Нежность вокруг.
28 октября 2025 г., 00:20
Утро понедельника не может считаться добрым априори. Толпа с угрюмыми масками или натянутыми улыбками монотонным потоком перемещается по тоннелям метро, автомобили становились в длинные очереди у светофора, создавая гул клаксонов. Желают ли эти люди скорее оказаться на работе? Определённо нет. Спешат ли они и злятся из-за будничных пробок, к которым давно пора привыкнуть? Совершенно точно да. Парадокс — люди всеми усилиями пытаются приблизиться к тому, чего желают меньше всего.
Для Чонгука это утро не должно было начаться, его пробуждение должно было привычно подступить под вечер, когда рабочий день города подходил к концу, когда белые воротнички возвращались из своих муравейников по домам. Когда суетливая жизнь за окнами укладывается по полочкам, давая Чонгуку спокойствие и возможность работать, отдыхать, гулять, кушать — существовать.
Из дремоты его выдернули не мурчащая на его груди кошка, топчущаяся лапками по коже, и не солнечный луч, проникнувший в комнату сквозь плотные серые шторы. Чонгук с шумным хриплым вздохом резко садится в постели, дрожащими ладонями ловя напуганное животное, что недавно умиротворённо пускало коготки и тарахтело на нём.
— Чёрт, Ккёми, прости, — он нежно целует дымчатую мордочку кошки, прижимая её к себе.
Пушистая возвращается к своему утробному мурчанию, её зрачки расширяются от ласки хозяина. Она устраивается на его бёдрах аккуратным клубочком, сама не понимая, какую услугу оказывает Чону.
Чонгук в прострации всё ещё перебирает пальцами мягкую шёрстку, его грудь тяжело вздымается, словно под свинцовой плитой, внутри его мышц отвратительная дрожь, подталкивающая к горлу кислый ком. Мужчина прикрывает рот ладонью, закидывая голову назад и вбирая носом кислород, хватаясь за воздух, как утопающий. Его ноздри расширяются в рваном ритме, челюсть зажимается в железной хватке, а язык нервно скользит по нёбу в попытках унять приступ тошноты.
Размытый взгляд перемещается по комнате, выхватывая знакомые силуэты и пытаясь установить связь с реальным, действительным миром. Чёрная горошина зрачка пульсирует, старательно фокусируясь на мебели, но мозг различает лишь её очертания, устраивая в голове Чона адскую пляску. Его мысли непрерывным ураганом носятся, с острой болью отдаваясь в черепной коробке и превращаясь в настоящий смерч. Мужчина пытается ухватиться хотя бы за одну, сосредоточиться, но чем больше его старания, тем глубже затягивается невидимая петля на его шее.
— Один… два… три… — вцепляется ладонями в голову, что сейчас кажется огромным раскалённым шаром, и нервно, до боли, оттягивает всклокоченные волосы, пытаясь вырвать тревожность из расколотого сознания, — четыре… пять… пять, — сжимает губы в тонкую нитку до побеления, — пять, — с глаз срываются солёные потоки, режущие кожу щёк красными полосами, — чёрт… Ккёми, — Чон отодвигает от себя кошку, что тычется носиком в раздражённый живот, в попытке утешить.
Не справляется. Задыхается. Слабый. Гниль.
Мысли расползаются пауками под кожей, не оставляя шанса понять и осознать, сердце набатом врезается в рёбра, а желудок предательски сжимается, сгибая сильное тело пополам.
Паника.
Чонгук вновь запрокидывает голову, сглатывая и упорнее разрабатывая язык, шевеля им, чтобы снять приступ тошноты. Он вцепляется ногтями в оголённые бёдра, отчего на них остаются бордовые луны, дополняя небосвод шрамов новыми кровавыми метками. Тёмные силуэты мыслей кошмарами врезаются в способность трезвого сознания, пряча Чона в черни страха и тревоги, подступая желчным комом к корню языка.
Он вскакивает, его глаза широко округляются, капилляры багровеют, ладони трясутся сильнее, а острые слёзы лишают способности различать предметы даже в свете утреннего солнца. До ничтожного больно, словно он плачет хрусталиками соли, царапающими глазницы. Чон преодолевает комнату и коридор за несколько неуверенных, размашистых шагов, толкая дверь в ванную корпусом.
Ноги ведут к раковине, но он проигрывает битву с собственным организмом, падая коленями на кафель и склоняясь над унитазом. Пронзительная боль сковывает его тело, но сразу же разряжается непрерывным кислым потоком. Желчь дерёт горло, содрогая желудок в спазмах. Чон прерывисто дышит, кислота проникает в ноздри, перекрывая способность дышать. Его тело, уставшее от существования, решило покончить с ним?
