Ca(th)arsis

      — Георгин… — ворчит ему на ушко, за которым красуется компас.       Стрелка неизменно указывает на север — букву «S» красного цвета.       — Гуки? — игриво улыбается.       Тэхён зарывается пальцами в тёмную копну волос, оттягивая и играя ноготками с лепестками красно-чёрного георгина за ухом младшего.       — Море зовёт.       — Меня зовут только твои сильные руки, которые способны на многое, — сонно мурлычет Ким.       Но руки эти сейчас заняты — одна лежит на тёплом боку Тэхёна, перебирает пальцами кожу на талии и нежно сжимает, другая держит планшет, где открыт чертёж очередного проекта. Не эскиз тату, как зачастую бывало раньше, а дизайн интерьера для новой кофейни в Сеуле.       После того как в сети разлетелись фото его работ для кофейни Намджуна — минималистичной, с элементами грубого бетона и нежными ботаническими принтами — заказы посыпались как из рога изобилия.       Теперь он выбирает, браться ли за ремонт целого офиса или создать концепцию для бутика. Раньше брал все заказы, даже если они не сильно нравились ему или не подходили под его стиль. Север просто хотел зарабатывать хорошо, чтобы хватало не только на аренду квартиры и еду, а ещё и на что-то большее. Цены на жильё в Корее с каждым годом пробивали всё новые потолки и стремились к небу, заставляя Чонгука работать усерднее. Теперь же он может отказать, если заказ кажется ему неинтересным или должен быть выполнен в стиле, в котором Чон не работает.       Любимое дело не перетекло в рутину, становясь очень прибыльным хобби.       — Ты слышал хоть слово из того, что я сказал? — Тэхён покусывает его мочку уха, где компас уже стал не просто татуировкой, а частью пейзажа его забитого тела.       — Слышал, — Чонгук откладывает планшет на тропический прикроватный столик из тика, — но море ждало меня восемнадцать лет, а ты видишь и чувствуешь мои руки каждый день.       — Оно ждало столько лет, пусть перетерпит ещё часок, — недовольно надувается Ким, потягиваясь.       Тэхён поворачивается, и их взгляды встречаются в утреннем свете, льющимся сквозь раздвижные двери прямо на кровать. За ними — бирюзовая бесконечность Андаманского моря и белый песок, по которому уже бегают крабы-привидения.       — Я всё ещё не верю, что мы здесь, — тихо говорит Тэхён, его пальцы теперь не играют с волосами, а гладят старый, белый, почти невидимый на загорелой коже шрам на плече Чонгука, — что ты здесь со мной на самом краю света.       Ким соскальзывает пальцами на рваную кожу на лопатке, гладит заживший ожог, клюёт Чонгука носом в щёку и улыбается. Кажется, это невозможно, это всё нереально и абсолютно выдуманно. Чонгук, его Чонгук, ещё год назад не выходивший на улицу лишний раз, сейчас лежит на белых простынях, а за его спиной просыпается Таиланд.       — Почему не веришь? Со мной ведь всё в порядке, — отвечает Чонгук. — Ты же помнишь, что говорил доктор? «Новые места — не угроза, а доказательство». Это место доказывает, что я могу быть не только Севером, а просто человеком на пляже, которому не нужно искать укрытия и стыдиться себя.       За минувший год Чонгук проделал действительно огромный путь, семимильными шагами приближаясь к успеху. Когда Тэхён думал, что лучше быть не может, Чон доказывал, что может.       Были страшные панические атаки, были диссоциативные эпизоды, когда даже самому Тэхёну со страхом приходили мысли, что это сломает Чонгука, ведь одно дело жить так постоянно, другое — потерпеть крах после огромного успеха. Но Чонгук боролся, на восстание из пепла были брошены титанические усилия.       Лекарства и Тэхён, ставшие верными спутниками, делали своё дело. Панические атаки стали редкими гостями, флешбэки — эхом, а не реальностью. А это путешествие — кульминацией их общей победы.       