Ca(th)arsis

      Время плавно текло, кутая Тэхёна и Чонгука в свою реальность. Они наконец-то стали жить под одной крышей втроём: Чонгук, Тэхён и Ккёми. Последняя словно ждала этого, теперь часто засыпая на бёдрах Кима и пуская коготки от удовольствия, когда тот чесал её или хлопал по бочкам. Она приняла Тэхёна полностью, теперь прося еду не только у Чонгука, но и у него; мяукая недовольно, когда Ким, ещё не до конца привыкший к жизни с питомицей, закрывал дверь в комнату или ванную; жалобно хлопая глазами, когда тот выходил из квартиры и оставлял кошку дома.       Для Чонгука это стало знаком. Не то чтобы он верил в сверхспособности животных, но почему-то допускал мысль, что кошки многое чувствуют, особенно плохих людей, и не принимают тех, кто кажется им «недостойным». Внутри у него были мысли, что Ккёми чувствует Тэхёна и его светлую, почти сияющую сущность, которую Чонгук так обожает. Отбросив сказки о кошачьих способностях, Чонгук просто радовался, что питомица не пакостила Тэхёну, и они втроём теперь отлично уживались вместе.       Признаться, Чонгук нервничал, когда перевозил вещи Тэхёна в свою квартиру, переживал, уже в пути ещё раз взвешивая всё, хотя было поздно. Не то чтобы он не хотел, Боже, как он хотел, но боялся разочаровать и себя, и Тэхёна. Съезжаться так скоро было бы импульсивным решением и для самых здоровых и спокойных людей. Чонгук и Тэхён же, юные и пылкие, совсем не подходили под эти описания.       Больше всего Чонгук нервничал из-за своего расстройства. Он прекрасно помнил, как напугал Тэхёна той ночью, замерев в диссоциации, прекрасно помнил, как тот нервничал при каждом флешбэке Чонгука, прекрасно помнил слёзы Тэхёна, истерзанного страхом и собственными мыслями. Меньше всего Чонгук хотел навредить своему Георгину. Для Тэхёна он желал лучшего.       Съехаться же было самым лучшим и худшим решением одновременно — они желали друг друга, пылая в чувствах, они боялись ранить друг друга, дрожа над ещё не окрепшими чувствами.       По крайней мере, жили они уже около двух недель, существуя в неожиданном, но таком желанном спокойствии. Панические атаки, тревожность и потеря контроля не пропали, они оставались рядом, столь верные уродливые спутники Чонгука. Он мог замереть посреди комнаты, теряясь во времени и пространстве, мог начать задыхаться, когда на улице что-то вдруг громыхало, но было одно ключевое изменение: он был не один.       Терапия и курс медикаментов определённо делали своё дело, помогая Чонгуку выйти в ремиссию, о которой недавно он и мечтать не смел, а теперь с уверенностью приближался к ней большими шагами. Не без регрессов и шагов назад, но делал успехи, которые стоили любого небольшого проигрыша. Его синдром не был физической опухолью, которую можно вырезать, а после позабыть навсегда. Это было что-то вязкое, густое, чернью отравляющее его сущность долгое время. Теперь предстояла долгая уборка, в процессе которой предстояло залезть в каждый угол, каждую шероховатость, оттирая всю грязь.       Чонгук не имел опыта в таких вещах, но был готов учиться, переступая через себя и все страхи. Тэхён же расцветал, видя, как этот, ещё недавно закрытый и скрытный, мужчина тянулся к нему за поцелуями и объятиями, дарил ласковые комплименты шёпотом, просыпался с утра, работал в своё удовольствие, просил выйти на прогулку и покупал Тэхёну сырное ассорти.       Колоссальных изменений не было. Да, Чонгук прикладывал титанические усилия, делая успехи и имея определённые улучшения, но в сравнении с реальным масштабом проблемы это были лишь первые и крохотные шаги. Тэхёну же было важно не это, а другое: в глазах Чонгука вместо привычной мёртвой тьмы зародилась тлеющая искра, которую оба раздували, заставляя порой плясать и играть. Чонгук действительно старался и делал это, понимая важность и нужность излечения, а не для угождения Тэхёну.       Серьёзной остановкой на их тернистом пути стало сегодняшнее утро, начавшееся не с ленивых поцелуев, а с Чонгука, сидящего на краю постели и нервно перебирающего меж пальцев край одеяла:       — Сегодня, — твёрдо, но тихо срывается с его губ.       — Что? — сонно мычит Тэхён.       Чонгук переводит на него взгляд, таящий нечто тёмное и глубоко печальное.       — Я хочу к маме, — с тяжестью произносит он.       — Гуки, я…       — Не говори ничего, Тэхён. Я знаю, это бред… Ехать на машине часов шесть ради того, кого ты ни разу в жизни не видел, мучаться в эту духоту… — Чон машет рукой, опуская лицо в ладони.       — Я хотел сказать, — Тэхён, выдернутый из сонной неги, почти приходит в себя, — что я согласен.       — Что?       — Что слышал, — уже увереннее произносит, протирая глаза подушечками пальцев. — Мы едем к твоей маме.       Чонгук подрывается с места, вытягивает Кима из-под одеяла и поднимает его на руки, обнимая и прижимая возлюбленного ближе. Сердце Чона стучит часто-часто, трепеща от тяжести предстоящей «встречи» и решимости Тэхёна.       — Тэхён, ты уверен?       — Ты арендовал машину или попросил у Юнги? — он показывает свою уверенность не ответом, а переходом к фактам.       — С утра звонил Юнги, он не против, — отвечает ему в ухо, опуская на постель.       Тот кротко трётся щекой о грудь Чона, оставляя аккуратный поцелуй на щеке и отпуская его окончательно.       — Отлично, тогда отвезём Ккёми Чимину и Юнги, заберём машину и в путь?       Чонгук, кажется, влюбляется в Тэхёна всё сильнее.

