Ca(th)arsis

      Чонгук просыпается первым, ощущая приятную ломоту в теле после сна. Он тянется, издавая низкий, гортанный звук, и трёт веки в попытке сфокусироваться. Мужчина выключает телефон, трезвонящий под ухом у подушки и принуждающий подниматься.       Взгляд перемещается на Тэхёна, спящего в позе эмбриона и слабо освещённого рассветным солнцем. Тот морщится от рингтона, но быстро засыпает вновь, когда звук пропадает. Чон, переполненный нежностью, аккуратно тянется к старшему, целуя в выступающий на шее позвонок.       Он бережно обводит косточку зубами, прикусывает и уходит поцелуями выше, окуная старшего в свою бережную ласку. Тэхён, словно чувствуя нежность, откидывается на подушке и открывает ему доступ к шее.       Чонгук охотно припадает к бархатной коже, выцеловывает, пока в голове смешиваются жадность и нежность.       После их первого раза Север стал ненасытным. Отбросив последние рамки, он теперь желал быть с Тэхёном постоянно, желал целовать, касаться, обнимать, кусать. Последние пару дней начинались с ласковых объятий в постели, петтинга в душе, поцелуев, разносящихся по квартире, и влажных толчков под вечер, аккомпанируемых бархатными, низкими стонами.       Удержаться, вкусив возлюбленного, кажется, невозможно. Тэхён создан для всех существующих ласк. Тэхён не создан для боли и расстройств. Тэхён создан для Чонгука, не для Севера.       — Ммм… Север, — Тэхён мычит, ватными руками упираясь в его грудь.       — Пора просыпаться, а то не успеем.       Чонгук рычит ему за ушком, бежит поцелуями вниз по оголённому торсу и подступает к кромке шорт. Они, у Севера, немного сползают с Кима, оголяют острые тазовые косточки и гладкую кожу лобка.       Младший облизывается, зубами тянет резинку боксеров вниз и прислоняется щекой к утренней эрекции Тэхёна. Он бережно прижимается щекой к горячей плоти, трётся и вдыхает солоноватый аромат, прикрывая глаза.       Обладать Тэхёном — высшее наслаждение.       — Гуки… что ты делаешь?       Тэхён неосознанно приподнимает бёдра, толкается навстречу и утробно мурлычет, наслаждаясь теплом младшего.       — Бужу тебя.       — Оригинально.       Никогда ещё пробуждение в полшестого не было настолько приятным.       Тэхён ногами подталкивает младшего наверх, к себе, но Чонгук перехватывает тонкую щиколотку, быстрой дорожкой поцелуев бежит по стопе, острым кончиком языка оставляет извилистый след на икре, получая довольный выдох сверху.       Мужчина нависает над Кимом, смотрит в туманные янтарные глаза и трётся кончиком носа о чужой, расплываясь в невероятно нежной улыбке.       — Доброе утро.       — И тебе, ненасытный, — хриплым со сна голосом сипит в его губы.       — Пора вставать, иначе не успеем на автобус, — вопреки своим словам тянется за поцелуем.       — Бабушка точно не простит, если мы приедем вечером, а не днём, из-за того, что ты не мог от меня оторваться, — фыркает, справляясь с собственным желанием и отталкивая Чонгука в грудь, убегает в ванную, поправляя шорты, что открывают вид на столь аппетитный верх ягодиц.       Чон сдержанно выдыхает, следует за Тэхёном по коридору и, ловя его за талию, требовательно целует в плечо, наконец закрывая дверь в ванную.       Мысль познакомить Чонгука с бабушкой посещает Тэхёна вот уже несколько недель. Два очень близких ему человека должны знать друг друга в лицо, и Ким очень надеется, что они найдут общий язык. Обычно вторую половинку представляют родителям, но Тэхён уже перестал верить в эту американскую сказку. Бабушка заменила ему всех родственников, знакомство возлюбленного с ней важнее знакомства с любым другим человеком. Тэхён не ждёт одобрения — всё равно сделает по-своему — но всё же ощущает лёгкое волнение от предстоящей поездки.       Бабушка в своё время заменила юноше и мать, и отца, и деда. Последний, к слову, бросил женщину много десятков лет назад, узнав, что она беременна матерью Тэхёна — Наюн. Сама же Им Анджи осталась с дочерью, вырастив её в одиночестве, позже прошла такой же путь с Тэхёном, когда дочь сбежала в Америку.       Анджи тогда охала и плакала, хватаясь мягкими ладонями за подол юбки дочери, умоляя остаться, если не в Хвеяне, то в Корее. Наюн всё равно села в самолёт, затерявшийся в облаках, как и надежда старушки на то, что внук будет расти в любви родителей. Анджи не таила на дочь злости или обиды, она направила все эмоции и силы в воспитание внука, надеясь вырастить его достойным мужчиной, и ночами пытаясь понять, где же она ошиблась, когда воспитывала Наюн.       Анджи сначала, как и Тэхён, верила его матери, ждала возвращения, ждала, что мальчика заберут хотя бы на каникулы, но очень скоро вера и надежда пропали. Анджи старела, Наюн «расцветала» в Америке, делясь фото с пляжей, ресторанов, их огромного дома, Тэхён рос отличным мальчиком со своеобразным характером и часто спрашивал у бабушки о том, почему же мама его оставила, разве он плохой сын. Анджи лишь вытирала горькие слёзы с морщинистых глаз и улыбалась, говоря мальчику, что он — самый лучший ребёнок на свете.

Тринадцать лет назад.