Страх берёт верх, Чонгук вцепляется пальцами в кафельный ободок, задыхаясь в собственной рвоте и нервно хрипя. Тошнота не отступает, терзая его тело ужасом, не физическим, моральным. Тревога душит, желудок отчаянно сжимается, выталкивая наружу пустую воду и кислый запах.
Чонгук с грохотом откидывается на ванную, вгрызаясь в нижнюю губу клыками и нервно перебирая ворс ковра.
— Ккёми, хвостик мой, — с лёгкой улыбкой выдыхает он, когда в дверном проёме появляется кошечка, нерешительно ступая в ванную комнату.
Тёмные глаза распахиваются шире, виски неприятно пульсируют, а паника отступает, оставляя взамен абсолютную пустоту и ноющую слабость. Чон отталкивается от пола, держась за бортик ванной и тяжело поднимаясь.
Он обдаёт лицо ледяной водой, полоскает полость, наполненную отвратительными кусочками и остатками рыжей жидкости. Судорожно скользит ворсинками щётки по зубной эмали, цепляя чувствительные дёсны, отчего те кровят. Гук сплёвывает взбитую с кровью пасту и выключает воду, оставляя себя в тишине квартиры и негромком мяуканье пушистой, что вьётся у его щиколоток.
— И что это было, Ккёми? — Чонгук смотрит вниз, придерживая воющий желудок ладонью.
Кошка отвечает хлопком умных, будто понимающих глаз, и призывно мяукает, ведя хозяина в сторону кухни.
— Конечно, тебе еды подавай, — Чон следует за питомцем, насыпая в миску ладонь корма, — кушай, глупая, — он отходит, оставляя Ккёми место у мисок, и всполаскивает руки от налёта, оставшегося после корма, — у тебя природные часы только на это настроены… а вот мои часы… сбились… почему я проснулся в восемь утра… ещё и таким весьма интересным образом?
Чонгук оставляет кошку одну и уходит в спальню, проходя мимо двери в комнату Чимина. Вернее, бывшую его комнату. Он невесомо касается подушечками пальцев прохладной ручки двери и выдыхает. Точно, Чимин. Чон ведь обещал писать сразу, если что-то будет не так. В данную секунду не так было абсолютно всё.
Чонгук ускоряет шаг и срывает мобильный с зарядки, находя нужный чат и строча Чимину сообщение.
𞥊 ✦
от кого: @jg_north
родной, заедь после пар, пожалуйста.
от кого: @prjmn конечно-конечно, что случилось?от кого: @jg_north
да ничего серьезного, просто приедь, пожалуйста.
от кого: @prjmn гу, не ври ты бы никогда просто так не просил приехать, я же знаюот кого: @jg_north
хён, я не вру. я расскажу тебе при встрече, сейчас я уже в норме.
𞥊 ✦
Чонгук выходит из чата и торопливо натягивает шорты и огромную растянутую футболку. Чёрная ткань приятно опадает на тело, создавая мимолётное ощущение спокойствия, но оно быстро отступает, оставляя за собой пекущую боль на запястьях и тянущее стаккато в висках. — Сука… — хмурится, опуская взгляд на запястья и предплечья. В порыве приступа, захваченный болью и тревожностью, он даже не заметил, что разодрал ногтями тонкий эпидермис, заставляя недавние, только схватившиеся, шрамы кровоточить и багроветь уже зажившие вздутые штрихи. Чонгук бредёт на кухню, словно в тумане. Он уже автоматически совершает давно знакомый ритуал. Полка. Аптечка. Перекись. Мазь. Бинты. Ножницы. Шипение. Обороты. Узел. Его мыслительный процесс полностью отдан другому — поиску причины. Панические атаки не приходят из ниоткуда, у этих эпизодов всегда имеется причина — зудящий оголённый нерв. Он может лежать на поверхности, может быть закопан под тысячами слоёв страхов и боли, но он существует, всегда существует. Чонгук шумно опускается на стул, жадно глотая воду из стакана, забытого вчера на столе, чтобы перебить урчание желудка. Кушать сейчас опасно, очень не хочется, чтобы раздражённый рвотой организм подвёл вновь. Спать совершенно не хочется, что странно — обычно, если Гука будили в дневное время, он перемещался в пространстве сомнамбулой. Сейчас он существовал вполне бодро. Этому, проснувшемуся от раскатов паники, мозгу сейчас предстояло утомительное путешествие в своё подсознание. Как бы Чон не хотел ворошить прошлое, не сдирать корку только-только начавшей заживать раны, ему приходилось, чтобы прижечь пульсирующий нерв и не возвращаться к нему в дальнейшем, поэтому Чонгук добровольно шагает в Марианскую впадину, позволяя пучине утянуть себя. Он научится плавать, обязательно научится, но не в бассейне с тренером из собственного желания, а в стремительном течении из-за борьбы за жизнь. Начиная с самых очевидных причин, он