Поездка в Таиланд — подарок Чонгука Тэхёну на первую годовщину отношений и на защиту его диплома одновременно.       — Мы едем туда, где тепло, — сказал он тогда, удивляясь даже самому себе.       И Тэхён со слезами на глазах, через секунду сменившимися восторгом, обвил его шею, довольной коалой взбираясь на крепкое тело. Это была радость не только поездке, совсем не ей.       — Какие на сегодня планы? — Тэхён сонно зевает.       Он переворачивается на спину, потягиваясь изящной кошкой, и солнечный зайчик играет на его новом тату — тонкой надписи «dahlia» на ребре, сделанной в Бангкоке три дня назад.       — Планы… — задумчиво тянет Чонгук.       Он смотрит на Тэхёна, и в его глазах, таких же тёмных, но уже не бездонно пустых, появляется та самая редкая, драгоценная искорка. Он перебирает рёбра, высчитывает их и не удерживается от того, чтобы провести пальцем по каждому, как по клавишам фортепиано.       — Во-первых, я должен ответить клиенту насчёт проекта. Во-вторых… — он наклоняется, и его губы касаются компаса за ухом Тэхёна, — …я должен напомнить этой стрелке, куда ей указывать. А в-третьих… в-третьих, твой блог, ты же обещал подписчикам утренний эфир с видом на море.       Тэхён фыркает на всё, кроме второго пункта.       Его блог из забавного и бессмысленного выкладывания роликов ради шутки и для воспоминаний быстро превратился в серьёзный проект с сотнями тысяч подписчиков после того, как несколько десятков видео набрали огромные просмотры. Тэхён показывает не гламурную жизнь, о какой раньше мечтал, не понимая ценности простой любви и семьи, а реальную — их быт, работу, путешествия, тихие моменты и, конечно, Севера.       Он его самая большая тайна и главная звезда. Подписчики, не знающие его имени, истории, обожают этого «молчаливого парня с талантливыми руками и грустными глазами». Никто не знает, как эти глаза смеются и игриво блестят наедине с Тэхёном.       — Они снова спрашивают, когда ты выпустишь портфолио с готовыми и универсальными эскизами, — говорит Тэхён, доставая телефон. — Говорят, готовы продать почку за твой дизайн спальни.       — Пусть берегут почки, — сухо замечает Чонгук, но в его тоне слышна лёгкая усмешка. — Единственное портфолио, которое я бы хотел — с твоими фото.       Он встаёт с кровати, и Тэхён замирает, как всегда, глядя на него. Загорелое, сильное тело, шрамы, которые больше не прячутся, а живут наравне с татуировками — георгин за ухом, абстрактные линии на запястье, прикрывающие старые следы.       Чонгук всё так же движется с грацией, но теперь в его движениях нет готовности к отпрыгу и осторожности, там, наоборот, уверенность в том, что пол под ногами не провалится, а мир за окном не нападёт.       Он подходит к раздвижным дверям, отодвигает их настежь. Шум прибоя, крики чаек и влажный, солёный воздух врываются в комнату.       — Идёшь? — оборачивается младший.       Солнце позади создаёт нимб вокруг его тёмных волос.       Тэхён смотрит на своего Чонгука, искрящегося невероятным сиянием. На человека, который прошёл через ад и вышел из него, неся в руках не пепел, а искры новой жизни. На того, кто научил его, что любовь — это не спасение, а сопровождение. Не исцеление ран, а умение целовать их так, чтобы они перестали болеть.       Тэхён смотрит и влюбляется вновь.       — Иду, — улыбается он, вставая, — куда угодно, лишь бы стрелка моего компаса всегда знала, где ты.       — Поэт, — ворчит Чонгук.       Они выходят на песок, стелящийся от частного дворика к пляжу, и переплетают пальцы рук. Боксёры приятно обтягивают бёдра, словно подталкивая искупаться.       Бирюзовая, идеально чистая вода кажется литым куском стекла, качающимся на белых песчинках. Ранним утром здесь, на самом краю туристического пляжа, почти нет людей, рыбаки и гости отелей чаще скапливаются ближе к городу, где бары, дороги и бунгало.       