      — Бабуля, это плохо, да?       — Что именно, мальчик мой?       Тэхён крутится перед зеркалом, поправляет волосы, немного отросшие, и заколку с клубникой. Он смахивает ворсинки с красного кардигана, под который подобрана заколка, и смотрит на чёрные брюки, ниже — на чёрные туфли с аккуратным ремешком. Не мальчик, а прелесть.       — Что мне нравится ну… Сонхва, — мальчик стыдливо водит по полу носком туфли и потупляет взгляд в пол. — Нам учительница говорит, что семья — это мужчина и женщина, а я…       Он замолкает, глотая комок в горле. Ему страшно говорить такие вещи, но Анджи — единственная, кто его понимает во всём. Конечно, в школе у него достаточно друзей и подруг, но такие сокровенные тайны мальчик может доверить только бабушке.       — А ты что думаешь, солнышко? Семья — это только мужчина и женщина?       — Не знаю, — шепчет Тэхён. — Но… но мне нравится, как Сонхва смеётся. И как он рисует динозавров на полях тетради. И… и я хочу держать его за руку. Когда мы идём из школы. Это… это ведь неправильно?       Он запинается от страха и нервов и поднимает на неё глаза, полные страха и стыда, такого острого, что хочется провалиться сквозь пол. От стресса маленькие пальчики нервно мнут подол кардигана, оттягивают, мучая ткань.       Женщина поднимает на него взгляд, он полон внимания, но не строгости. Она откладывает книгу и снимает очки, потирая переносицу.       — Подойди ко мне, Тэхён-и.       Он подходит неохотно, волоча ноги и всё ещё не поднимая взгляд. Бабушка берёт его за тёплые ладошки с остатками ярких фломастеров на подушечках пальцев.       — Ты знаешь, что самое главное в человеке?       — Сердце? — неуверенно предполагает Тэхён.       — Нет, солнышко, главное — умение любить. А кого любить… — она качает головой, и её седые волосы, собранные в аккуратный пучок, колышутся. — Это как… выбрать цвет для картины. Одни любят синий, другие — красный, одним нравится море, другим — горы. Разве можно сказать, что море лучше гор или красный цвет правильнее синего?       Тэхён молчит, переваривая. Ему, маленькому, легко понимать свою проблему через лёгкие сравнения с цветами и природой. Тёплые руки Анджи успокаивают, а её ласковый тон вовсе гонит тревогу прочь, оставляя лишь детскую растерянность.       — Но учительница говорит… — несмело начинает мальчик.       — Учительница говорит про самый частый вид семьи, но мир, мальчик мой, он… он как моя старая коробочка с лоскутами: там есть и шёлк, и ситец, и бархат, и грубая холстина. И из всех этих разных кусочков можно сшить одно прекрасное одеяло. Так и люди — все разные, и любовь у всех разная.       Он смотрит на неё, и по его щеке катится первая предательская слеза, отчего малыш сжимает губки, а его ноздри вздрагивают от лёгкого покалывания.       — А мама с папой? Они бы… они бы меня разлюбили, если бы узнали о Сонхва?       Голос его дрожит, бабушка крепче сжимает его руки, пытаясь не допустить сильного стресса у своего мальчика.       — Твои родители, — говорит она осторожно, выбирая слова, — они любят тебя, но они далеко и видят мир через свою призму. А я вот вижу тебя здесь и сейчас. И знаешь, что я вижу?       Тэхён хлопает густыми ресничками, его плечики дрожат, но он кивает, безмолвно спрашивая: «Что?».       — Я вижу прекрасного, чуткого мальчика, который умеет чувствовать так глубоко, что это даже его пугает, и который выбрал себе заколку с клубникой, потому что она весёлая и милая. Разве это плохо?       — Уён и Минхёк говорят, что она девчачья, и дразнятся, — бормочет Тэхён, вытирая лицо рукавом кардигана.       Не то чтобы мальчика заботили слова этих дураков — вот девчонки и его друзья мальчишки в восторге от яркой клубнички, — но в уязвимом состоянии он невольно вспоминает мальчиков-задир из класса, которых он, к слову, часто ставит на место своим острым язычком.       — А тебе она нравится?       — Очень.       — Вот и всё. Если тебе нравится — носи. Если тебе нравится Сонхва — чувствуй. Только помни одно: любовь — это не про то, чтобы брать, это про то, чтобы дарить. Ты хочешь дарить Сонхва свою заботу и радость? Хочешь, чтобы ему было хорошо рядом с тобой?       Анджи ласково улыбается, глядя на внука и вспоминая высокого брюнета с весёлыми глазками из его класса — Сонхва.       — Да, — Тэхён кивает, и его глаза начинают светиться сквозь слёзы, когда он вспоминает предмет своей симпатии. — Я хочу делиться с ним своим соком и показывать ему смешные видео с котиками. И… и защищать его, если его обидят.       — Вот видишь, — бабушка улыбается, и её морщинки вокруг глаз складываются в лучики. — Это и есть чистая, детская, правильная любовь. Не слушай никого, кто говорит иначе, твоё сердце — твой самый мудрый проводник. Слушай его.       Она отпускает его руки и гладит его по голове, пропуская чёрные волнистые пряди сквозь пальцы.       — А теперь иди умойся, и мы позвоним родителям Сонхва, чтобы позвать его на ужин в субботу.

Настоящее время.

      С Сонхва у Тэхёна в итоге были детские милые отношения: прогулки за ручку, поцелуи в щёчку и один обед на двоих в школе. Став подростками, юноши продолжили общение, но уже дружеское, теперь же они изредка могут списаться ни о чём и вновь пропасть в пучине повседневности.       — Всё нормально? — Север ласково перебирает его пальцы, пряча в своей руке.       На заднем ряду автобуса их немного потряхивает, но садиться среди людей не хочется — Тэхён с утра слишком разнеженный. Старший жмётся ближе и кладёт голову ему на плечо, потираясь щекой.       — Подумал о том, что ты можешь держать меня за руку чуть смелее на людях. Вспомнил бабулю, она всегда говорила мне: «Любить — не стыдно. Стыдно — корить за любовь окружающих».       — Твоя бабушка умна, Тэ, — его голос, тоже сонный, пропадает в волосах Тэхёна.       — Это точно.

Семь лет назад.

