Нам просто не повезло.

Саймон никогда не пробовал быть нежным, даже несмотря на те клочки отношений и сексуальной практики, которая порой мелькала в его и без того загруженной и тяжёлой жизни. Он не умел выказывать интерес: просто не представлял, даже в свои тридцать с лишним, как это работает. Иногда мысли приводили его к выводу, что он — просто психопат, но с такими не связываются SAS. Саймон не психопат, он просто неподготовлен к таким чувствам, никогда не был. Он не размышлял на тему любви и привязанности так, как это обычно делают другие, не обременённые тяжбами службы и войны. Да и войной он свою жизнь уже давно не звал — она размазалась на целые годы, став бытом достаточно терпимым, чтобы не менять её на что-либо иное. В тридцать пять лет Саймон предпочтёт умереть на поле боя, а не просиживать остатки ясного ума в кабинете с офицерами, связанными по большей части с бумажной волокитой. Быть может, ему пошло бы тренировать молодых ребят, однако, в последние пару лет Райли интересовало другое. Ему до смерти хотелось наконец-то понять, каково это — быть взаимно выбранным. И его выбрали. Он никогда не позволял себе шагать первым — не потому, что романтика в нём мертва, а лишь из-за простого человеческого чувства меры. Ему важно было знать, что он не ошибается, ведь ошибки ведут к непониманию и к последней стадии недоверия — смятению. И когда Мактавиш выдал из себя всё, что мог, Райли начал замечать, как вздрагивает что-то в его груди всякий раз, когда он видит сержанта. Это не было похоже на бабочки в животе, которые появились лишь раз в старшей школе, нет — на этот раз всё казалось точкой кипения. Будто если он не подведёт черту, всё для них закончится навсегда. Будто времени у них так мало, что его определенно нужно использовать. Но Саймон не умеет быть инициативным, когда дело подходит к работе. Но умеет замечать в голубых глазах шотландца неоднозначные искры. Он видит, как сводятся его брови, как дёргается край губ, когда Райли после вылета переодевается на базе в тусклом свете. Человеческие эмоции сложны и просты одновременно, но ошибаться сложно, когда Мактавиш кладёт руку на спину лейтенанта и ждёт, что её скинут, но этого не происходит. — Как ты? — спрашивает Джон тихо, и кажется, от напряжения перегорит лампочка над его головой. — Ничего нового. Саймон сворачивает форму и швыряет её в сумку. На нём слишком давно нет маски — ему стало проще держать другую, ту, что звалась раньше лицом. Над губой всё ещё болит шрам от прилетевшего осколка, и он не чувствует, есть ли там кровь или уже нет. Больше всего хочется, чтобы кто-то об этом сказал, ведь заглядываться на своё отражение — портить и без того дрянное настроение. С тех пор как Саймон понял, что он глубоко и бесповоротно влюблён в Джона, всё в его маленьком мире застыло и больше никогда не разбредалось. У него появилась причина, по которой он вновь может мечтать — и хоть мечты эти были слабы и больше походили на отрывки, его это устраивало. Пальцы Джона на его спине лежали легко, не давили. Они несколько раз простучали по плотной куртке, а потом сползли, так и не получив отклика. Райли ненавидел в себе эту… стеснительность? Он знал, что с лёгкостью мог бы заломать Джону руки и поцеловать его насильно, но какой в этом толк, если нет даже понимания, как корректно к этому подойти? Пусть Мактавиш испугается и навсегда от него оторвётся? Нет, этим Райли не хотел рисковать. Они уже слишком часто рискуют расстаться вообще — хотя в отношениях не состоят, никогда о них не говорили. Они даже не заикались о чувствах. Они не знали, что это — как это называется, как это побороть. Оно просто было, растворялось в туманном утре, исчезало, как только они расходились на парковке или Джон забегал в метро. Он мог бы сказать, что ему полегчало, когда в лёгкие забрался ледяной ночной ветер, но от него стало только хуже. Саймон, никогда прежде не ломавшийся до самого конца, вдруг хмыкнул, стиснув зубы. — Пока, эл-ти… до следующего раза, да? — Джон зазвучал сзади каким-то излишне натянутым позитивом, будто пытался выдавить его из себя. — Да. — сдавленно выдохнул Саймон, теперь сжав и кулаки, да так сильно, что задрожали мышцы. Они были одни. Настолько одиноки на ночной улице, что от звука собственного дыхания Райли почти ощутил стыд. Он дышал громко, отрывисто, глотая воздух и тут же им захлёбываясь. Ему удалось привалиться к ближайшей стене — корпусу, где они обычно занимались, — и затем его сорвало. Только в тот момент он осознал, что уже несколько минут по лицу стекают горячие, но тут же морозящие кожу слёзы. Непрошенные, ненавистные, грёбанные слёзы, которых не было слишком давно, так, что всё существование скрутилось в узел в груди. Джон остановился, и это было катастрофой. Райли помнил, что он в курсе — про редкие, но отвратительные припадки, про панические атаки. Про головокружительный кошмар, от которого даже длинные и сильные ноги Саймона могут подкоситься. И пусть сейчас он твёрдо стоял на асфальте, его голова вновь сводила с ума и делала слабым и беззащитным. И никакой возраст, никакая прожжённость войной и конфликтами, никакой стыд и страх не отменяют того, что Саймон — тоже человек. Он хотел бы опуститься на корточки, закурить, но знал, что сигарета промокнет и станет бесполезной. А Джон всё стоял, в нескольких метрах, и на лице его было такое отчаяние, что хотелось взвыть. Обоим. — Подойди. — едва