Им же хорошо в их уединённом уголке, тем более, до всех развлечений им минут пятнадцать пешком, не больше.       — Боже, это рай, — выдыхает Тэхён, когда волна омывает его лодыжки.       Чонгук стоит рядом, молча наблюдая, как вода намывает песок вокруг их ног. Его лицо непривычно расслаблено, он не пытается думать, анализировать и контролировать, а просто существует здесь и сейчас.       — Плывём? — предлагает Тэхён, уже заходя глубже.       Бирюза красиво обмывает его подкаченное тело, ласкает худую талию. Чонгук не готов делить его с кем-то, но морю позволяет, оно украшает его прекрасный Георгин.       Чонгук качает головой, отказывая, едва заметная улыбка трогает его губы.       — Сначала… кое-что другое.       Он подходит к Тэхёну, берёт его за руку и ведёт в сторону, где волны разбиваются о валуны, создавая мелкие, сверкающие на солнце брызги шампани. Там, среди гладких камней, он останавливается, их нагретые плечи соприкасаются, и Чонгук поворачивается к нему.       Солёный ветер играет его волосами, перебирает отросшую волнистую копну. Ему очень идёт эта длина, обрамляющая сильный подбородок. Чонгук смотрит в глаза Тэхёну — долго, серьёзно, читая в них карту их совместного пути. Потом его руки поднимаются, ладони ложатся на загорелые щёки Тэхёна.       — Спасибо, — говорит он тихо, искренне шепчет, — за этот рай.       И целует нежно, медленно, со вкусом соли на губах. Это не первый их поцелуй, но здесь, на краю земли, под крики экзотических птиц и шёпот прибоя, он кажется особенным — как подтверждение и закрепление истинного умиротворения и счастья на карте их жизни.       Поцелуй затягивается, становится глубже, страстнее. Чонгук прижимает его к себе, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с рокотом волн. Его пальцы впиваются во влажные от климата Тая волосы Тэхёна. Они целуются так, будто пытаются вдохнуть друг в друга этот воздух свободы, этот свет, это море.       — Гуки… — шепчет Тэхён, когда они на секунду отрываются, чтобы перевести дух.       В ответ — ещё один поцелуй, теперь в уголок губ, потом по линии челюсти, потом в шею. Чонгук словно заново открывает для себя его кожу, теперь покрытую лёгким загаром и каплями морской воды. Его губы оставляют влажные, горячие следы на ключицах Тэхёна, он невидимыми никому метками покрывает возлюбленного, обвивает талию, убегает к лопаткам, к коротким на затылке волосам.       Они не доходят до моря.       — Я хочу… — начинает Тэхён, но его перебивает новый, ещё более глубокий поцелуй.       — Знаю, — говорит Чонгук прямо в его губы, — я тоже.       Он отступает на шаг, но его магнитом тянет обратно. Глаза затягиваются чёрным, ночь поглощает и без того тёмную радужку, выдавая всё желание и страстный жар.       Взяв Тэхёна за руку, он ведёт его обратно к пляжу, к их частной вилле, скрытой за бамбуковыми заборами и густой тропической зеленью.       Их вилла, арендованная Чонгуком, — это маленький райский уголок. Белоснежный домик с соломенной крышей, открытая гостиная с видом на море, несколько комнат для гостей, кухня, душ под открытым небом и гамак во дворе, натянутый между двумя пальмами в тенистом уголке сада.       — Полежи, — мягко приказывает Чонгук, помогая Тэхёну устроиться в широком гамаке.       Тот ложится, гамак приятно покачивается в медленном темпе, а над головой шумят пальмовые листья. Чонгук исчезает в доме и возвращается с большой бутылкой минеральной воды и маленьким полотенцем. Он подходит к краю гамака, берёт ногу Тэхёна в свои руки, оглядывая стопу.       