оказался перед людьми. Они часто могли становиться причиной панических атак. Кто его окружает? Пак Чимин. Его лучший друг. Нежный, заботливый и энергичный, он никак не мог стать причиной эмоционального всплеска. Чимин тот, кто предотвращает, а не усугубляет. Тот, кто вытаскивал Чона с самого дна, ставил на ноги и заставлял идти его по тропинке жизни, не обращая внимания на её тернистость. Он добровольно часто сворачивал с собственного пути, залитого золотом солнца и проходящего в нежном ковре полевых цветов, в ухабистый дремучий лес Чона, чтобы провести его за руку через саркопотериум и ухабы. Всегда твердил о том, что любой лес заканчивается, переходя в поле, пляж, пригород, куда-то, где Чон не будет нуждаться постоянно быть в состоянии готовности к битве с тенями собственных страхов. Мог ли этот человек заставить Чонгука тревожиться? Определённо нет. Мин Юнги. Мужчина, крепко стоящий на ногах в жизни, всегда уверенный в своих решениях, интересный и с чувством юмора. Тот, с кем Чонгук мог поговорить обо всём и ни о чём. Тот, кто не ворошил его проблемы, не требовал быть открытым и доверчивым, не ждал его настоящего имени. Тот, для кого сам он перестал быть Севером всего месяц назад, прервав их дурной и несерьёзный с Чимином спор о том, как бы они назвали ребёнка: «Чонгуком назовите. Главное, чтобы он не был таким же, как я. Да, Чимин?». Чонгук как сейчас помнит лицо Пака, прошедшее состояние от широко раскрытых глаз и рта до нежной улыбки и морщинок гордости на веках. Юнги в тот вечер дал Чонгуку ту благодарность, которую в глубине души и хотел видеть Чон — негромкое спасибо и продолжение диалога в том же русле, без удивлений, охов, ахов и акцентирования внимания на этом событии. Юнги также никогда не стал бы поводом для всплеска, он наоборот был тем, кто может успокоить своим присутствием самый мощный шторм. Чон Хосок. Чонгук не знал, можно ли его с точностью назвать одним из его окружения, но виделись они слишком часто для незнакомцев. Хосок работал в уютной кофейне на первом этаже дома Чона. Энергичный, разговорчивый и добрый юноша. Ему было восемнадцать, и он подрабатывал бариста. Чонгук часто, привычно просыпаясь под вечер, спускался в кофейню прямо в домашней одежде и шлёпанцах и заказывал себе то эспрессо, то раф на банановом, то пробовал авторские смузи, то просто просил налить ему бананового молока без всего и сверху сделать сырную пенку. С Хосоком они пересекались постоянно, время пробуждения Чона и окончания пар младшего неудивительно совпадало. Хотел Чонгук этого или нет, не поговорить с Хосоком не предоставлялось возможным. Слово за слово, походы растрёпанного и сонного Чонгука за кофе из десятиминутного дела перетекли в часовые диалоги с Хосоком, который явно скучал на сменах. Они не были близки и, очевидно, для Хо Чонгук оставался Севером, больше слушателем, чем рассказчиком, но умным и интересным слушателем, дающим советы и делящимся опытом. Хосок не был кем-то близким или будоражащим его сознание, поэтому тоже отпадал из списка причин панической атаки. Кто ещё был у Чонгука? Мужчина трёт пальцами лоб, подхватывает на руки Ккёми и уходит в спальню, распахивая там шторы и давая приятному солнцу заполнить пространство. Он опадает на диван, стоящий у смятой постели, и вздрагивает от звука. Экран телефона загорается. Обычно звук у Чонгука был выключен, но ожидая прихода Чимина, он оставил его включённым на случай, если другу что-то понадобится. Но на экране светилось уведомление не с привычным записанным контактом «мой хён», а «@kim.tae». Точно, Ким Тэхён. Вот, кто недавно непрошеным гостем появился в жизни Чонгука. Стал ли он его окружением? Минувшие две недели не обошлись без ежедневного напоминания о его существовании: две встречи в баре, ночные переписки, сообщения в их новом общем чате, где были все четверо. Видимо, стал. Чон быстро тыкает по экрану, снимая блокировку и заходя в чат, что для него оборвался на коротком «посмотрим.» в четыре утра воскресенья после их встречи в баре. Сегодня ведь уже понедельник, Тэхён был благополучно забыт им на сутки с лишним.𞥊 ✦