слышно проговорил Райли. Он пошатнулся, прежде чем принять Мактавиша в объятия, прежде чем пустить огромные ледяные руки по горячей шее. Он почувствовал паническое дыхание на подбородке, затем вжавшееся к груди тело. Тёплые руки под курткой, осторожные, но чёткие прикосновения. — Саймон, всё будет хорошо, — Джон произносил его имя с трудом, как чужое, но всё остальное звучало честно, — Я с тобой. Давай я поеду с тобой. Давай я… — Садись за руль. Райли прижал губы к его лбу, никак не решаясь продолжить. Он чувствовал, как в его охапке Мактавиш трясётся от волнения и перепада температур, но не мог ничем помочь. Если сейчас он поцелует его по-настоящему, то у него слетит крыша. Но Джон послушался. Он не мог поднять на него взгляд до тех пор, пока они не добрались до нужного района. В салоне тихо играло радио, и песни уже было не разобрать. Лишь когда Мактавиш хотел выйти, Саймон его остановил, наклонившись и положив руку поверх его — прямо на руле. — Джон. — Да? — вновь эта синеглазая паника. — Ты можешь… остаться у меня. Мактавиш втянул воздух через рот и, прикрыв лицо ладонью, зажмурился. Под рукой Саймона его пальцы очевидно дёрнулись. Он был на грани, но на грани чего? — Джон, ты разве ничего не понимаешь? — Я давно всё понял. Я всё понял. — Я не тот, кто тебе нужен? — не будь у Райли такое напряжённое и сосредоточенное лицо, то вопрос прозвучал бы ребячески. Но нет. Слова прорезали тонкую нить, которая по ощущениям напоминала скорее леску. Об неё было проще порезаться, чем разорвать вручную. Мактавиш молча качал головой, кусая губу и кривясь от того же чувства, от которого Райли недавно… плакал. Какое отвратительное слово. И ощущение. Это уже не то приятное покалывание внутри, теперь оно похоже на постепенно набирающий силу ураган, который остановить можно только окончательным решением — признанием. — Джон, я до смерти устал. Саймону казалось, что он обязан называть его по имени. Так, чтобы Мактавиш слышал это, чтобы… ему нравилось. И Райли знает, что делает, потому что по запястью сержанта пробежала волна мурашек. — Я останусь, — Мактавиш вышел из машины, следом за ним и Райли. Они молча дошли до нужной квартиры, оказались в прохладном узком коридоре, типичном для такого типа апартаментов. — Уборная слева, впереди кухня, справа гостиная. За ней — спальня. Выбери, где будешь спать. Голос Саймона прозвучал в какую-то слишком тягучую пустоту, пока Джон неспешно ходил из комнаты в комнату. Он осматривал обстановку бегло, а за ним следили с осторожностью, присущей хищнику перед началом охоты. Но охоты не будет. Джон неприкосновенный. Молодой. Джон в его квартире — неестественное явление, как шаровая молния, но которая проникает всё глубже, делая больнее. Он так и не ответил ему. Неужели Райли всё-таки ошибался? Нет, не мог. Он уверен в себе, но от слабости, пробившей тело огромной волной, готов был уснуть на ходу. Эмоции его подавили, использовали его и оставили опустошённым. Он подошёл к Джону, когда тот смотрел в ночную пустоту, и заговорил с осторожностью, стараясь больше никак не задеть: — Можешь ложиться здесь или… бери мою машину. — Я не хочу спать. — оборвал Мактавиш, — Просто дай мне немного времени. Райли кивнул: — Если что… разбуди. Всем свойственно ошибаться. Если не попробовать, то результата не получить, но когда ты влюбляешься в своего сержанта и принимаешь его поведение за ответную реакцию — может возникнуть нечто, от чего потом не отмыться. — Саймон… Сквозь сон голос Джона звучит волнительно. Он тихим шёпотом ложится на шею, опаляет разогретую кожу. Райли во сне морщится от накопленных месяцами чувств. Они испепелили его до самого конца, и если это всё ему снится, то он больше никогда не захочет просыпаться. Его обнимает сильная рука, сзади прижимаются, и голос шотландца начинает звучать ещё более глухо: — Я тоже тебя люблю. Но какого чёрта… Райли хотел бы что-то ответить, но ему слишком хорошо. Ладонь Мактавиша находит его пальцы, а сам он горячо дышит прямо в макушку, вдруг разворачивая лейтенанта к себе. Саймон смотрит на него широко раскрытыми глазами, выжидает реакции, ищет ответы в проблесках. Он старается лечь поудобнее, но говорить больше не может. Горло вновь сковано, мысли замкнуты в голове. Он думает о том, как Мактавиш удивительно привлекателен в ночном свете. Как его ключицы, виднеющиеся из-за ворота футболки, притягивают взгляд. Несколько тонких цепочек свисают с его шеи и почти касаются груди Саймона. Саймон устал, поэтому медленно кладёт руку на голову Джона, закрывает глаза плотнее обычного, чтобы следом прикоснуться губами к чужому раскрытому рту. Ему отвечают. Неспешно, едва шевелясь, Мактавиш целует в ответ, вопросительно касаясь кончиком языка, пробуя облизнуть — и даже на это Райли уже готов. У него внутри что-то необъяснимое, тягучее, сведённое в чёрную точку, поглощающую все волнения. Она помогает раскрыться, подхватить этот мягкий и долгожданный звук, похожий на стон, который всё это время зрел внутри Мактавиша. Ещё немного — и всё остановится, сон оборвётся, растворится в воспоминаниях. Ещё немного… — Я правда люблю тебя, — голос Джона дрожит, когда он, хватая воздух, отрывается от поцелуя, — Но… — Нам просто не повезло. — наконец говорит Райли. Утром он проснётся в обнимку с тем, чувств к кому постоянно боялся. Оправданный риск — всегда лучше, чем бездействие. Особенно, когда жизнь может оборваться в любую секунду.