Ещё пару лет назад Тэхён бы посчитал подобное поведение фетишизмом и странностью. Сейчас же знает, что это не фетишизм, а любовь во всех её проявлениях. Это о том, что Чонгук не брезгает ни единой его частью, даже, как принято в обществе, самой грязной. Чон и сам себе не может объяснить этой тяги выцеловывать каждую клеточку тонких щиколоток, подкачанных икр, нежных стоп и аккуратных пальцев.       — Ты много ходил по песку, — говорит он, как будто объясняя свои действия.       Объяснения и оправдания им не нужны.       Чонгук поливает его ступню прохладной водой из бутылки, смывая песчинки, налипшие за их быстрый выход к морю. Его движения медленные, заботливые, очень аккуратные.       Он берёт полотенце, перекинутое через основание гамака, и начинает вытирать, ласкать тканью его ноги. Его пальцы массируют свод стопы, осторожно перебирают пальцы ног, водят по чувствительной коже пятки. Тэхён зажмуривается, издавая тихий стон удовольствия. Это не эротично в привычном смысле, а нечто более глубокое.       Тэхёну невероятно хорошо, он забывается в ласках Севера, натягивая стопу и подставляя себя под ласки.       — У тебя красивые ноги, — низко и задумчиво замечает Чонгук, уходя в себя. — Всегда в движении, сначала принесли тебя ко мне, теперь сюда, на море.       Он повторяет процедуру со второй ногой, и Тэхён чувствует, как всё его тело расслабляется под этими прикосновениями, но загорается таким знакомым и приятным возбуждением.       Чонгук наклоняется и целует внутреннюю сторону его лодыжки — быстро, почти нежно. Он говорит действиями, куда больше, чем словами, сейчас шепчет: «Ты мой с ног до головы…»       Спокойствие и нежная ласка длятся недолго. Они оба слишком распались, целуясь в море.       Чонгук откладывает бутылку на песок, его взгляд снова становится тёмным, интенсивным и очень жадным. Он смотрит на Тэхёна, лежащего в гамаке, залитого пятнами солнечного света, пробивающимися сквозь листву.       В его глазах читается физический и эмоциональный голод по его возлюбленному. Зрачки пытаются фокусироваться, но расплываются, поддавшись возбуждению и желанию. Невозможно устоять перед своим восхитительным Георгином.       Чонгук обвивает пальцами ногу Тэхёна и подносит к губам. Язык рисует абстракции по пятке, щиколотке и подъёму. Ким дрожит от возбуждения и щекотки, но младший не останавливается, целует пальцы и мягко обволакивает их губами, ласка с тихими чмоками.       Как же хорошо. Виски пульсируют, как и нечто тяжёлое ниже, нарастающее всё больше.       Он берёт бутылочку масла для загара, забытую у пальмы ещё вчера вечером. Открывает, и в морской воздух проникает сладкий, тропический запах.       Чонгук наливает немного масла в ладонь, растирает его между пальцев, согревая. Его большие руки с редкими шероховатостями шрамов ложатся на живот Тэхёна, начинают медленные, круговые движения, втирая масло в карамельную кожу. Он исследует, ласкает, насыщая теплом и ароматом бархат тела старшего.       — Чонгук… — Тэхён шепчет.       Имя не жжётся больше. В последнее время Тэхён всё чаще называет его полной формой, особенно в интимные моменты. Сначала Чонгук морщился, вздрагивал, сейчас это не может выбить его из колеи. Возможно, если у него будет плохое настроение или состояние, «Чонгук» ударит его огнём и проберёт до мурашек, но не сейчас. Сейчас мурашки абсолютно положительные и завораживающие.       В ответ на шёпот Чон наносит ещё больше масла на руки и скользит пальцами ниже, под резинку плавок Тэхёна. Он вздрагивает, его дыхание сбивается, Чонгук наклоняется, его губы находят ухо Тэхёна в горячем шёпоте:       — Никто не увидит, кроме моря, пальм и меня.       Этого достаточно. Тэхён сдаётся, обвивая руками его шею и заставляя наклониться над собой. Чонгук, послушным рабом, склоняется, впиваясь губами в чужие.       