𞥊 ✦

      Тэхён готовил себя к этому дню с момента, когда услышал просьбу Чонгука о поездке к матери. Он знал, что рано или поздно настанет момент, в который Чонгук решит поехать в Хвеян.       Тэхён много думал о том, как будет проходить эта поездка, смирился с физическим: неудобство от долгой поездки, еда из забегаловок по дороге, редкие остановки, чтобы подышать воздухом или покурить. Это всё казалось ничтожным по сравнению с моральным: боль Чонгука, его страхи, отсутствие матери все эти годы, место, где она под несколькими метрами влажного грунта. Тэхён знал, что несмотря на болезненность, это важно.       Чонгук съездил с ним к Анджи, теперь наступала очередь Тэхёна посетить место, где оставалось единственное напоминание о детстве Чонгука.       Сесть в машину, как оказалось, было не самым сложным в этой поездке. Куда сложнее было сохранять видимость нормальности и спокойствия, когда очевидно, что этого вовсе нет.       Первый час проходит в молчании. Чонгук включает приглушённую музыку, давая себе и Тэхёну время на мысли о происходящем. Им обоим нужно просто побыть в общей тишине, не разрушающей их миры и робкую уверенность, начавшую появляться в сердцах.       — Она ненавидела долгие поездки, — внезапно произносит Чонгук в тишине салона, — её укачивало, меня тоже, но мы ездили к морю раз в год. Она всю дорогу читала мне вслух, чтобы отвлечь.       Его голос из-за затянувшейся тишины звучит отстранённо, тяжело и немного по-чужому. Возвращается та, забытая Тэхёном тяжёлая нотка, от которой по телу бежит неприятный морозец.       Тэхён медленно выдыхает, открывая окно на небольшую щёлку и впуская в салон прохладный с утра воздух, освежающий тяжёлую атмосферу.       — Что читала?       — Всё подряд: детективы, исторические романы, даже финансовые отчёты с работы, — уголок его рта дёргается в горькой улыбке воспоминаний. — Говорила, что читает, чтобы я помнил, что она всегда рядом, а содержание не столь важно.       Тэхён молча слушает. Слова не вяжутся, язык словно распухает во рту, не давая и звуку вырваться из его гортани.       — Есть хочешь? — Чонгук переводит тему. — Скоро будет заправка, там стоит ларёк, и в нём неплохие хоттоки, если та бабуля ещё жива, конечно.       Тэхён не хочет знать, почему Чонгук знает этот маршрут вплоть до таких мелочей. Его тревога нарастает, превышая планку нормы. Руки сами тянутся к Чонгуку и рулю, желая развернуться и уехать в их квартиру подальше от тяжести реальной жизни.       Прятаться больше невозможно, поэтому Ким себя пересиливает, сидя смирно и разглядывая Севера за рулём: у него брови сведены к переносице, отчего на лбу выступил лёгкий ряд морщинок; веки привычно полуопущены, отчего взгляд тяжёлым свинцом ложится на этот свет; губы поджаты в напряжении. Не одному Тэхёну плохо.       — Да, можно.       Они останавливаются спустя несколько минут, выходя на свежий воздух прохладного утра. По шоссе быстро, но редко пролетают машины, а на заправке практически никого нет.       Тэхёну неуютно, он ёжится и жмётся ближе к Чонгуку, стараясь спрятаться. На лавочке храпит какой-то загорелый мужчина, вокруг которого витает не самый приятный аромат — наверняка тот пьёт не первый год.       Чонгук отворачивает Кима от развернувшегося зрелища, хватает за щёки, быстро оглядываясь и оставляя короткий поцелуй на его губах. Успокаивает.       Ларёк с хоттоками действительно никуда не исчез, поэтому они заказывают именно их и напитки. Чонгук берёт несколько бутылок воды, Тэхёну заказывает зелёный чай.       Получив заказ, они покидают здание, но Чонгук не спешит идти к машине, он опускается на бордюр, поодаль от выхода и пьяницы, утягивая за собой Тэхёна и усаживая на свои бёдра — рядом никого. Старший устраивается боком к нему, соприкасаясь плечами.       Чон отставляет пакет с водой в сторону, вручает в руки Тэхёна хотток и чай, а сам обвивает его талию одной рукой. Другая тянется к сигаретам, и в следующее мгновение едкий дым немного щиплет обоим глаза, но выдыхать Чонгук старается в противоположную от Тэ сторону.       — Отец… отец пил. Сначала немного, знаешь, как многие взрослые пьют пиво по вечерам, но с каждым годом всё больше. Умер от цирроза, когда мне не было и двенадцати. У него не было особой причины, мы жили не хуже и не лучше других, он просто был придурком, которому вечно чего-то не хватало. Я почти не помню его трезвым, помню запах — перегара и дешёвых спиртовых духов. Ещё помню чувство стыда, когда он орал на неё, но она никогда не кричала в ответ, просто уводила меня в другую комнату и включала радио.       Чонгук тянется губами к чаю, и Тэхён аккуратно поит его со своих рук с трепещущей нежной тоской в глазах. Чон глотает маленькими порциями, чтобы смочить горло и избавиться от предательской хрипотцы в голосе.       Он переводит взгляд на Тэхёна, и тот кротко кивает: «Продолжай». Чонгука по-человечески слушают, и это самое важное.       — После его смерти стало тише и… беднее, но спокойнее. Она иногда брала подработки, чтобы я мог учиться в хорошей школе, говорила: «Ты должен улететь отсюда, сынок, далеко-далеко». Это было редко, но когда я подрос, всегда старался ходить на них с ней.       Тэхён зарывается пальцами в его отросшие волосы и мягко тянет назад — привычный их ритуал. Чонгук опускает тяжёлые веки, Киму кажется, что он слышит, с каким грохотом те падают.       