      В полтретьего ночи дверь в квартиру отворяется, Тэхён старается быть максимально тихим, но от количества выпитого его шатает, он собирает тяжёлым телом все углы и стены, хватается пальцами за воздух и поскальзывается на ровном месте, ведь ноги его не держат. В горле жжёт от спирта, а в висках неприятно стучит. Мир перед глазами — карусель.       — О-ох, солнышко моё, — тихо выдыхает Анджи, появляясь в проходе.       Она так и не смогла уснуть, дожидаясь внука.       Её взгляд не выражает ни шока, ни осуждения. Её сердце болезненно сжимается при виде подростка. Как же быстро он превратился из крошечного мальчика с большими глазками в пятнадцатилетнего юношу с хитрым взглядом миндалевидных глаз.       Тэхён слышит её голос. Его лицо сейчас совсем неузнаваемое — распухшее от слёз, красное, с румяными от алкоголя щеками. В его потухших, обычно таких ярких и хитрых глазах стоит настолько глубокое отчаяние и грусть, что Анджи хватается за сердце.       — Б-бабуля… — разбито хрипит. — Он… Дэсон… он… он меня бросил!       Последние слова вырываются из него жалким воплем, он снова рыдает, беспомощно ударяя по стене кулаком.       — Он сказал… сказал, что я слишком навязчивый, что я душил его! — Тэхён снова плачет навзрыд, уткнувшись лицом в колени. — А я просто… я просто любил его! Я дарил ему всё! Моё время, мои мысли… Я ему свой первый поцелуй отдал!       Анджи медленно подходит к пьяному мальчику и с тихим выдохом опускается на пол, обнимая внука за плечи своими тёплыми, немного дрожащими руками.       — Он сказал… — Тэхён захлёбывается словами и слезами, размазывая всё по лицу, — что мы как ненормальные, что его друзья смеются, что его родители что-то заподозрили… И он… он просто стёр мой номер! Выбросил подаренный мной браслет! Как мусор! Я для него был мусором, бабуля!       Он закашливается, желудок саднит, его выворачивает на сухую — желудок уже был пуст. Анджи молча гладит его по спине и вытирает губы Тэхёна платочком из кармана на груди своей футболки.       — Я его ненавижу, — цедит сквозь зубы, потирая ноющие виски. — Ненавижу его тупую улыбку, его надушенные волосы, его… его трусость. Пусть сдохнет! Я хочу, чтобы ему было так же больно, чтобы его тоже бросили! Чтобы он споткнулся и расшиб себе свой ровный нос!       Он ревёт, изливая свою душу, изливая всю ненависть, боль и обиду. Ему так неприятно, что человек, которому он доверился, поступает столь ужасно. Подростковое сердце крошится на кусочки, впервые переживая расставание с объектом симпатии. Тэхён утирает слёзы и давит на глазницы пальцами, сипя — горло саднит от рыданий.       Анджи слушает, не перебивая, её лицо с морщинками практически спокойное в темноте ночи, не считая боли за Тэхёна в глазах.       Она всё знает про Дэсона. Видела, как Тэхён светился, рассказывая о нём месяц назад, как тайком отправлял ему фото с воздушными поцелуями, как начал носить чёрный лак на ногтях, потому что тому это нравилось. Она видела и молчала, потому что любовь её внука была такой яркой и искренней, что Анджи боялась спугнуть её даже простым вопросом. Лишь когда Тэхён приходил сам, она с улыбкой слушала его.       — Мальчик мой, — наконец мягко говорит она, когда рыдания Тэхёна переходят в нервные всхлипы. — Подними-ка голову, посмотри на меня.       Тэхён с трудом подчиняется. Его глаза мутные от алкоголя и слёз, фокусироваться тяжело, но он отчаянно старается, словно вся правда в этих пожилых глазах.       — Ты сейчас пьёшь самый горький чай на свете, — тёплым голосом твердит бабушка. — Чай первой преданности. Все его пьют: одни — в твоём возрасте, другие — гораздо позже. От него тошнит, от него плачут, от него хочется умереть или убить — это нормально.       Она привычно берёт его ладонь с длинными пальцами в свою, мягкую и с обветренной от времени кожей, насыщая внука теплом и заботой, словно через касание ему передастся её спокойствие.       — Запомни три вещи, мой мальчик. Во-первых, тот, кто бросает из-за мнения других, не стоит ни одной твоей слезинки, он просто пустое место в красивой обёртке. Ты плачешь не по нему, ты плачешь по тому мальчику, каким ты был, когда любил его, а этот мальчик — он всё ещё с тобой и сейчас ранен. Ты плачешь по тем тёплым чувствам, которые получал, и по потраченным на него силам и времени.       Во взгляде Тэхёна медленно проявляется осознание сквозь туман алкоголя и горя. Он жмётся ближе к бабушке и прикрывает глаза, реснички дрожат, а воздух быстрыми выдохами вырывается через сухие губы.       — Во-вторых, — она продолжает, гладя его пальцы, — ты не навязчивый. Ты — щедрый, ты любишь со всей своей огромной, неудобной, прекрасной душой. Это твой дар и это же твоё проклятие, потому что не каждый сможет выдержать такой свет и не всякий его достоин. Дэсон оказался слепым — его вина, ни в коем случае не твоя.       Она вновь делает паузу, прижимая руки внука ближе к себе.       — И в-третьих, — её голос становится вкрадчивее и тише, — ты сейчас думаешь, что сломан, что твоё сердце разбито вдребезги, но сердца, солнышко моё, не стеклянные. Даже если кажется, что сердце разбито, оно срастается вновь, но теперь помнит о старых ошибках и становится мудрее.       Тэхён снова рыдает, но уже не от боли, а от выхода всех эмоций наружу, словно его опустошает. Юноша дрожит и припадает к бабушке, пока Анджи по-матерински обнимает его, покрывая макушку, пахнущую потом и табаком, поцелуями.       — Мне так больно, бабушка, — всхлипывает он. — Так пусто без него, так обидно…       — Знаю, мальчик мой, знаю. Боль пройдёт, может, не сразу и не завтра, но она точно пройдёт. А пока… пока давай-ка уберём здесь этот беспорядок, и я сварю тебе настоящий чай с имбирём и мёдом, а потом укутаю тебя в плед.       Тэхён сипло смеётся, кивая, и поднимает с пола бабушку, крепко держа такие родные, тёплые и заботливые руки.

Настоящее время.

