленных глубоко в трепещущее жалкое нутро. Они стеклись в один чувствительный нерв, вбирающий все удачные толчки в короткие, но яркие судороги. Смущение и всё-таки неприятная резь в промежности сдавили мышцы руки на лице. Слёзы, слюни щипали изрезанные ладони, гуляющие по зажатым векам и губам, стараясь стереть все рвущиеся стоны вместе с проступившим потом. И Бледный наслаждался этим. Каждый скулёж, слеза, сжатие — очень его забавили. Мир перевернулся в очередной раз — Бледный, чьи движения до этого были размеренными и почти ленивыми, действовал теперь с устрашающей резкостью. Рама полетела внутрь комнаты, освобождая наконец саднящие рёбра. Домовладелец не успел даже вскрикнуть, как с мягким стуком о траву ударился затылком в землю. Но его уже водрузили на подоконник на бок. Прежде чем он успел сообразить что-либо, Бледный схватил его за лодыжку и с нечеловеческой силой начал выгибать его ногу, заламывая её вперёд и в сторону, заставляя его принять позу, похожую на шпагат, причиняющую острую боль в паху и суставах. И вот тогда одна его рука, что оказалась сверху, смогла дотянуться до гостя. Ладонь с силой, рожденной в пылу ярости, уперлась в холодный костлявый торс. Он толкал, пытаясь отодвинуть это существо, хотя бы на сантиметр, хотя бы на мгновение. Свободная рука Бледного, та, что не держала его изогнутую ногу, скользнула между ними, насильно так бесстыдно разведенными, и вставила член обратно. Горячая голова запрокинулась назад, испуская из себя жаркий пар, глаза закатились за влажными веками. Сейчас толчки особенно приходились глубоко, влажно, громко шлепаясь основанием о запотевшие ягодицы. И в этот раз хуже всего было одно — он почувствовал как сладко-мучительно сжимается его нутро, жадное до этих агрессивных толчков. Он опустил взгляд – за его качающимся твердым членом в смеси смазки, собственных соков и крови скользил светлый венистый ствол до самого лобка. Он сам не понял, как от зрелища задрожал его голос на очередном толчке. От милости или от этой реакции Бледный дразняще прикоснулся до члена ладонью, зная, что взглядом домовладелец последует за ней. Он нежно погладил длину ложбинкой ладони, на следующем движении вниз обхватывая уже полностью. Это было слишком странно, приятно и ужасно. Оргазм скрутил живот и колени на толчке прямо по простате. Тихий, надрывный хнык вырвался из его губ, когда по его животу растеклось теплое, липкое семя. А следом за ним пришла новая, свежая волна стыда, такая сильная, что он, рыдая, сжал руку в кулак и несколько раз, с немой яростью, ударил ею по костлявой груди Бледного. Ответ не заставил себя ждать. Его запястье заломали за спину, разворачивая все тело снова на живот в осколки. Хоть теперь ноги и стояли наконец на твёрдом полу, но у него просто не было сил на них стоять. Его вжали в опору зверскими толчками, разжигая остаточную чувствительность после оргазма. Его голос заглох где-то в складках свитера на плече. И затем холодная патока залила его изнутри. Это была сперма, её было так много, невероятно много. Он чувствовал, как она переполняет его, как давит на внутренние стенки, и как затем, когда член Бледного все еще был в нем, ее излишки с неприличным, влажным звуком выталкивались наружу, капая с его тела и на пол. Бледный наклонился к искаженному красному лицу. Его дыхание, такое же холодное, как и все его существо, обожгло этим контрастом щеку. — Это была наша последняя встреча, — прошипел он, и в его голосе звенело то же хитрое, извращенное веселье. — Наверное, мы с тобой больше не увидимся. Прощай. Сильный грубый толчок в загривок впечатал лицо в пластик. Без поддержки его тело сползло на колени на пол, стирая стеклянный порошок и сперму лицом вниз в темноту угла коридора...