Старший не знает, натолкнул Чонгука на эти мысли пьяный мужчина на лавке или что-то иное, но он благодарен за каждый рассказ о прошлом, о страшном, забытом и стёртом времени.       — Поехали, — Тэхён мягко поднимается с бёдер Чонгука и протягивает руку, помогая ему подняться.       Окурок улетает в мусорку. Чонгук отряхивает ладони, направляясь за старшим. Он кладёт бутылки на заднее сиденье и недолго роется в багажнике, пока Тэхён размещается на переднем сиденье, немного раскладывая его и скидывая обувь, подтягивает колени к лицу.       Он задумчиво смотрит на трассу, такую одинокую и тихую сейчас, когда на него опускается что-то мягкое. Чонгук кутает его в плед.       — Я подумал, поездка и так не из лёгких, а так тебе будет немного уютнее, — бормочет он, стараясь покрыть тканью всё тело возлюбленного.       — Ты… — у Тэхёна пропадает весь воздух из лёгких, — ты взял его.       — Да, поэтому долго копался, пока ты бубнил себе под нос, но решил, что уж лучше ты немного поругаешься сейчас, чем потом я не смогу тебя согреть.       Тэхён прячет улыбку в пледе, зарываясь в него носом и прячась, наверное, от всего мира, кроме Севера. Он никогда не говорил много, сначала это раздражало, но сейчас, когда Тэхён понимает, что вся его молчаливость и немногословность перерождается в действиях, это поражает. Ким, всегда болтливый, не может отрицать, что ему нравится заинтересованный слушатель Север, становящийся рядом с Тэхёном всё более общительным.       Они могут часами спорить о чём-то глупом, делиться никому не нужными знаниями из всяких видео и шоу, рассказывать о готовке и многом другом. С Тэхёном Чонгук не боится ни одного своего слова.       — Я могу не рассказывать больше, понимаю, это не так интересно, ещё и грузит, на жалость давит.       Чонгук ненавидит, когда жалеют. Тэхён не жалеет попусту, Тэхён видит в этом историю его жизни и карту его существования, которую изучает с восхищением и гордостью за силу Чона.       — Мне не жаль тебя, Север, я горд. Говори, я слушаю, но не всегда могу ответить на твои слова.       — Не отвечай, я пойму по взгляду. Просто слушай, — он пристёгивается, обвивая прохладными пальцами ремень.       Они трогаются.       — Она работала в налоговой, у неё была не самая высокая должность, но гордилась этим, говорила, что помогает «держать страну в порядке», — его губы дёргаются в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не было таким печальным. — После отца она… закрылась, стала тише. Работа, дом, я. Всё. Её знакомые приходили не чаще нескольких раз в месяц, но она встречала их очень тепло: вкусный стол, чай, чистый дом. Дальние родственники… они отвернулись, когда отец спился, считали, что мама опозорила семью, выйдя за него. Его родственники почти все сгорели один за другим от пьянства.       Чонгук крепче обвивает руками руль и сжимает до такой степени, что кожа натягивается, белеет, будто вот-вот лопнет.       — Я не был… обычным ребёнком, — продолжает Чонгук, его голос становится ровнее, но от этого тревожнее. — Не шумел особо, любил, когда всё на местах. Я ладил со сверстниками, меня не обижали, даже друзья были, но я всегда был тише и спокойнее их, хотя иногда, конечно, я залезал на какое-то дерево или делал какой-то бред, как и все подростки. Я даже, честно говоря, думал, что болею чем-то, но школьные психологи говорили, что я просто такой. Просто спокойный мальчик, у которого все показатели в норме. Были, по крайней мере.       Чонгук горько усмехается, отчего у Тэхёна болезненно сжимается сердце.       Он протягивает руку из-за пледа, тянет её к бедру младшего, аккуратно гладит, сжимая. Чонгук перехватывает ладонь и прикладывает её к своему сердцу. Тэхёну приходится немного наклониться, но он послушно тянется навстречу, бережно оглаживая крепкую грудь, внутри которой беспокойно колотится сердце. Его сердце.       — У неё у самой не было родственников, родители умерли рано, и у меня… их нет, — Чонгук тянется к портсигару, лежащему у спидометра. — Ты не против?       Тэхён качает головой, забирает портсигар из рук Чонгука, достаёт сигарету и зажигалку. Юноша зажимает её меж губ, раскуривая шоколадный фильтр, и аккуратно подносит к губам Чонгука. Чон приоткрывает все окна в салоне, впуская гудящий вечер, и затягивается сигаретой, собираясь с мыслями.       — После театра меня забрала мать Чимина, они с моей мамой редко пересекались из-за работы и общались сначала из-за нашей дружбы, а потом сами тоже поладили. Она… была добра, она единственная не позабыла о своей подруге и её сыне после её гибели, как другие женщины. Ненавижу их, они смотрели с сожалением, гладили меня по голове, как щенка, приносили сладости и какие-то поношенные вещи, будто я сирота.       Чонгук зубами сжимает фильтр и щурит взгляд, устремляя его как можно дальше вперёд, будто пытаясь сбежать туда, в бесконечность.       — Она не усыновила официально — слишком много бумаг, проверок, — но дала крышу и не спрашивала лишнего, по связям решила вопрос с опекой, и ей дали какие-то документы вроде. Я… я не мог жить в нашей с мамой квартире, там всё пахло ею, её духами, её супом, её заботой. Я продал её, совсем не дорого, потому что там ещё… — он затягивается, и дым вырывается резко, как вздох, — …там ещё были следы пожара от того раза, когда я… когда Чимин меня вытащил.       