      Тэхён оставшуюся дорогу рассказывает о её тёплых объятиях, вкусной еде, мудрых словах и редком строгом тоне. Он улыбается, вспоминая Анджи, и даже ёрзает от нетерпения. Замотавшись, занятый всеми своими делами, он даже не осознавал всё это время, как сильно соскучился.       — Хочу, чтобы ты надел ту заколку с клубничкой вновь, — хрипит Чонгук.       — Я понятия не имею, где она, — смеётся, прижимаясь ближе к младшему.       — Я куплю тебе заколки со всеми ягодами мира.       — И с черешней?       — Особенно с ней.       Они наслаждаются друг другом оставшиеся минуты поездки и наконец покидают душный автобус, выходя на прохладный воздух летнего утра.       Тэхён немного ёжится, но окончательно просыпается от ветерка, играющего с его волнистыми прядями. Он глазами ищет нужное расписание, номер остановки и сверяется с телефоном несколько раз, чтобы точно сесть на верный автобус.       Юноша немного хмурится, видя, что до рейса осталось двадцать минут, но очередь на него уже выстраивается, нужно уже занимать. Тэхён вздыхает, потирая переносицу и потягиваясь — придётся провести почти полчаса на ногах.       Они направляются к нужной очереди, встают за какой-то пожилой парой, одной из многих, кстати. Видимо, в родной город Тэхёна молодёжь не стремится.       Ким задумчиво листает новости в телефоне, скроллит социальные сети, изредка потягиваясь и зевая — его организм ну очень долго отходит от сна. В автобусе его будто ещё больше разморило, к тому же немного укачало, отчего виски слабо ноют.       Тэхён даже не подозревает, как Чонгук сейчас на него смотрит.       На него, столь изящного и красивого, тонущего в огромных джинсах, украденных из шкафа Чонгука, которые держатся на его тазовых косточках только благодаря ремню, прекрасного, несмотря на сонливость.       — Георгин, — его хрипотца мурашками отдаётся по телу Тэхёна, — ты специально это надел?       Большие ладони уже ползут по талии, сжимают и требовательно тянут ближе, наплевав на шумную толпу вокруг них.       Старший пытается одёрнуть лёгкую кофту, но та, короткая, аппетитно оставляет влекущую Севера полоску кожи между массивным ремнём и краем этого самого свитера. Пальцы нервно цепляются за серебристую пряжку ремня, но сам он подаётся спиной ближе к младшему.       — Север, мы не одни, — мягко напоминает, хотя сам уже позабыл о толпе.       — Ты столько меня дразнил и вертелся перед носом, чтобы теперь я заботился о толпе? — мужчина настойчиво оглаживает оголённый живот.       — Придурок, — фыркает, сгорбливаясь. Так получается скрыть тонкую оголённую полоску кожи.       Чонгук не реагирует, но решает отпрянуть, замечая слишком раздражённые взгляды некоторых пожилых людей. Не хочется, чтобы на них обрушился шквал осуждений. На себя ему плевать, но уши Тэхёна не должны сталкиваться с чем-то оскорбительным и обидным.       Он поправляет лямки рюкзака, взглядом пожирая старшего. Как же Тэхён отлично умеет подбирать одежду. Кофточка лёгкая, по-мужски короткая, невызывающая. Благодаря ей его тело не плавится в летнем солнце, но хорошо продувается, не давая коже воспаляться.       Только Чонгук не об этом.       Одежда идеально очерчивает его подтянутую фигуру. Талия Тэхёна прекрасно подчёркнута, хотя из-за активности старшего её видно не всегда, джинсы и ремень с массивной серебристой пряжкой обхватывают его тазовые косточки, свободно свисая до пола и открывая вид на чёрные массивные кроксы.       Чонгук хочет его обнимать, целовать, сожрать…       Чонгук хочет его.       — Мне кажется, что я как подросток в разгаре пубертата, который дорвался до секса, — выдыхает густо.       — Последнее — правда, — Тэхён смеётся, закатывая глаза. — Ты отдал мне свой первый раз, неприступный Север.       Чонгук цокает, щёлкает старшего по носу, но улыбается нежно и влюблённо. С Тэхёном так легко.       — Мог подумать тогда, в баре, что поедешь знакомиться с моей роднёй?       — Тогда я думал только о том, чтобы ты поскорее ушёл.       — Врёшь, я понравился тебе сразу.       — Ни в жизни.       Тэхён смеётся, обнимает Чонгука за шею, проводя время виснув на нём до самой отправки. Он жмётся к младшему, что-то ворчит, порой ругается на него, бьёт ему по козырьку кепки, специально раздражая. Чонгук лишь закатывает глаза, каждый раз поправляя кепку со всё более прозрачным спокойствием.       В конце концов, он щекочет Кима, не выдерживая. Тэхён дёргается, заливисто смеётся и фыркает, пытаясь оттолкнуть крепкого юношу от себя. Выходит крайне плохо — Чонгук в разы сильнее.       Тэхён не может сказать, что ему это не нравится. Нравится, ещё как. Он любит игриво царапать сильный торс ноготками, любит обвиваться коалой вокруг сильного предплечья, любит разминать каждую мышцу на спине. Любит это крепкое тело и крепкий дух, спрятанный в нём.       Именно эти крепкие руки сейчас закидывают сумки на отсек под потолком автобуса и ласково жмут к себе старшего, усевшегося у окна.       — Поспи в дороге.       — И ты. Бабушка замучает нас разговорами — силы понадобятся.       Чонгук понятливо кивает, опускается щекой на плечо Тэхёна, требовательно вцепляется в его руку, переплетая пальцы. Ким понимает: младший волнуется.       Неожиданно, но Чонгук не скрывает, хотя и не говорит напрямую, телом сейчас тянется к нему, пряча нос в ключицах и держась за руку. Тэ бережно целует его в макушку, прижимается ближе, стараясь показать, что рядом.       «Я с тобой, Гуки», — проносится в мыслях, пока сонливость вновь завладевает разумом.