от кого: @kim.tae как порисовал? я вот уже проснулся и принял на себя удар от домашки. (10:17) всё ещё не сдаюсь, но я на грани (14:47) ты уже скоро проснёшься, а я закончил с домашкой и еду вкусно кушать с джином, это мой друг из университета (15:43) север, я поболтал с джином и, если честно, понял, что ты ещё более классный, чем я думал (18:21) ты так и не проснулся? ленивец (19:07) да пошёл ты, всё равно в субботу увидимся и ты не сбежишь (21:34) кстати, что насчёт портрета? хотя, если ты такой соня, когда тебе рисовать, север (23:50) да иди нахер, если я заколебал, лучше прямо скажи… хотя ты уже это говорил, ты прав, я упрямый (01:20) спокойной ночи тебе, северный, мне завтра на пары переть к восьми, я спать (01:32) гуд морнинг, как погода? на северном полюсе (06:02) север, всё нормально? мне уже даже не смешно (08:19)𞥊 ✦
— Вот же… — Гук потирает пальцами лоб, тяжело вздыхая. Он никогда никого не игнорировал намеренно, всегда считал это отвратительным. Намного лучше прямо сказать человеку о нежелании говорить или что ленишься ответить, но уж точно не сбегать в неопределённость. Чонгук не сбегал. Чонгук рисовал до самого воскресного солнца, в девять утра он уже лёг спать, а через час проснулся Тэхён, чтобы делать домашнее задание и приступить к непрерывному потоку уведомлений в их с Севером чате. А что было дальше…? Неужели Чон проспал целые сутки, даже не заметив этого. Но этой ночью он не рисовал, не выходил на прогулку и не заходил в кафешку, он провёл в беспамятстве целые сутки, после чего ожидаемо должен был проснуться полным бодрости и энергии, но явно не от нехватки воздуха и тревоги. Чонгук пытается сложить кусочки в единый пазл, осознавая, что он действительно проспал сутки. Вернулся домой с бара, рисовал эскизы, перебиваясь на ответы Тэхёну, лёгкий перекус огуречным салатом, быстрая сигарета на улице, душ и… что было дальше? Он, кажется, лёг и включил себе какой-то фильм на фон или ролик на ютубе, а потом наступила тяжёлая пустота, забравшая его сознание из реальности на сутки и выплеснувшая его обратно с небрежностью. Его организм мог отключиться на сутки, это было нормой, но всё зависело от периода жизни. Если Чон выходил в ремиссию, тревожность, тошнота, мигрень, кошмары и затворничество отсеивались на второй план, позволяя ему существовать в своём темпе какое-то время. Они никогда не исчезали полностью, напоминая Чонгуку о том, что ему запрещено расслабляться, что в этой жизни ему суждено играть в перегонки с собственной психикой. Бежать приходилось, даже если икры горели, даже если ноги были сломаны, даже если стопы были стёрты в кровь, иначе, Чонгук прекрасно понимал, он уничтожит себя. Не физически, а морально. Быть мертвецом душевным страшнее, нежели физическим. Гук прекрасно это понимал, когда пытался прервать свою жизнь из-за морального омертвления. В целом, ремиссия была достаточно комфортным бассейном для его плавания, в отличие от регрессов, что являлись зыбучими песками. Они протекали, мягко говоря, отвратительно. Попросили бы Чонгука описать это состояние, он обязательно бы сравнил его с отказом тормозов в машине, за рулём которой сидит моллюск. В регрессы Чонгук ощущал себя так, словно летит с горы вниз на всей скорости, полностью осознавая, что стремится к собственной погибели, но не может нажать на тормоз, то ли потому что он отказал, то ли потому что за рулём беспозвоночное, растерявшее в пучине страха и тревожности все сложные позвонки своей сущности. Именно в регрессы Чонгук спал больше суток, постоянно блевал желчью и кровью из-за стресса, задыхался в тревоге и запирался дома, стараясь отгородиться от мира, чтобы свести на «нет» кошмары и флэшбеки. В ремиссии Чонгук был уже гордых два с половиной месяца, вырывая это состояние когтями. Он всё ещё может проснуться с нежеланием жить, бороться и работать, но вспоминая регресс, заставляет себя делать всё, чтобы перестать существовать и начать, наконец, жить. До дрожи пугающим сейчас являлось то, что Чонгук проспал сутки, из которых его вырвала паническая атака и приступ рвоты, а тревожность всё ещё не отступила окончательно. «К чёрту, надо ответить Тэхёну и приготовить еду для Чимина», — встряхивает головой, стараясь игнорировать самое страшное и неприятное, но серьёзное обстоятельство его состояния.𞥊 ✦
от кого: @jg_north
я реально спал.
от кого: @kim.tae ого, привет. мне пугаться, что ты проспал сутки или что встал так рано?от кого: @jg_north
нечего пугаться.
я рад, что ты хорошо провёл воскресенье, но не понимаю, зачем ты всё ещё делишься со мной всем этим.