Он сначала смокает, потом ест, буквально поглощает Тэхёна губами, желая поглотить. Властный язык стрелой влетает в его рот, сплетается в жарком движении, лаская и вылизывая. Тэхён и Чонгук одновременно стонут друг другу в губы, распаляясь окончательно.       Поцелуи перемежаются укусами, они сталкиваются зубами, закатывая закрытые глаза, отчего их ресницы дрожат. Чонгук хватает в капкан клыков горячую мышцу, покусывая и посасывая. Тэхён послушно толкается языком в его дёсны и полость, блаженно дрожа. Подбородки влажные от слюны, утекающей ниже по выдающимся мышцам шеи.       Север и Георгин теряют рассудок друг в друге.       Чонгук стягивает плавки ниже, аккуратно подтягивая Тэхёна к себе. Пальцы в масле бесстыдно ползут по коже, обвивают венистый член, играют с головкой, цепляя ноготком, отчего Ким крупно вздрагивает и скулит.       Чонгук тяжело дышит, распалённый до предела. Член приятно трётся о влажные плавки, заставляя предэякулят пропитывать ткань. Он дрожит над Тэхёном, не в силах сдерживаться. Зубы активно грызут нижнюю губу от желания.       — Красивый… очаровательный, — рычит Чон.       — Гу… — срывается с губ Тэхёна.       Чонгук, смазав ладонь маслом и предэякулятом Тэхёна, скользит ниже, попадая внутрь без предупреждения. Мир взрывается яркостью перед глазами старшего. Солнце печёт сильнее, море шумит громче, ткань гамака ощущается ярче.       Ким закрывает глаза руками, краснея и выгибаясь, отчего поясница отрывается от гамака в кошачьей изящности. Рёбра с очаровательным «dahlia» выпирают резче, не позволяя Чонгуку сдержаться. Он впивается в свежий узор, набитый вручную, и вылизывает его, целует, удобряя цветок.       Они горят друг в друге, ёрзают, пытаются жаться ближе, несмотря на грубую ткань гамака. Забываются, когда Тэхён распаляется в стонах от чётких толчков прямо по самой чувствительной железе. Их животные звуки разрушают умиротворённое пение моря, лаская лучше всякой музыки. Они возбуждённо звучат, создавая общее пение страсти.       Чонгук наконец не выдерживает: переворачивает Тэхёна поперёк гамака, укладывает на живот, заполняя резким толчком, глубоко орошающим стройное тело. Тот высоко скулит и разводит ягодицы, впиваясь пальцами в них до побеления.       Чон любуется тем, как его плоть пропадает в красноте кольца мышц, возбуждается ещё сильнее. Гамак качается в такт толчкам, делая их более резкими и глубокими. Тэхён забывается, насаживаясь сильнее и активнее разводя мягкие половинки в стороны. Бёдра Чонгука звонко бьются о загорелые ягодицы, заставляя кожу дрожать.       — Такой тугой… так глубоко… — ворчит младший, впиваясь руками в бока Тэхёна.       — Дикий, — вылетает с губ Кима.       Чонгука это подстёгивает, толчки становятся грубее, резче, быстрее. Он невероятно жадный до Тэхёна, особенно когда тот обласкан природой Тая, волнами соли и зайчиками солнца.       Влажный член ёрзает между животом и тканью гамака, заставляя Тэхёна трястись в предоргазменном сумасшествии. Он скулит, упирается подбородком в край матраса, цепляется зубами за ткань, пытаясь сдержать крики. Белые от напряжения пальцы скользят по ткани, царапая её ногтями и пытаясь заземлить Тэхёна.       Плотный, венистый ствол слишком хорошо стимулирует внутри, пробивает током с каждым толчком, и Ким повисает на нём безвольной марионеткой с обрезанными нитями.       Он выгибается, заполняя белёсыми, густыми потоками пространство под собой. Кричащие стоны рвутся с его губ, ресницы и брови дрожат, а тело крупно трясётся. Пальцы ног то и дело скользят по песчинкам снизу, цепляются, обдаваемые теплом. Это щекочущее ощущение будоражит.       Чонгук шлёпает его с жадностью, ускоряясь и поднимая усталое тело на ноги. Тэхён жмётся спиной к его груди, откидывает затылок на плечо, позволяет поцелуям сжирать шею, скулы, подбородок, плечо, оставляя багряные метки. Ким бьётся в послеоргазменной неге, заводит за себя руки и цепляется за бёдра Чонгука, вводя его ещё глубже в себя. Он едва держится, стоя на носочках.       