𞥊 ✦

      — Мальчики, наконец-то! — седая женщина вскидывает руки, рассматривая внука и молодого человека позади него.       Женщина заключает Тэхёна в объятия и покрывает его щёки поцелуями. Тот лишь наклоняется к Анджи, подставляя лицо под мягкие губы.       Чонгук с отстранённым теплом смотрит на них, не понимая, куда себя девать. Он просто жмётся к двери, сжимаясь и скидывая обувь. В такие моменты, когда двое заключены в объятия, в которые тебя не приглашают, чувствуешь себя действительно дерьмово.       Мужчина выдыхает, стараясь не обращать внимания на это, и снимает рюкзак, проходя чуть глубже в коридор.       Анджи наконец переключается на него, окидывая добрым, солнечным взглядом.       — Мальчик мой, красивый какой! Тэхён-и, ты себе вон какого великана отхватил, — с нежностью твердит, вскидывая руки. — Ну, красавец! Проходите скорее, я накрыла на стол.       Чонгук молча кивает на все слова женщины, мнётся на месте, пока Тэхён, гордо улыбающийся, не ухватывает его за руку и не утаскивает вслед за Анджи.       — Рассказывайте, — улыбается юношам, накрывая на стол.       Тэхён суетится вместе с ней, пока Север сидит у стены, держа идеальную осанку. Он знает, как важно для Тэхёна это знакомство, но расслабиться до конца не может. Чонгук неосознанно скребёт пальцами по шрамам, приподнимаясь.             — Я могу помочь.       — Сядь, — Тэхён аккуратно хватает его руки, успокаивая и смотря в глаза. — Всё хорошо, милый.       Ким успокаивающе разминает его костяшки и бережно целует в лоб, приподнимаясь на цыпочках. Юноша глубоко дышит, безмолвно направляя дыхание Чонгука вслед за своим.       Это помогает, младший успокаивается постепенно, оседает на табурет и прячет руки, впервые стыдясь порезов. Что бабушка Тэхёна о нём подумает? Наверняка, что он неблагополучный и сумасбродный человек, который из себя ничего не представляет.       — Север, — слышится с уст женщины. — Как тебе дорога до нашего городка?       Тэхён рассказал женщине немного о Чонгуке ещё до поездки. Она с уважением и тихими вздохами сожаления отнеслась к истории юноши и попросила передать ему огромное спасибо за то, что Север позволил ей узнать своё настоящее имя.       Решение это было принято не столько из желания делиться своим именем, сколько из уважения и желания показать, что Чонгук максимально открыт и хочет идти на контакт с Анджи. Чонгук хотел показать, как ему важен Тэхён и его близкие.       — Утомительно, но оно того стоило, — сдержанно тянет уголки губ вверх.       — Я рада, мальчик мой. А Тэхён?       — Что он? — Чонгук не понимает, куда идёт диалог, немного заторможенно моргая.       — Какие у тебя планы в ваших отношениях? Ты видишь с ним будущее?       Чонгук вздыхает, трёт пальцами веки, сглатывая ком в горле. Тошнота подступает неприятным комом, голову слабо кружит, но он старается отбросить это и не обращать внимания.       — С ним я вижу свою жизнь. Я хочу его и Вашего доверия, хочу быть рядом с ним и делать всё возможное для его благополучия. Я люблю его и благодарен за всё, что Тэхён делает для меня и нас, — он старается быть искренним, но выходит зажато и немного равнодушно.       Он чувствует под столом тонкие пальцы, переплетающиеся с его собственными. Они утешающе гладят и перебирают костяшки.       Анджи, кажется, удовлетворена его ответом. Она быстро заставляет его и внука кушать. Еда безумно вкусная, с домашней заботой и душой, но Чонгук запихивает её в себя через силу, сжимая палочки. Он часто встречается взглядом с Тэхёном, чей образ становится всё более размытым.       Диалог течёт приятно, Анджи не переходит границы, отдавая большее предпочтение разговорам о Тэхёне, их взаимоотношениях и нейтральным, лёгким темам. Они общаются неторопливо, зная, что впереди у них ещё несколько дней. Торопиться не стоит, можно смаковать каждое слово.       Чонгуку нравится это, он, впавший в нечто тягучее и ватное, практически легко воспринимает и переваривает слова, не теряет нить диалога. Изредка замолкает, крепче сжимая тонкие пальцы, но вновь размыкает сухие губы, изрекая слова.       Состояние желе то отступает, то появляется с новой силой. Чонгук разгребает его, пытаясь глубоко дышать и активно двигать кистями, сжимать-разжимать пальцы, менять положение ног.       — Гуки?       Цепкие пальцы бегут по щекам, Тэхён ловко устраивается на его бёдрах. Дверь его бывшей детской комнаты закрыта на замок, скрывая их от внешнего мира.       — Да?       Чонгук выдыхает. Он ласково обвивает талию старшего, но без нажима, просто подтверждает для самого себя, что Тэхён действительно рядом.       Старший наклоняется над ним, ласково касается губами чужих, оставляя нежный поцелуй.       — Что такое? Всё из-за таблеток? Ты заторможенный…       — Так сильно заметно? — с сожалением выдыхает.       Тэхён хмыкает сдержанно и кивает, потупив взгляд и сжимая в кулаки футболку Чонгука на его груди. Немного стыдно говорить подобные вещи Северу. Он насупливается, стараясь стать как можно меньше.       — Я привык, что ты, даже если не говоришь, то вникаешь в каждое слово, а сегодня тебе будто было сложно…       Чон выдыхает. Действительно, под действием препаратов, прописанных доктором, он тяжелее воспринимает происходящее, но эмоции — тревога, страх — притупляются.       — Но зато сейчас я не устал от людей, не чувствую того, что мозг взрывается, — он медлит, не решаясь продолжить.       Руки Чонгука ползут под футболку старшего, он бережно обвивает его талию, жмёт его ближе, жмётся носом в ложбинку ключиц, шумно дыша. Прячется в Тэхёне от мира, ластится, безмолвно жалуясь на вселенную, пока заботливые руки прячут его в одеяле.       — Самое страшное… днём… — он выдыхает, но Тэхён терпелив. — Я ведь должен испытывать радость при виде тебя, но сегодня… когда всё это накатило, эти идиотские лекарства… я ощущал себя так, как будто знаю рецепт торта, но не могу ощутить его вкус.       — А сейчас? — робко спрашивает Тэхён в его грудь.       Глаза едва ощутимо щиплет. На такие темы говорить тяжело, будто невидимая сила гранитной плитой придавливает к полу. Тэхён знает, что виноваты таблетки, Чонгук же хочет чувствовать не только головой, но и сердцем.       — А сейчас я наконец снова чувствую торт и хочу сожрать его целиком.       Облегчение.       Чонгук хрипло и тихо смеётся, покрывает поцелуями макушку и бархат лица Тэхёна.       Они оба даже не задумываются, насколько часто младший начал улыбаться и смеяться с появлением Кима. Раньше ему было тяжело и пару смешков выдавить, или сложить губы в подобие ухмылки, сейчас же ряд белых зубов всё чаще показывается, сопровождаясь колыхающейся грудной клеткой.       Чонгук трётся носом о чужой и практически мурлычет от цепких пальцев на затылке. Те любовно сжимают, оттягивают, массируют, отчего он выдыхает. Тэхён нарочно бьёт по слабым местам.       Чонгук сгребает старшего в охапку, гладит сухими тёплыми пальцами поясницу, надавливая и не оставляя между ними пространства.       — Георгин мой… — и от шёпота по спине Тэхёна мурашки.       Губы ласково кусают хрящ уха, оттягивают, оставляют после себя залечивающий поцелуй.       — Мой, мой, мой.       Тэхён дрожит под ним, подаётся ближе и прикрывает глаза, растворяясь в столь излюбленных ласках чужих губ. Чонгук мастерски умеет сводить с ума своим ртом, не касаясь физически.       — Когда ты засыпаешь вот так, в моих руках, оказывая доверие, я чувствую себя самым сильным человеком, потому что доверие это весит больше, чем все мои страхи.       Тэхён тихо трепещет, миниатюрно сжимаясь и погружаясь в сон в любимых, сильных и защищающих от всего объятиях.