твой портрет пока отложен в долгий ящик.
от кого: @kim.tae ничего, подожду. как ты?от кого: @jg_north
ожидание может быть очень длительным и не стоить того.
𞥊 ✦
Чонгук специально не отвечает на вопрос о его состоянии. Он не хочет лгать, но и говорить Тэхёну о произошедшем не собирается. Проигнорировать? Соврать? Сделать вид, что дурачок? Чон не знал точного ответа и решения этой ситуации. Он опускает взгляд на засветившийся экран, хмурясь. @kim.tae: «ты не ответил: (как ты?» Чон не находит ничего лучше, чем короткое «привычно» в ответ Тэхёну. Это не ложь. Такое состояние, к сожалению, уже стало привычкой, горькой и вредной, но привычкой. И это не сигареты, которые можно бросить, от этого Чонгук не мог отказаться, насколько сильно бы не желал. Чон выходит из чата, наконец покидая комнату. Он включает себе на фон какой-то пятичасовой подкаст, попавшийся на ютубе, и приступает к готовке, чтобы хорошо встретить своего хёна и вкусно накормить перед тяжёлым диалогом, а ещё лучше всунуть ему в руки Ккёми, что будет мурлыкать и тереться о любимого блондина.𞥊 ✦
— Гу, — Чимин стоит на пороге квартиры весь всклокоченный и суетливый. — Где ты, нервотрёп? — Заходи, я на кухне, — доносится крик сквозь шипение плиты и кипящие кастрюли. Чимин с облегчением выдыхает. Визиты к Чонгуку, когда у него что-то случалось, всегда были неожиданностью. Чимин мог приехать и застать младшего за игрой с Ккёми на полу, а мог зайти в квартиру и обомлеть от ужаса алых капель по светлому полу и зажатого в углу Чона, рыдающего в комке ужаса и не брезгующего размазывать кровь с запястий по лицу вместе со слезами, пытаясь хоть немного оттереться, но пачкаясь лишь сильнее. Именно последнее заставило Чимина оставить дубликат ключей себе, Север не возражал, понимая печальную причину происходящего, серьёзность искренней заботы и абсолютно оправданную обеспокоенность друга. — Что готовишь? — Чимин заключает Чонгука в кольцо своих рук со спины и улыбается, когда в его щиколотку лбом бодается кошка. — Рамён и токпокки твои любимые, — он улыбается, переворачивая слайсы мяса на сковороде, — и свинина. Всё для тебя. Чон проворачивается в кольце чужих рук и обнимает Чимина в ответ, позволяя ему слушать сердцебиение, ритм которого стремительно учащается. — Переживаешь, — констатирует Чимин. Он быстро наливает себе воды и, усаживаясь на стул, тянет на колени протестующую громким мяуканьем Ккёми. — Рассказывай, Гу, я весь день на нервах, сейчас боялся зайти и увидеть… — он замолкает, но оба с горечью понимают, чего именно боится Пак. Чонгук быстро накрывает на стол, ставя две тарелки с рамёном и блюдо с мясом и токпокки, двигает его поближе к Чимину, кусая губу. Его живот вроде успокоился, но на всякий случай Чонгук быстро глотает белый гель, предотвращающий раздражение желудка. — Ну… Я проспал сутки и даже не понял этого, а проснулся из-за панической атаки и, не к столу будет сказано, проблевался, — Чонгук говорит последнее, потому что знает, что оба не брезгливые и аппетит это Паку не испортит, — паничка сильная была, давно таких не было. Очень страшно, хён, что эти два с лишним месяца в пустоту, — нервно говорит о ремиссии. — Послушай, если даже будет рецидив, это не страшно. Переживём и пойдём дальше. Это не то, что ты можешь контролировать, это не твоя слабость или вина, ты борешься из последних сил, что остались, сам справляешься, хотя тебе бы к психиатру снова… — Чимин тяжело вздыхает, уплетая токпокки и рамён, — безумно вкусно, Гу. — Спасибо. Ты же знаешь, что я не пойду к психиатру, — внутри Чонгука словно сжимается пружина, готовая вот-вот лопнуть, но когда Чимин нежно касается его руки, его отпускает, — дерьмо это. — Если один оказался мразью, это не делает всех такими. Это был не врач, Гу, а конченный придурок, не понимающий, что вытворяет, — кусает нижнюю губу, шумно всасывая сочную лапшу, — я знаю, как тебе тяжело будет довериться, но это для твоего блага. Мы с Юнги всегда готовы тебе помочь, но и ты должен понимать, что это не та помощь, что тебе нужна, тебе нужно проработать травмы, а не только нежиться с друзьями. — Сука, Чимин-хён! Он шумно выдыхает, ударяя по столу и сразу же жалеет об этом, виновато сжимаясь и