Горло Тэхёна сжимается. Он помнит эти ожоги, сжавшие кожу Севера на щиколотках и спине. Прекрасно помнит, как сам не раз ласкал навсегда изуродованную складками кожу.       — Почему? — тихо спрашивает, страшась ответа.       Чонгук поворачивает к нему глаза. Не Чонгука — Севера. Они снова тревожно сухие и пустые.       — Потому что я не понимал, как дышать в мире, где её нет, а врачи… — он резко швыряет окурок в окно, упираясь ладонями в руль и сворачивая на обочину. — Врачи говорили, что «нужно выпустить боль», а один… один решил, что лучший способ «выпустить» — это прижать меня к кушетке и сунуть руки мне в штаны.       Чонгук падает головой на руль, резко выдыхая. Воздух вырывается из лёгких с каким-то рыком или стоном, которого Тэ не может разобрать.       Север глушит двигатель и выходит из машины. Он стоит, прислонившись к капоту, глядя на поля. Тэхён выходит следом, накидывая плед на плечи.       Чонгук сжимается от боли, его снова жутко тошнит. Горло дёргается в позывах, но он закидывает голову, прикрывая рот ладонью, пока Тэхён неуверенно обнимает его, пряча в плед. И Чонгук подаётся в объятия, стараясь быть ближе.       Чернь прошлого пугает, кутает его в ужас своих объятий, но в этой темноте теплится его живой и нежный свет — Тэхён. И ради этого света Чонгук будет грести вперёд.       — Врач. Меня водили к нему после всего. Государственный, бесплатный, он казался добрым, говорил, что мне нужно «выговориться», «освободиться от травмы». На одном из сеансов… он сказал, что традиционные методы не работают, что нужен… «шок», «тактильный контакт, чтобы вернуть к реальности». Он… попытался прикоснуться, но не так, не для утешения.       В попытке успокоиться Чонгук резко опускает голову, зарываясь носом в тёмную макушку. Родная дымная ваниль проникает глубоко в лёгкие, и Чонгуку становится тише, спокойнее.       — Я его не ударил, не сбежал из кабинета… я просто сидел, как придурок, пока не зашла мама Чимина и не увидела это. Больше… больше никогда, ни к каким подобным врачам я не ходил до… — он шепчет в его макушку, оставляя аккуратный поцелуй, — до тебя. Ты заставил меня снова попробовать.       Тэхён обвивает его шею, притягивает к себе ещё ближе и зарывается носом в ложбинку между плечом и шеей. Пахнет так по-родному, пахнет им, пахнет Чонгуком.       Он бережно массирует его шею, оглаживает плечи, стараясь спрятать в этих объятиях их обоих, лишь бы прошлое не настигло снова, лишь бы не видеть, как Чонгук сжимается от боли.       От боли, сотворённой людской глупостью.       — Я здесь, — шепчет он. — Я никуда не денусь, и никто… — его голос наконец крепнет, — больше никогда не посмеет к тебе так прикоснуться. Понял? Никто.       Чонгук отрывается от Тэхёна и смотрит в его янтарные бездны в попытке найти ответы на все вопросы. Ким отвечает сухим касанием их губ и лёгким трением кончиков носов.       — Прости, — выдавливает Чон в его губы, — за этот груз. Ты не должен был этого слышать.       — Я должен был, — твёрдо произносит Тэхён, — потому что это — часть тебя, а я хочу всего тебя, даже самые тёмные части.       Они стоят так ещё минуту, пять, десять. Сплетённые объятиями и укутанные пледом, они не прячутся от реальности, они проживают её вместе, они сплетают боль воедино и выжигают её.       — Георгин, надеюсь, однажды мы сможем слетать в Америку или снова поедем к Анджи уже исцелёнными, новыми, — шепчет он.       — И я, — болезненно выдыхает, — но сейчас мы едем к твоей маме. Нам пора в путь.       Тэхён вновь направляется к машине, они устраиваются в салоне. Чонгук, немного успокоившийся, выруливает с обочины, продолжая рассказ.       — После этого я закрылся от всех, кроме Чимина. Он был там в тот день с пожаром, и до него, и после. Он не лез с вопросами, он просто… был. Мы с детства вместе играли, потом вместе плакали, мы просто всегда были вдвоём, а потом уехали в Сеул, чтобы я мог начать с нуля, где никто не знал, кто я и что со мной случилось. Чимин же всегда грезил о Сеуле, поэтому нам обоим это было на руку.       Они едут чуть быстрее обычного. Тэхён уже начинает дремать. Из-под пледа торчат лишь чёрные вихры, прямой нос и густой росчерк длинных-длинных ресниц. Несмотря на всю тяжесть слов и истории Чона, ему спокойно. Тревожность отступила, оставив место лёгкой усталости.       — «Север» от неё, — он вдруг вновь подаёт голос.       Тэхён сразу же выпрямляется, вслушиваясь. Чонгук напрягается, переводя на него взгляд на секунду, чтобы удостовериться в том, что старший не спит. Они пересекаются взглядами, между ними возникает прочная нить связи, тогда Чон приступает к рассказу.       — У неё была странная ласка. Она называла меня «мой северный мальчик», говорила, что я у неё как льдинка — с виду холодный, а внутри чистейший, или «моя маленькая звёздочка», часто добавляя, что я Полярная звезда. Когда всё кончилось и это имя, моё настоящее, стало… ядом… я вспомнил её слова. Север — это безопасно. Это была она, её память, её ласка, превращённая в броню. Так я и представился Чимину, когда мы приехали в Сеул. Сказал: «Зови меня Север». И он понял, никогда не спрашивал почему, но знал, потому что слышал слова мамы.       