𞥊 ✦

      — Ей точно не тяжело?       — Ты думаешь, она действительно сама потащит тяжести?       — Что ты имеешь в виду?       — Гу, — Тэхён отталкивается от подоконника и поворачивает к себе лицо юноши ладонями, — у неё есть ухажёр.       — В таком возрасте?       — Ты недооцениваешь мою бабушку, — он бросает взгляд на фигуру женщины, всё удаляющуюся в окне.       — Я просто хотел помочь.       — Ты поможешь, если мы сейчас уберёмся в её комнате, как она просила.       Чонгук цокает, но кивает, обвивая талию возлюбленного под футболкой — излюбленное действие по отношению к Тэхёну.       — Убираться, а не целоваться! — действиями он не очень-то и протестует.       — Дай мне почувствовать тебя полностью, пока я не выпил эти дурацкие таблетки и не стал снова ватным…       Тэхён сдаётся, обвивая его шею и целуя ласково. Их губы движутся медленно, изучающе, лаская друг друга и влажно причмокивая, но совсем тихо, без грубой пошлости. Кима затягивает, он поднимается на цыпочки и уже стремится перебраться на руки младшего полностью, но его мягко отстраняют.       — Так, мы действительно ничего не успеем, — хрипло смеётся в его губы.       Тэхён недовольно ворчит, но не спорит — подводить бабушку не хочется.       Она всегда давала Тэхёну лучшее, никогда не нарушала своих слов и растила внука честным, искренним и открытым этому миру. Учила его чувствовать все эмоции, плохие они или хорошие, показывала, как правильно себя вести, но шутливо говорила, что иногда правила можно и нарушить.       Бабушка для Тэхёна действительно очень важная и уважаемая женщина, которую он любит самой тёплой и искренней любовью.       — Пыльно, — Чонгук чихает, выдвигая из-под кровати ящики.       Он лезет с тряпкой под кровать, распластавшись по полу, и протирает его, собирая клубы пыли. Чон чихает ещё несколько раз, но звуки доносятся глухо.       — Не то слово, — Тэхён же протирает все эти коробки с неизвестным содержимым, то и дело промывая тряпку в тазике с водой.       Из деревянного сундучка торчат цветные лоскутки. Анджи часто складывала небольшие отрезки ткани в него, говоря, что что-нибудь придумает или, если ткань совсем плоха, пустит на тряпки.       В старой коробке из-под обуви лежат её резиновые сапоги, а рядом совсем крохотные, красного цвета.       — Твои? — голос Севера, вылезшего из-под кровати, неожиданно трогательный и робкий.       — Мои, — Ким скромно улыбается, проводя пальцами по немного выцветшей резине. — Мы с бабушкой раньше часто выходили на улицу после дождя, когда ещё немного моросило. Я люблю прыгать в лужи… разбегался и прыгал со всей силы. И знаешь, — Тэхён стирает с щеки тихую слезу, — бабушка не ругалась, она купила себе сапоги… и прыгала со мной.       Чонгук в который раз убеждается, как Анджи любит своего внука. От этого внутри разливается притупленное тепло. Он двигается ближе и ласково целует возлюбленного.       — Она действительно отличная, — улыбается в губы старшего.       Тэхён старается переключиться быстрее, поэтому коробка с сапожками остаётся забыта в стороне, руки тянутся к другой картонной коробке с менее трогательным содержимым: тетради, книжки, потрёпанные раскраски.       Среди всего взгляд Кима притягивает тетрадка, которую он не помнит из детства. На обложке наклеен его, видимо, рисунок: солнце в уголке, домик, дерево, голубые облачка и две фигуры — одна поменьше, другая побольше — держащиеся за руки. Посередине детским, кривым почерком выведено: «Бабушка, я тебя люблю. Тэхён-и».       Юноша хмурится, листает страницы, обнаруживая, что это не просто тетрадь. На пожелтевших страничках наклеены рецепты, схемы вязания, шитья, виднеются авторы и их произведения, короткие четверостишия и даже анекдоты.       — Думаешь, правильно читать её дневник?       — Да ну, это не дневник, просто ежедневник с пометками, — отмахивается Тэхён от Севера, устроившегося рядом.       Но, переворачивая на следующую страницу, он действительно видит записи.

𞥊 ✦

Из дневника Анджи.

      14 февраля       Я застала Намсу в нашем доме… не нравится мне он. Сидевший, злой, закрытый, общается как будто рычит, а не разговаривает. Он пришёл якобы передать документы от брата, но я видела, как он смотрит на Наюн, как волк на раненую птицу, а она… она отвечала на этот взгляд. Сегодня они сидели на кухне, дверь была приоткрыта. Я случайно услышала его шёпот: «Он тебя никогда не поймёт. Ты для него — красивая ваза на полке. Я же вижу огонь в тебе». А она молчала, но это было молчание согласия.       3 марта       Хангёль улетел в командировку на два месяца, Намсу стал приходить к нам каждый вечер, я старалась уходить подальше или вовсе прятаться у себя в спальне… не хочу видеть этого мужчину. Всё это мне очень не нравится. Доченька, что же ты делаешь! У тебя ведь отличный мужчина, а ты… я же вижу, как этот Намсу на тебя смотрит, разве ты не замечаешь? Не верю, что твоё женское нутро настолько слепо.       16 апреля       Наюн пришла ко мне ночью в слезах. Дрожит как лист, ревёт крокодильими слезами и тихо говорит: «Мама, я беременна от Намсу. Срок — четыре недели». Сердце моё упало в бездну. «Хангёль знает?» Она покачала головой. «А Намсу?» «Он говорит… говорит оставить ребёнка. Что это наша судьба». Наша судьба. Проклятая судьба. Как же ты могла изменить своему мужу с его братом? Было бы с кем! Хангёль успешный и любит тебя, может, сдержанно, но любит тебя, двадцатидвухлетнюю дурочку, а ты выбрала его братца-маргинала… Ох, не так я тебя растила, Наюн, доченька…       4 мая       Хангёль вернулся, Наюн ему во всём призналась. Была ужасная сцена, но он не кричал, он был тихим и страшным, сказал: «Делай аборт, если ребёнок не от меня». Она отказалась. Лучше бы он кричал и разнёс весь дом. Этот холод и принятие решения с такой решительностью пугают.       19 августа       Намсу снова посадили. В этот раз что-то не такое значительное, как ранее, вроде… не знаю, не хочу думать об этом. Животик Наюн растёт, я больше всего жду внука на свет и не хочу думать о плохом. Мне всего тридцать девять, но за этот год я будто постарела на несколько веков.       