смотря на Чимина. — Я не пойду, не пойду, не пойду… не хочу, — сам не замечает, как его руки тянутся разодрать запястья даже сквозь бинты, — прости… просто я боюсь, что… снова. — Тебе уже давно не пятнадцать, Чонгук, никто не посмеет тебя тронуть. Я вообще до сих пор не понимаю, как этот больной ублюдок стал психиатром, так ещё и работающим с детьми. То, что он сделал это… Чимин кисло морщится, отдавая кошку со своих колен Чону — она ему сейчас нужнее. Ккёми, недовольная перемещениями, мяукает, но укладывается на бёдрах Чона. — Всё. Не нужно. Хорошо, что тогда зашла твоя мама, а я просто молча терпел, пока он трогал меня… он… — Чонгук весь скукоживается, превращаясь из крепкого мужчины в того маленького запуганного мальчика, — я же был совсем крошечным. Он должен был помочь мне, а не усугублять, — Чонгук выдыхает в кулак, запрокидывая голову, чтобы сдержать солёные капли, но они уже бегут по его вискам, неприятно заплывая в уши. — Ненавижу… «Здесь у тебя болело? А здесь? А в этом месте кто-то из тех людей тебя трогал? Нет, мне можно, я ведь твой врач и желаю тебе лучшего. Доверься своему дяде врачу Кану, будет не больно. Так нужно. Так тебе будет лучше»… а я как тупая свинья смотрел и позволял ему это делать, просто плача. Ненавижу, я был таким слабаком! — мужчина зарывается руками в волосы и слабо массирует кожу головы, в попытках себя успокоить. — Тебе было пятнадцать, родной, что ты мог сделать тогда? Ты и так был с рухнувшей в один миг психикой, а тут ещё и он. Это Кан слабак, потому что сил обидеть хватило только маленького мальчика, который нуждался в помощи и всего боялся, — блондин ласково гладит друга по волосам, убирая ладони того, чтобы не рвал волосы на голове. — Чимин-а, я в курсе, что не все такие и бла-бла, что сейчас меня хрен кто тронет, но я не готов снова идти ко врачу. Да, прошло пять лет, но я пока… пока всё ещё не готов до конца, — отрицательно мотает головой, тыкая палочками в насыщенную специями лапшу. — Я понимаю, главное, что ты хотя бы осознаёшь, что нуждаешься в этом, это тоже важно, — Чимин тяжело вздыхает, чуть расстроенно тупя глаза в пол. — Да это полдела, — отмахивается Чон, — понять бы, что сегодня было со мной утром и почему я встал в восемь утра, а не вечера. Какого я блевал и задыхался в своей же рвоте? — Ты уже думал почему, правда? Может, кто-то надавил каким-то образом на тебя, может, что-то флешбэкнуло тебя? — Чимин отдаёт ему пустую тарелку и принимается за токпокки и мясо. — Думал, но кто? Ты или Юнги? Смешно. Хо? Ещё лучше. Мы с этим малышом часто болтаем, хотя, это он от скуки на своих сменах воет и всегда тянет меня в разговор. Вы с Юнги это вообще святое, вы — моя семья, Чимин. А из-за настоящей семьи, не важно по крови она или духу, тебе плохо быть не может, — Чонгук улыбается, когда блондин ласково обнимает его, поднимаясь с места, — хён, клянусь, если бы не ты… я бы тысячу раз уже ледяным останком лежал под гранитной плитой, — шепчет ему в макушку, прижимаясь поближе. — Я часто очень скучаю по тебе, с тех пор как ты уехал, но я так бесконечно рад за вас с Юнги. Ты с ним расцвёл… он твой человек. — Гу, тебе тоже нужен такой «твой человек», которому ты сможешь показать всю свою любовь и нежность. Чимин вылезает из его объятий, возвращаясь к ещё тёплому мясу, и, довольный разговорчивым Чоном, быстро уплетает тонкие слайсы. — Чимин, ты же знаешь. Я не готов, какие мне отношения. Я разговаривать нормально не могу, боюсь своих же теней, — горько усмехается, что такой монументальный и крупный мужчина, как он, внутри может быть таким, — а тут… такая ответственность, — он отрицательно мотает головой, быстро натирая посуду жёсткой губкой с пеной. — Когда влюбишься по-настоящему, эта ответственность не будет бременем, она будет радостью, потому что в действительно искренних отношениях ты не только будешь чувствовать себя обязанным, но и будешь ощущать, что любимый тоже ответствен за тебя и ваше общее, — он зачёсывает осветлённые пряди назад, подгибая под себя колени и угощая кошку кусочком мяса. — Не знаю, хён… — Чонгук расставляет тарелки в сушку, а в голову сразу приходит одно единственное имя, — Тэ… он. — Почему ты заговорил о нём? Он тебе