Он умолкает, машина мчится всё скорее, рассекая трассу. Порой им встречаются авто, следующие в обратную сторону, реже кто-то обгоняет, пропадая за горизонтом.       — Я ненавидел это имя, — вдруг вырывается у него с силой, от которой Тэ вздрагивает, — Чонгук.       Оно звучит из его уст при Тэхёне второй раз в жизни. Звучит, теперь наполненное ещё бóльшим и горьким смыслом.       — Я ненавидел его звучание. Ненавидел, как его кричали в темноте те спасатели; ненавидел, как его шептала она, умирая; ненавидел, как его твердили врачи, журналисты… Я хотел вырвать его из себя вместе с глоткой. Но, — он глубоко вздыхает, — когда ты зовёшь меня «Гуки», оно не жжёт. Оно согревает, как будто она где-то там… разрешает тебе вернуть его мне очищенным и не болезненным.       Он больше не может говорить, замолкая. Слёзы, столько часов не показывающиеся на глазах, бегут с силой. Чонгук молча ведёт машину, его плечи дрожат от спазмов, он с силой вжимает пальцы в веки на долю секунды, чтобы сфокусироваться на дороге, не давая пелене влаги застилать глаза.       Тэхён не знает, что делать. Ему хочется остановить машину, притянуть Чонгука к себе, забрать домой, спрятать от всего этого жёсткого мира с человеческой неосознанностью и безответственностью.       — Гуки, мы можем остановиться или заехать куда-то, — робко предлагает.       — Нет.       — Ты точно можешь вести?       — Да, просто, — его голос надрывается, а губы изгибаются уродливой гримасой, — тяжело иногда. Это нормально.       Тэхён знает, что всё это — ненормально. Всё, что жизнь сделала с его Чонгуком, — ненормально.       Но в их реалиях его слёзы — верх нормальности. Медикаменты и терапия делают своё дело. Тэхён почему-то внутренне понимает: если бы не улучшения Севера, этого рассказа бы не было, была бы мощнейшая паническая атака.       Чонгук сел утром за руль, самостоятельно решив довезти Тэхёна на кладбище, только потому что знал, что довезёт его в целости и сохранности. Беречь Тэхёна — его обязанность.       Вступив в отношения, Чонгук не просто начал встречаться с любимым. Вступив в отношения, Чонгук добровольно впустил его в свой мир, создал прочную связь между ними, пообещал себе беречь и моральную, и физическую составляющие Тэхёна, насколько это будет в его силах, и взял на себя ответственность.       Тэхён протягивает руку и кладёт её на затылок Чонгука. Влажная кожа под его тёплыми пальцами постепенно расслабляется, словно от Кима исходит целительная энергия.       Чонгук закрывает глаза на секунду — опасно на скорости — и прижимается затылком к его ладони в жесте бесконечного доверия, поклонения и горькой усталости.       — Спасибо, — судорожно шепчет сквозь слёзы, — за то, что слушаешь и не боишься ехать со мной в это место.       «Это место». Север будто всё ещё пытается иногда избегать слова «кладбище», относясь к нему с трепетом и страхом.       — Я поеду с тобой куда угодно, — чётко отвечает Тэхён хриплым шёпотом. — В Хвеян, в прошлое, в ад, если надо. Куда угодно, ты только попроси.       Чонгук благодарно смотрит на старшего пару секунд, возвращаясь к дороге. Слёзы постепенно высыхают на его щеках, оставляя неприятную влагу на ресницах.       — Засыпай, Георгин, ещё есть пара часов на отдых.       — Ты в норме?       — Ты ведь рядом, — предпочитает ответить фактом, нежели простым согласием.       И Тэхён позволяет себе расслабиться, утонув в мягком пледе, тихом свисте шин и выровнявшемся дыхании любимого.

𞥊 ✦

      — Тэ… — губы Чонгука мягко исследуют его макушку.       В нос бьёт что-то цветочное и одновременно тяжёлое. Ким морщится, прячется в плед, но открывает глаза, смотря в лобовое стекло: небольшой домик и могилы вокруг. Аккуратные кресты тянутся вдаль, огибая деревья.       — Ты можешь остаться, если не хочешь идти.       Взгляд переключается на Чонгука. Тот стоит с большим букетом фиолетовых хризантем, пышно уложенных в его руках, но без оформления. Цветы перевязаны только бечёвкой.       — Нет-нет, я хочу.       Тэхён наконец-то просыпается, зевает, широко раскрыв рот, и опускает ноги в лоферы. Он поправляет задники, дерущие кожу, и загибает их внутрь, к подошве. Они быстро подстраиваются под его ногу, та удобно располагается в обуви.       Ким одёргивает чёрные брюки и такую же футболку, вылезая из машины и бросая взгляд на Чонгука. Тот уже абсолютно спокойный, но видно, как он пытается держаться, не выпуская эмоции.       — Цветы…       — Я купил, пока ты спал. Идём?       Тэхён кивает и ступает за Чонгуком. Он не решается брать его за руку, переступает по узким тропам позади него.       Чонгук идёт уверенно. Побывав здесь однажды, он запомнил дорогу навсегда, какие бы изменения кладбище ни претерпело.       Тэхён видит, как его плечи съёживаются, сжимаются, оседают, делая крупную фигуру в разы меньше. От этого ему самому не по себе. Тело пробивает неприятным холодом, по бёдрам пробегаются мурашки.       Кладбище — ужасно грустное и самое страшное место на планете. Место, где смерть лицом к лицу сталкивается с жизнью, где гранитные плиты стойко остаются на протяжении многих десятилетий, обрастая вокруг зеленью.       Тэхён оглядывается, пока Чонгук замирает перед небольшой оградкой. Он отодвигает низкую калитку заборчика и проходит внутрь, приглашая Тэхёна.       — Здравствуй, мама…       Тэхён не может смотреть на Чонгука. Он переводит взгляд на могилу, лишь бы не видеть тяжесть возлюбленного.       Гранитное надгробие не вертикальное, а горизонтальная чёрная плита. Она гладкая, отражающая всё вокруг, словно поверхность пруда. На полированной поверхности всего две строчки, высеченные тонким, прописным, элегантным шрифтом: Любимая мама.       Ни дат, ни имени, ни фамилии, ни фото. Только эти два слова, звучащие громче любого многословия. Буквы серебристые, матовые, будто живые.       В изголовье у самой могилы небольшой гранитный сосуд, в котором замерли две свежие белые гвоздики.       Чонгук платит каждый месяц работнику кладбища, чтобы могилу держали в чистоте. Он, скованный цепями расстройства, не мог приезжать к матери часто, но хотел оказать этому месту, её тихой усыпальне, самое глубокое уважение.       Тэхён выдыхает тяжело, переводя взгляд на Чона.       Тот молча раскладывает по могиле четырнадцать фиолетовых цветков. Он приглаживает каждый, нежно ведёт по лепесткам подушечками пальцев и выдыхает тяжело, опуская голову.       Чонгук рухает на колени, врывается в сырую землю так, что влага неприятно проникает в ткань штанов, оставляет тёмные разводы и заставляет кожу сжиматься в мурашках.       — Мама… — с надрывом вырывается из его горла осипшим голосом.       Одно-единственное слово звучит как взрыв и мёртвая тишина одновременно. Его голос дрожит, а ладони сжимаются в такие плотные кулаки, что кажется, будто кожа вот-вот лопнет от натяжения.       — Мама, я привёл к тебе кое-кого…       Он оборачивается на Тэхёна.       Ким послушно опускается рядом на колени, переплетая пальцы с ледяными конечностями Чонгука. Свободной рукой Север ведёт по гранитной плите, будто обводя пальцами черты лица матери. Его бьёт мелкая дрожь, а изнутри подступает тошнота.       — Это Тэхён. Он… помнишь, мама, ты говорила, что ненавидишь красные цветы? Ты говорила, что они наглые и яркие. Он именно такой… ворвался без спроса. Он не боится моего холода…       Голос Чонгука дрожит, а в глазах стоит толстая пелена солёной влаги. Сердце Тэхёна разрывается от боли, он опускает голову в пол и сжимает ладонь Чона в своей.       Чонгук впивается пальцами в сырую землю у основания плиты, так что грязь забивается под ногти, холодная и липкая. Его трясёт конвульсивными судорогами, идущими из самого нутра, из чёрной дыры, оставшейся после взрыва в сердце Чона.       — Он мой Георгин, — выдыхает он. — Яркий, огненный, назойливый. Он научил меня дышать этим огнём и не сгорать. Он научил меня смеяться, улыбаться и иногда просто не думать.       Слёзы хлещут из его широко открытых глаз, но Чонгук не вытирает их, сгибается пополам в почтенном поклоне, сотрясаясь от боли.       Тэхён прикрывает глаза. Собственное тело содрогается от боли, нос предательски прожигает, а веки пульсируют, сдерживая влагу.       — Он зовёт меня Гуки, — голос срывается в надрывистый шёпот. — И это имя не режет, оно тёплое. Такое тёплое, как кружки чая, которые он заваривает мне, когда у меня диссоциации, или как его руки, которыми он обнимает меня, если я просыпаюсь от ночных кошмаров. Его руки такие тёплые, мамочка…       Он замолкает, давясь рыданием, которое поднимается из самого сердца и замирает комом в горле. Его тело сгибается пополам, лоб упирается в холодный мокрый гранит. Пальцы Тэхёна сплетаются с его собственными в мёртвой хватке. Сейчас они единственное, что удерживает Чонгука в реальном мире.       — Я боюсь, — вырывается разбитая правда. — Я так боюсь, мама, что если я позволю себе это… эту теплоту, этот свет… то предам тебя, предам тот миг, когда ты накрыла меня собой. Как будто моё счастье — это плевок на твою жертву, как будто… дыша полной грудью, я выдыхаю тебя навсегда. Я ощущаю себя так, словно мне нельзя радоваться.       Тэхён не может сдержать собственный болезненный стон, слёзы уже бесконтрольно бегут по его щекам, он прижимает губы к костяшкам его пальцев, ощущая дикую дрожь. Его слёзы убегают по шее, раздражая кожу неистовой болью. Не физической, моральной.       Чонгук поднимает голову. Его лицо искажается такой гримасой боли и страха, что Тэхёну кажется, будто он видит, как рвётся душа наяву.       — Но Тэ не даёт мне утонуть, — продолжает Чонгук с тихой надеждой в голосе. — Он держит, даже когда я пытаюсь вырваться, даже когда кричу. Однажды я случайно оттолкнул его, не зная, что он, мама… мне так стыдно за это до сих пор, но он остаётся и говорит, что я не один, что он никуда не денется. И я… я начинаю верить, а это страшнее любого кошмара, потому что если я поверю… а он… если он…       Он не может договорить. Страх потерять теперь — сильнее страха никогда не иметь. Это новый вид агонии и пытки.       Тэхён прижимается лицом к его плечу, содрогаясь от слёз.       — Он… он мой Юг, — голос его срывается на шёпот. — Ты же знаешь, я всегда тянулся к предсказуемому, спокойному, а он — буря и хаос. С ним я впервые за пять лет почувствовал, что я — живой, а не выживший. Не призрак прошлого, а живой, и это так больно, мама, порой невыносимо больно, потому что быть живым — значит разрешить себе снова чувствовать всё, даже скучать по тебе, винить себя и хотеть будущего. Всё сразу, а я не умею, я разучился.       