30 декабря       Наюн родила мальчика и назвала Тэхён. Она даже не смотрела на него, когда врачи положили ей на грудь, почти сразу отдала малыша в мои руки, смотрела в окно, где её ждал Хангёль с букетом дорогих, бездушных роз. Ребёнок плакал тихо, как будто уже всё понимал. Я держала его, он утих, уткнувшись крошечным личиком в мою грудь. Я почувствовала, как что-то рвётся внутри, не радость, предчувствие. Моё сердце уже болит за этого младенца, а он ведь только пришёл в этот мир.       4 июня       Хангёль подписал контракт на работу в Нью-Йорке, скоро они должны уехать вместе с Наюн, но про Тэхёна ни слова. У бедного малыша крапивница, он мучается, Наюн на автомате мажет его, но почти не подходит к кроватке, с мальчиком сижу только я. Разве так я тебя воспитала, дочь? Разве заслужил малыш такое отношение? Вы сами привели его в этот свет, он не выбирал этого, так дайте ему любовь. Что же вы делаете…       19 декабря       Хангёль пришёл ко мне, его глаза пустые, губы поджаты, он весь был напряжён, но я будто ждала этого. «Я знаю, что это ребёнок от Намсу, мы сделали тест ДНК. Я не могу смотреть на него, но готов простить Наюн, если мы уедем в Америку без этого ребёнка. Он остаётся с Вами. Или я разоблачу её перед всем светом. Деньги я буду присылать, чтобы хватило и ему, и Вам, и даже больше, если понадобится». Я не могла дышать. «Ты оставляешь годовалого сына?» «Он не мой сын», — ответил он и ушёл. Мне так больно. Он измерил всё это деньгами. Намсу вышел из тюрьмы не так давно, но его я не видела. С малышом рядом нет никого: ни физически, ни морально.       27 декабря       Они улетели сегодня. Наюн даже не обняла Тэхёна на прощание, просто провела рукой по его спящей щеке, пальцы её дрожали. «Мама, береги его. Я… я не могу». Не может? Или не хочет? Хангёль стоял у двери, смотрел на часы, как будто ждал избавления от ненужного груза, он даже не попрощался с сыном. Тэхён проснулся и стал звать «мама», звал весь день и плакал, пока я качала его на руках. Его детский и нежный голосок разрывает мне душу.       12 ноября       Намсу арестовали вновь… он не знает, что у него есть сын и ему уже семь лет. Говорят, крупное мошенничество, отмывание денег, связи с опасными людьми. Он всегда был слишком умным и слишком злым. Злость в нём росла с детства — после смерти их матери, когда отец выгнал его из дома, обвинив в том, что не уберёг её. Хангёль унаследовал всё. Намсу — только ненависть. Наюн звонила из Америки. Рыдала в трубку. «Он сказал, что отомстит всем, кто его предал. Всем, кто имеет власть». Мне стало страшно. Не знаю почему, но мне очень страшно. Лишь бы он не тронул моё солнышко Тэ.       7 сентября       Вот уже десять лет я не писала сюда. Тэхён вырос самым красивым юношей на свете. Ему целых семнадцать лет… А его родителям, всем троим, если так можно сказать, нет до него дела. Мой мальчик, хотела бы я забрать всю твою боль. Намсу всё ещё в тюрьме, но сегодня… Боже милостивый… Сегодня в новостях… говорили о теракте в театре, это ужасно. Весь Хвеян в трауре. Столько погибших. Дети… Я смотрела список погибших и увидела, что выжил лишь один мальчик. А потом… потом Наюн прислала письмо по электронной почте… я распечатала его и прикладываю сюда, не хочу и не могу это переписывать.       «Мама, я не могу молчать. У меня нет права. Хангёль сегодня в ужасе. Он получил анонимное сообщение от Намсу из тюрьмы через своих людей.       Тот теракт сегодня в Хвеяне… мама, это он. Намсу. Он через свои связи узнал, что в театре будет семья того чиновника, который когда-то был его партнёром, а потом сдал его, представив всё так, будто Намсу действовал в одиночку, помнишь? Чиновника не было, но была его дочь с мужем и… их маленьким сыном. И другие. Много других невинных.       Намсу написал Хангёлю: «Теперь ты понимаешь, каково это — терять то, что считаешь своим? Ты отнял у меня всё. Я отнимаю у других». Он сошёл с ума. Совсем тронулся, мама…       Мама, там был мальчик, которого мать закрыла собой, отдав жизнь… Она погибла за него, и я подумала о том, что я для Тэхёна не сделала ничего, а тут такое… Мама, я ужасная, да?       Я не могу жить с этим знанием, но и рассказать мне некому. Хангёль уничтожит все доказательства, уедет ещё дальше и сожжёт любые следы связи. А Тэхён… если он узнает, что его настоящий отец — монстр… а человек, которого он считал отцом и который бросил его как щенка… моё сердце лопнет…       Береги его, мама. И никогда, слышишь, никогда не позволяй ему узнать правду, пусть думает, что его бросили просто потому, что у него крапивница, и мы эгоистичные, плохие родители, думающие о карьере. Это менее болезненно, чем знать, что твоё рождение было ошибкой, а твой отец — убийца.       Прости меня за всё. Твоя несчастная дочь, Наюн.»       «Север». Без даты.       Много лет прошло, я не думала, что вновь открою этот дневник… Судьба, оказывается, удивительно ужасная штука. Тэхён сегодня приехал и привёл какого-то молодого человека — тихого, с грустными глазами. Назвал его Севером, смотрел на него так… светло, немного боязливо, с трепетом.       Этот мальчик, Чонгук, он из Хвеяна. Когда он сказал, что отрёкся от имени после смерти матери в теракте… Господи, моё сердце чуть не остановилось. Намсу лишил этого мальчика матери.       Я смотрела на них и молилась, чтобы эта тайна умерла со мной, чтобы Тэхён никогда не открыл этот ящик, чтобы его Север никогда не узнал, чья ненависть отняла у него мать. Какая же страшная паутина связывает их судьбы.       Я спрячу этот дневник, но я устала хранить тайну и врать. Если ты читаешь это, Тэхён… прости. Бабушка хотела только защитить тебя. Иногда незнание — единственная милость, которую мы можем дать тем, кого любим.       Твоя бабушка Анджи, которая любила, любит и будет любить тебя больше жизни и больше правды.       Больше записей здесь не будет, обещаю себе.