понравился, я прав? — победно улыбается, но на дне его зрачков пролегает тень волнения. — Хрен знает. С ним всё не так, всё по-другому, не как я привык. Он настырный, но нет гарантий, что это не просто игра, не спортивный интерес, что когда он разгадает эту загадку, — он жестом обводит себя, сжимая полотенце в кулаке, — он не пропадёт. Ты же знаешь, это уничтожит меня окончательно. Я не хочу ещё больше разочароваться в себе, — горько усмехается, вешая полотенце на крючок. — Это не разочарование, Гу, это просто взаимоотношения. Присмотрись к нему, я не знаю, какой он в отношениях, но вдруг он раскроется так, что ты найдёшь в нём нужное, а он в тебе, — Чимин тянет на руки Ккёми и целует её в мордочку. — Единственное, что я знаю, что он изрядно меня бесит. Это уже не равнодушие и это уже плохо, проще вообще не чувствовать, — Чонгук тяжело выдыхает, потирая лоб, и усаживается напротив на своё место. — Может, пройдёмся с Ккёми, хочу покурить и подышать, тут душно? Душно не из-за спёртого воздуха — Чонгук регулярно проветривал. Душно из-за копившейся в воздухе тревоги. Воздух становится тяжёлым, густым, физически ощутимым на коже и тяжело проникающим в ноздри. — Можем. Если ты не против, попрошу ещё и Юнги подъехать, а потом к нам поедем на ночь, — Чимин одобрительно кивает, почёсывая кошку за ухом и вызывая довольное мурчание. — Не хочу оставлять Ккёми одну, она будет тосковать и плакать, — он с болезненной нежностью смотрит на серый комочек на руках Чимина. — Бери её с собой, она у нас дома уже как хозяйка, — блондин искренне смеётся, теребя мордочку кошки, — да, красотка? — в ответ на него смотрят два больших, понимающих, но таких хитрых зрачка.𞥊 ✦
Ккёми появилась незапланированно и совсем недавно. Чонгук любил животных, но не горел мечтой завести себе кого-то пушистого. Ответственность, деньги (хотя в этом проблемы не было), время, забота. Питомцу нужно было многое, а Чон не был уверен в своих силах. Три месяца назад, в начале марта, вечером, когда Чонгук помогал Чимину с переездом, он возвращался домой с радостью и лёгкой грустью на сердце. Ему было тяжело представить квартиру без шумного Пака, с которым они смотрели фильмы перед сном, вместе готовили, вместе носились по квартире, вместе плакали, отмывали полы от крови или рвоты, Чонгук безумно стыдился себя в моменты регрессии, но Чимин со своей этой хрупкой улыбкой давал ему руку и вёл в темноте, не брезгая ни капли. Чонгук не знал, как уложить внутри себя эту безусловную радость за счастье родного человека и лёгкую тоску по нему же. Эта грустная радость странным теплом отзывалась в грудной клетке, перебирая рёбра. Он шёл по мягкому, последнему снегу, уткнувшись покрасневшим носом в ворот куртки, делая большие шаги, чтобы скорее преодолеть расстояние от автобусной остановки до дома. Юнги предлагал подвезти, но Чону нужно было время в одиночестве, эта небольшая дистанция от дома до дома, чтобы разрядиться и не нести напряжение в, теперь уже, его квартиру. Из попыток самоопределения его вырвал тихий звук, словно он наступил на игрушку-пищалку. Чонгук огляделся, щуря тёмные глаза — никого. Он сделал ещё один, менее уверенный шаг, звук повторился. Чонгук опустил взгляд себе под ноги, видя, как по мокрым остаткам снега шагает нечто грязно-серое. Оно неуверенно двигалось к нему, смешно отряхивая лапки после каждого шага. — Боже ты мой… свинка, ты откуда тут? — Чон поднял в ладонях кряхтящее нечто, поднося к своему лицу, — и кто пустил котёнка одного в такое позднее время гулять, м? — существо лишь пищало и кряхтело в ответ тихим «ккё-ккё». Путешествие котёнка продолжилось в кармане Чонгука и закончилось в ванной в его квартире. Измученное животное даже не вырывалось, когда потоки воды пропитывали грязную шёрстку. Так и повелось, что Ккёми, получившая имя за издаваемые ей же звуки, осталась, неожиданно полюбив мыться. К Чонгуку кошечка привязалась безумно, ходя хвостиком за ним по всему дому. — Может, я слепой и думаю, что ты кошка? Потому что ведёшь ты себя как пёс, — смеялся Чон, когда пушистая не отходила от него ни на шаг даже в туалете. Со временем Ккёми, осознавшая всеобщее обожание к себе, стала новой хозяйкой этой квартиры. Кстати, что