Он отрывает одну руку от плиты и хватается за грудь, как будто пытается вырвать оттуда клокочущую боль.       Его дыхание сменяется хриплыми надрывами, и Тэхён сквозь толщу слёз боится, не началась ли у Чонгука паническая атака, но нет. Это чистая, ничем не фильтрованная боль.       — Прости меня, — выдыхает он, обращаясь уже не только к ней, но и к самому себе, к тому маленькому мальчику. — Прости, что живу; прости, что дышу; прости, что нашёл в ком-то… причину дышать.       Он поворачивает заплаканное лицо к Тэхёну. В его глазах — кромешный ад вины, тоски и вопиющей, немой мольбы о прощении, которого никто, кроме него самого, дать не может.       Тэхён тянется к нему всем своим существом, содрогается в попытке не видеть того, как самый главный человек его жизни пропускает через себя разряды этой скорби.       — Скажи ей, — хрипит он Тэхёну, — что ты не заберёшь меня у неё насовсем, что я всё ещё её сын, что я помню, что я ношу её здесь. — Он тычет пальцем в свою грудь так интенсивно, словно пробивая отверстие. — Скажи.       Тэхён, давясь слезами, поворачивает голову. Он смотрит на гранитную плиту, представляя за ней красивую женщину с тёплыми глазами, которые были такими же, как у Чонгука, и смотрели на него сначала на Земле, потом — с неба.       — Я… я не заберу, — его голос дрожит, но звучит твёрдо. — Я… я только помогу ему нести это, всю эту ношу: его любовь к Вам, его боль, его память. Я буду рядом, чтобы ему не было так тяжело одному. Обещаю. Я буду беречь Вашего мальчика, особенно от него самого.       Чонгук издаёт звук, похожий на истошный вой, и обрушивается на Тэхёна. Он плачет за все эти пять лет, за того испуганного мальчика, за любящую мать. Его тело судорожно сжимается от прошибающей боли. Сердце Чонгука взрывается, пульсирует, пузырится, словно облитое кислотой. Это не боль, это ад, самый что ни на есть истинный ад.       Постепенно завывание Чонгука на плече Тэхёна сходит на нет. Теперь он просто держится за старшего, располагаясь на сырой земле между его бёдер. Сырость почвы постепенно пробирается под чёрные брюки, отравляя ноги прохладной влагой, но они этого не замечают.       Чонгук прислоняется крепкой спиной к груди Тэхёна, закидывает голову ему на плечо, устремляя взор вверх, но не на небо, а к матери. Тэхён прислоняется мокрой, покрасневшей щекой к его виску и оставляет невесомый поцелуй. Ладони старшего обвивают талию Чонгука и укладываются на животе, перебирая ткань кофты.       Тэхён опускает веки, склеенные ресницы дрожат от влаги. Чонгук тянется ладонями назад, к нему, и разглаживает пальцами морщинку на лбу, покрасневшие щёки.       — Тебе нельзя плакать.       — Когда душа болит за тебя, милый, я не могу иначе.       — Я смажу твои щёки самым лучшим кремом.       — Мне хватает и твоих рук, Гуки.       Тэхён мягко улыбается и подставляет лицо под шероховатые пальцы, которые Чонгук наспех вытер о штаны.       — Смотри, мама, — Чонгук переключается, говоря тихо, — мы сидим вот так часто по вечерам. Особенно после трудных дней… Тэ включает какой-нибудь фильм, а я… я рисую или просто смотрю с ним. И между нами — Ккёми, моя… наша кошка. Помнишь, я рассказывал? Ты бы её полюбила. Она… она терпеть не может одиночества, как и Тэхён, мы даже гуляем с ней в парке у моего…       Чонгук неуверенно переводит взгляд на Тэхёна.       — У нашего дома, — с нежной улыбкой кивает.       Слёзы беззвучно стекают по их щекам, но теперь они не отчаянные, не рвущие плоть и разум на атомы.       — Мы хотим купить ей домик, но пока что она спит у нас в ногах или на диване, смешно свесив лапку. Мы смеёмся над ней, а она недовольно морщится.       Сердце Тэхёна сжимается от нежности и боли одновременно. Он вжимается лицом во влажные у корней волосы, зарывается носом глубже, вдыхая родной аромат Чонгука.       — Он рисовал меня, — вдруг добавляет Тэхён. — В виде эскизов, правда. Он говорил, что не тренировался, отказывал мне, я уже потерял надежду, а потом он просто положил эти листочки с рисунками передо мной на постель. Он такой талантливый…       — Лжёшь, — шепчет Чонгук с ноткой сарказма. — У меня получается ужасно. Ты слишком красив, мне нужно куда больше практики, чтобы запечатлеть твою наглую улыбку.       Его слова повисают в воздухе, такие простые и бытовые, сейчас кажутся чем-то невероятным. Тэхён вспоминает конец мая, тогда он и подумать не мог, насколько интимной и особенной будет близость с Севером.       — С Чимином и Юнги мы ходим в парк. Чимин всегда таскает с собой батон и кормит уток, а Юнги ворчит на него. Мы с Тэхёном просто смотрим на них, смеёмся над тем, как они в шутку ссорятся. И всё так легко, мама, будто так и должно быть.       Он снова всхлипывает, но не от боли, а от самого факта существования таких нежных и маленьких радостей в его жизни. Они казались ему чем-то невозможным совсем недавно.       — Представляешь, вы с мамой Чимин-хёна шутили, что ждёте наших детей и внуков, а мы… — Чонгук тихо смеётся, что подхватывает и Тэхён, — мы оба нашли свою любовь в мужчинах. У меня Тэхён, у него Юнги.       Они встречаются взглядами и позволяют короткое и лёгкое касание губ о губы.       — Я начал… принимать таблетки, не просто транквилизаторы по фальшивому рецепту, а те, что выписал врач. Они не убирают боль, но делают её не такой шумной. Она существует, но я умею с ней справляться, я лучше сплю, а если просыпаюсь, то всегда рядом Тэ. Я стараюсь не будить его, просто прижимаюсь поближе и обнимаю так крепко, как могу, но не причиняя ему боли, и прячусь носом в его шее. Мама, он так вкусно пахнет кокосом и дымной ванилью…       Тэхён закрывает глаза, чувствуя, как по его собственным щекам стекает влага. Нежность и грусть смешиваются в непонятные для него искры чувств, булькают и блестят в глубине души, покалывая рёбра.       — Он сегодня впервые сел за руль. Он сказал, что никогда бы не пустил меня в машину, если бы был хоть малейший риск моему здоровью, — улыбается Тэхён. — Мы ехали, как придурки, соблюдая каждое правило.       Чонгук жмётся ближе к юноше, пока его греют в крепких руках. Он трётся затылком о его плечо и прикрывает глаза, накрывая ладони Тэхёна своими.       — Я учу его готовить традиционные блюда, потому что он умеет готовить европейскую еду. Корейскую он не умеет. Совсем. Мы пытаемся, но сыр с мёдом пока в приоритете, — смеётся Чонгук.       Тэхён слабо фыркает и тыкает Чонгука подбородком в лоб, аккуратно надавливая. Этот игривый жест — лучшее, что было с ними за этот день.       — Ты врёшь! Я готовлю вкусное пулькоги, оно идеально.       — Сожжённые с одной стороны и сырые с другой куски говядины — это не «идеально», Георгин. Это преступление против мяса.       — Зато с любовью, — шепчет Тэхён.       Чонгук ощущает в его словах такую серьёзность, что невольно жмётся ближе. «С любовью». Для них эти слова не пустой звук, а целая мелодия.       Они сидят так ещё долго, попеременно рассказывая каменной плите о мелочах из жизни. Чонгук тихо смеётся, чего не мог себе представить не то что на могиле, но и в обычной жизни, а с Тэхёном всё ощущается легче и мягче.       В его крепких объятиях сердцу Чонгука не страшно ничего, ни одна чернь, ни одно беспокойство, ни одна паническая атака. С Тэхёном он под защитой.       Когда сумерки начинают сгущаться, а августовское солнце всё хуже проникает сквозь кроны деревьев, они поднимаются с земли, отряхивая испачканные брюки и наконец ощущая, как сильно мышцы затекли от, наверное, двух часов на сырой почве. Одежда неприятно липнет к бёдрам и щиколоткам, но они не обращают на это внимания.       Север и Георгин стоят теперь перед гранитной плитой, держась за руки, как два путешественника перед долгой дорогой.       — Мы… мы пойдём, мама, — тихо произносит Чонгук, — но мы вернёмся. Я… я буду рассказывать обо всём, обещаю, и обязательно ещё раз привезу с собой моего Тэ.       Он наклоняется, в последний раз касаясь ладонью гранита — уже не в отчаянном рыдании мальчика, а в нежном, прощальном касании мужчины.       — Спи спокойно и знай, что я в порядке. У меня теперь есть мой Георгин, мой Юг. Он… он не даст мне заблудиться, а я не дам ему сбиться с курса.       Они разворачиваются и медленно идут к машине в полной тишине. Их тела ноют усталой болью, но это сейчас не важно. Важно, что Чонгук знает, как жить дальше, а Тэхён знает, что у них есть опора не только на Земле, но и сверху, на мягких облаках прошлого.       Чонгук подходит к машине, открывая багажник и доставая одежду. В машине лежит только серый спортивный костюм.       — Тэ, надень толстовку, штаны оставь, они грязные и мокрые — тело будет болеть.       Это означает «я волнуюсь».       — А ты?       — Штаны надену и хватит.       Они быстро залезают в салон, влажные брюки отбрасываются на заднее сиденье. Через пару минут Тэхён сидит в одних боксерах и серой толстовке, а Чонгук в спортивных штанах и чёрной футболке.       Чонгук упирается ладонями в руль и тяжело выдыхает. Всё накопленное за день испаряется, в голове приятная пустота и полное очищение — катарсис.       Он приходит в себя, когда на его бёдрах оказывается любимый юноша в его толстовке, укутанный в плед. Ладони Тэхёна бегут по крепкой груди, плечам и щекам.       Губы тянутся в поцелуй и сминают чужие мягко, нерасторопно, полные нежности. По телу обоих разливается приятная истома.       Чонгук невесомо обвивает Тэхёна, удерживая на себе и прижимая ближе. В груди рождается теперь столь частый и узнаваемый трепет.       — Ты сегодня был самым сильным мальчиком на свете, — лепечет Тэхён в его губы.       — А ты — самым прекрасным человеком. И да, Тэхён…       Чонгук вздыхает, набирая больше воздуха в лёгкие. Взгляд Тэхёна становится серьёзнее, он готовится впитывать каждую букву, которую услышит дальше.       — Помнишь, ты говорил тогда в баре: «Ты просто замёрз, Север, а я — твой Юг, и моя задача — согревать тебя»? Так вот… Я хочу, чтобы ты знал. Ты был прав. Логично, ты мой Юг. И я не хочу, чтобы ты мёрз. Я хочу, чтобы тебе было тепло. И да… я растаял.       Тэхён охает, вспоминая свои первые слова, сказанные тогда в баре. Он вздрагивает, зарывается в крепкую грудь возлюбленного, пока чёрный росчерк ресниц взволнованно дрожит в такт его сердцу.       — Гуки?       — Да.       — Поехали к нам домой.       Ким Тэхён абсолютно счастлив с Чон Чонгуком. В компасе единственная стрелка, и её концы всегда будут указывать на Север и Юг, но работать компас всегда будет только как единый и слаженный организм, в котором помимо Севера и Юга иногда будут мелькать озорные или спокойные Восток и Запад.