𞥊 ✦

      — Гуки… я… я… я не знал, клянусь, — Тэхён отбрасывает от себя дневник, а его руки крупно трясёт.       — Эй… тише, — Чонгуку не дают уйти во флешбэк таблетки, заглушающие всё вокруг.       Он снова в своём желе, через которое не пробивается даже нервный стук сердца. Его Тэхён, его возлюбленный — сын того, кто забрал у Чонгука мать.       — Я… как ты теперь будешь со мной?       Тэхён задыхается, рыдает, бьёт себя по бёдрам кулаками, наконец взвывая от слёз. Как же больно. Он вырос во лжи.       Он думал, что не нужен родителям, оказалось — он действительно не нужен родителям. Никому он не нужен.       Теперь такой глупой кажется его злость на то, что отец, Хангёль, его не любит и не замечает. Настоящий-то вообще в тюрьме, настоящий-то даже не попытался изменить свою жизнь ради сына, настоящий-то убил десятки людей своими и чужими руками.       — Георгин, — Чонгук пытается совладать с собой, чувствуя, что тело уже расслаивается на разум и физический сосуд.       Мужчина сжимает руки, быстро напрягает пальцы, трёт запястья ногтями и фокусируется на Тэхёне. Собственные нервы и страхи ни к чему, когда на руках у тебя мальчик, узнавший, что все его двадцать два года жизни проведены во лжи.       Побороть себя получается. Чонгук тянет руки к старшему, перетягивает на свои бёдра и нежно зацеловывает лоб, укачивая как младенца.       — Она так писала, будто надеялась, что я всё же увижу, — шепчет Тэхён, пряча мокрое лицо в его груди.       — Думаю, тяжело жить с такой тайной, — Чонгука немного колотит.       — Ты… Только не говори, что ты меня ненавидишь теперь, хорошо? Я знаю, я ужасный, но…       — Помолчи. Ты — твой отец? Ты никто из них, ни Хангёль, ни Намсу, — рокочет Север. — Ты — самый искренний и светлый человек, которого я знаю. Тебя воспитала бабушка, вложила в тебя всё самое лучшее… Плевать на них, они все тебя бросили. — Чонгук корит сам себя и закусывает губу, когда после этих слов старший вновь всхлипывает.       Север тяжело дышит, подхватывает Тэхёна на руки поудобнее и уносит в их спальню, укладывая на постель. Стоит ему оторваться от Кима, тот нервно тянет к нему руки и сипло скулит.       — Нет, не оставляй меня, пожалуйста, не оставляй.       — Я за водой и успокоительным.       — Нет!       Тэхён, как умалишённый, подрывается и хватает младшего за футболку, утягивая к себе в постель. Он вцепляется руками в его плечи, больно царапая, и рыдает в его грудь.       Чонгук устраивает его на своих бёдрах, ласкает пальцами позвоночник и бережно целует в макушку, прижимая дрожащее тельце, бьющееся в отчаянии.       — Гуки, ты только не уходи, ладно? Я… я совсем никому не нужен?       Он скулит, бьётся от собственной боли, то сжимаясь в попытке исчезнуть, то распрямляясь, словно тело пробивают наэлектризованной арматурой.       — Ты нужен мне.       Голос Чонгука прорывается сквозь вату в его собственной голове, каждое слово требует невероятного усилия, будто он разгребает руками густой, чёрный асфальт, под которым бьётся его сердце.       — Ты — самое нужное, что у меня есть. Ты не виноват, ты ведь не знал и был ребёнком.       Внутри него бушуют два урагана. Один — его собственная, только начавшая утихать, боль, внезапно обретающая новое, чудовищное лицо. Лицо отца того, кого он бесконечно любит. Второй — острая, режущая жалость к этому рыдающему на его груди созданию, к мальчику, которого, как оказалось, предали все, кому он должен был доверять.       Тэхён не успокаивается. Его рыдания, истеричные и уродливо-настоящие, бьются о стены комнаты, он захлёбывается солёными жидкостями, закашливаясь и с трудом дыша. Он впивается пальцами в спину Чонгука так, что под тонкой тканью футболки, наверное, останутся синяки. Его тело вновь то выгибается дугой, то сжимается в комок, будто его разрывает изнутри невыносимой правдой.       — Они все лгали! — выкрикивает он сквозь слёзы. — Каждое письмо… каждый звонок… «Мы любим тебя, сынок». Любите? Любите, прикрываясь чужим именем? Любите, зная, что настоящий отец… что он…       Он не смог договорить. Его снова пробивает ужасной, нечеловеческой болью.       Его мир, и так шаткий, построенный на тоске по отвергнувшим его родителям, рассыпается в прах, обнажая под собой бездну, на краю которой Тэхён держится очень шатко. Это не равнодушие, а соучастие в чудовищном зле, в преступлении против детства.       Все эти годы мать и отец строили их отношения на гнилом фундаменте лжи.       — Я ненавижу их! — воет Тэхён голосом того брошенного мальчика. — Я ненавижу себя! Как я смел… как я смел жаловаться на то, что отец не замечает меня, когда он… когда он…       Его голос срывается, он бьётся лбом о крепкое плечо Чонгука с каждым разом всё сильнее.       — Перестань, — Чонгук хватает его за подбородок, ласково целует в лоб и губы, не давая причинить себе боль.       Тэхён, в отличие от Севера, не создан для боли.       Дыхание Чонгука до ужаса прерывистое и неровное, в глазах пляшут тёмные пятна. Где-то на периферии сознания уже поднимается до ужаса знакомый, леденящий вой — отголоски того зала, запах пыли и крови, — но он не может, не сейчас.       Он жмурится, вцепляясь в реальность: в тёплое, дрожащее тельце Тэхёна на себе, во влажную от слёз и пота ткань своей футболки, в боль от его пальцев, впившихся в спину. Это очень больно, но реально, это удерживает его здесь, в этой комнатке.       — Слушай меня, — его голос хриплый, с надрывом. — Ты — не он. Ты никогда им не будешь, потому что твоё сердце самое чистое, ты любишь так сильно, что это меняет мир, ты изменил мой. Ты стал моим светом в самой кромешной тьме. Разве мог бы это сделать чей-то сын? Нет, это сделал ты, ты как Тэхён, а не как чей-то сын, внук или кто-нибудь ещё.       Тэхён всхлипывает, его рыдания потихоньку успокаиваются, превращаясь во вздохи и дрожь.       Чон укладывает их на постель, пристраивая Тэхёна ближе. Он лежит, прижавшись ухом к груди Чонгука, слушая бешеный стук его сердца. Стук этот — единственное, что остаётся в разрушенном в мгновение мире Тэхёна.       — А как же ты? — разбито шепчет старший. — Как ты будешь теперь на меня смотреть? Каждый раз, когда наши глаза будут встречаться… ты будешь видеть… его.       Чонгук отстраняется, берёт лицо Тэхёна в свои тёплые ладони и заставляет его взглянуть на себя, смотрит в янтарную радужку и раскрасневшийся белок с болью и сожалением.       — Я буду видеть тебя, — твёрдо произносит шёпотом, но шёпот этот громче любого звука в мире. — Только тебя, моего Георгина и моего Юга, человека, который научил меня снова дышать. Боль от прошлого… она никуда не денется ни у меня, ни, теперь, у тебя. Она наша общая, но она не про тебя, она про них, а мы… мы с тобой здесь. И мы — не они. Мы никогда ими не будем.       Он притягивает его снова, обнимает так крепко, будто может силой вытеснить из хрупкого юноши всю боль. Они, сломанные, но любящие и любимые. Они рядом.       Тэхён обмякает в его руках и остаточно дрожит.       Они лежат так, пока Тэхён не засыпает, измученный слезами и шоком, обессиленный от эмоций. Во сне он всё равно изредка вздрагивает.       Чонгук не спит. Он лежит неподвижно, ощущая в груди невероятно болезненное противостояние. Боль за маму, ярость к тем, кто отнял её, и бесконечная нежность к этому, спящему на его груди, человеку, который невиновен, но чья душа теперь отягощена таким знанием, что её можно раздавить одним лишь мизинцем.       Он осторожно высвобождается из рук Тэхёна, вкладывает в его объятия подушку и кутает в мягкий плед. Чонгук встаёт и подходит к окну, устремляя свой взор за стекло.       Где-то там, за океаном, живёт женщина, которая лгала его любимому двадцать два года. Где-то в тюрьме сидит мужчина, по чьей воле погибла его мать.       Чонгук поднимает руки, смотрит на шрамы: старые, белые, и свежие, розовые. Они — его история. Теперь к этой истории добавилась ещё одна, страшная глава, но она не стала концом, потому что в соседней комнате спит человек, ставший для него целым миром, и ради этого мира, ради этого светлого человека он должен выстоять.       Он должен быть сильным для них обоих.       Чонгук возвращается в комнату, с грустной нежностью смотрит на спящего юношу, опускается на колени перед постелью и целует пылающий лоб, проводя пальцами по щеке.       Он устало улыбается, жмётся щекой ближе к старшему, вдыхая аромат ванили, кокоса и чистоты. Тэхён неосознанно жмётся ближе во сне, и Чонгук понимает: ради этого светлого и сияющего юноши он будет бороться до самого конца.       — Всё будет хорошо, Георгин. Я с тобой, мы справимся, мы обязательно справимся.       Он шепчет это, вздрагивая от щелчка входной двери. Ноги вмиг тяжелеют, но Север поднимается и выходит в коридор растрёпанный и потерянный. Глядя на Анджи, он сглатывает, с его уст срывается лишь:       — Он всё узнал.       Сумки из рук женщины с глухим стуком падают на пол.