до арендодателя, милая старушка никогда не была против питомцев, а увидев фото мокрого комочка с пучеглазой мордочкой, оттаяла окончательно и порой сама просила Чонгука присылать ей фото. Трудности появились почти сразу, Ккёми буквально истерила, едва Гук собирался выйти на улицу. Он первое время переживал сильно, но позже стал брать кошечку на прогулки, та верно шла рядом, путаясь в его ногах и ластясь, порой вообще путешествовала в его капюшоне, мурлыча и тычась влажным носом в затылок Чона. Их прогулки вдвоём стали отдельным исцелением и терапией для Чонгука, он даже шутил, раз Юнги забрал у него Чимина, вселенная подарила ему его мини-версию. Но есть одна вещь, за которую Чон не сможет перестать себя винить никогда. Вечером они шли по парку, апрель только начинался, поэтому Гук пытался выбирать максимально сухие тропинки, чтобы не мучать себя и Ккёми дома в попытках отмыть её лапки. Чонгук расслабленно курил, кошечка задумчиво шла рядом, пока из-за кустов на них не вылетел огромный долматинец. Чонгук не знал, решила ли собака поиграть, не рассчитав своих сил, или действительно хотела сгрызть его кошечку, но та вцепилась расслабленной и ничего не подозревающей малышке в заднюю лапу и бедро. Чонгук отчаянно пытался расцепить челюсти собаки окровавленными руками под жалобный писк Ккёми. Всё было словно в тумане, чуть позже появился хозяин пса, торопливо и взбудораженно извиняясь, а Чон мог только стоять, нервно прижимая к груди кошечку и смотря в пустоту. Жизнь снова пыталась отобрать у него близкого. В этот раз она проиграла. Хозяин собаки, ещё тысячи раз извинившись, оплатил все ветеринарные расходы, Ккёми быстро поправилась, правда, она до сих пор немного хромает, но это должно скоро исчезнуть насовсем вместе с воспоминаниями о той ночи. С этого дня Чон решил более ответственно относиться к тому, что ему дарит судьба. Ккёми мучительно, но быстро была приучена к шлейке и аккуратному поводку, словно поняла, что это для её же спокойствия и безопасности. — Вот теперь ты действительно пёс, Ккёми, — поцеловал он как-то сидящую у двери кошку в шлейке и с пристёгнутым поводком, ожидающую Чона.𞥊 ✦
— Ладно, едем, — Чонгук рассмеялся, смотря на кошку. — Чего вылупилась? Опять добродушный хён забирает тебя в свои хоромы, да? — он потрепал Ккёми меж ушок под тихий смех Чимина. Они собрались быстро, Чон накинул на плечи небольшой чёрный рюкзак с вещами, чтобы не возвращаться в квартиру потом, надел на кошку шлейку, и они наконец вышли в майский сладкий вечер, чтобы выдохнуть полной грудью и напиться цветочным ароматом. Чонгук с улыбкой смотрит, как Чимин бросается в объятия Юнги, как Ккёми заинтересованно водит круги у их ног, мурча, как Мин идёт здороваться к нему с тёплой улыбкой, как всех их греют лучи солнца, и понимал, что он не один. Вокруг него столько нежности, щемящей сердце, что ему захотелось плакать. Он ещё долгое время будет Севером для мира, но прямо сейчас он осознал, что будет выдирать у судьбы и теней прошлого свой шанс на спокойную жизнь, чтобы однажды Юнги и Чимин смотрели на него и тоже думали о нежности, ласке, тепле, стабильности, доверии. Это понимание пришло приятной волной мурашек по телу, и он позволил себе ненадолго тонуть в этой утопии, зная, что жизнь точно принесёт ему ещё много дерьма, но у него было ради кого стараться. Это главное. Чон Чонгук не один. Север не один. Телефон в его кармане издаёт тихий звук, возвращая Чона из его мыслей в реальность. Он быстро тянется пальцами к мобильному и проверяет экран уведомлений. Конечно, кто бы сомневался, Чон даже хмыкает. @kim.tae: «север — клевер» @kim.tae: «я ещё и поэт, оказывается» @kim.tae: «как много ты теряешь, север» Чонгук раздражённо и по-своему улыбается, убирая телефон в карман, и, присоединяясь к Чимину с Юнги, спорит о том, какой напиток лучше всего готовит Хосок. Они шумно и легко двигаются по тропинке, укрываясь в тени крон от солнца. Север знает, что эта эйфория лишь недолгое видение, но сегодня он решает дать себе разрешение на отдых от всего. Он растворяется в своей настоящей семье, решая, что сегодня заслужил превратить отвратительно начавшийся день в одно из немногих нежных воспоминаний.