Чонгук ускоряется, крепко держит его за живот, пачкая пальцы в белёсом семени и хрипя на ухо. Толчки пробивают, темп срывается, становится рваным, Чон замирает, вжимаясь пахом в ягодицы. Его сотрясают крупные судороги, с которыми он заполняет стройное тело собой.       Чонгук лениво выскальзывает мгновением позже, но не отпускает Тэхёна, поцелуями залечивает свою грубость, держа за талию дрожащее тельце. Семя густыми дорожками стекает изнутри, пачкая бёдра и пах Чона.       — Георгин, — бормочет поцелуями в его шею.       — Я… — едва может выговорить.       — Я люблю тебя. Ты сложен так, словно в тебя вложили всё, о чём я мог мечтать. Звучишь так, будто самый великий композитор писал твою симфонию…       — Гу, смущаешь, — фыркает Тэхён, прижимаясь ближе к младшему и пряча лицо в своих влажных ладонях. — Я тоже люблю тебя. Хочу подходить тебе во всём, потому что ты для меня — всё.       Они недолго стоят, наслаждаясь солоноватым ароматом секса, шёпотом пальм и приятным светом солнца. Тела, липкие и горячие, срастаются воедино.       — Душ, — наконец шепчет Чонгук, подхватывая Тэхёна на руки.       Тот льнёт ленивой коалой, обвивая сильное тело — руками за шею, ногами за талию.       Душ находится тут же, в саду, за бамбуковой ширмой — каменная плита, насадка в форме большого тропического цветка и вид на цветущий гибискус.       Вода льётся тёплая, почти горячая, смывая с них соль, песок и масло. Они моют друг друга медленно, нежно, превращая гигиеническую процедуру в продолжение ласки. Мыльные руки скользят по спинам, плечам, бёдрам.       Чонгук вымывает его ягодицы, бёдра, мягко толкается пальцами внутрь, очищая ослабленное тело.       Они останавливаются, чтобы просто постоять под струями, обнявшись, чувствуя биение сердец. Льнут друг к другу, купаясь в горячих, как воздух, струях.       — Я никогда не думал, что буду так счастлив, — говорит Тэхён, прижимаясь лбом к его плечу.       Чонгук не отвечает, лишь крепче обнимает его, давая понять, что полностью понимает, и это молчание красноречивее любых слов. Он целует мокрые волосы и ерошит их носом, лаская.       В друг друге они нашли не что-то новое, а будто потерянные частицы себя, чувствуя себя полными только вдвоём, только в этих руках.       За прошедший год было столько радости, ссор, разговоров, близости, единения и понимания. Намерения становятся всё более реальными и серьёзными, осязаемыми. Они не просто встречаются, они — семья.

𞥊 ✦

      Одевшись в лёгкие льняные штаны и рубашки, они садятся на мопед — старенький, но бодрый красный «Хонда», арендованный у хозяина виллы. В Таиланде практически все передвигаются на этих удобных мини-мотоциклах.       Чонгук заводит его, Тэхён садится сзади, обнимая узкую, но крепкую талию, и они выезжают на пыльную дорогу, ведущую в ближайший городок.       Ветер ерошит их волосы, Ким жмётся щекой к крепкому, напряжённому от сосредоточенности телу, прикрывая глаза. Ему по-человечески хорошо.       Они едут стремительно, быстро, рассекая дорогу тихим рёвом и приятной теплотой мотора. Мопед приятно дрожит под их бёдрами, увозя в новое приключение.       Рынок встречает их какофонией звуков, запахов и красок. Воздух гудит от голосов торговцев и туристов, смеха, музыки из динамиков. Пахнет жареным чесноком, лемонграссом, спелыми фруктами и благовониями.       Они идут, держась за руки и не боясь ничего. Таиланд — свобода.       Тэхён замечает, как Чонгук, вместо того чтобы напрячься в толпе, просто наблюдает — с интересом, а не с опаской. Его глаза скользят по прилавкам со специями, связкам экзотических фруктов, стопкам шёлковых тканей, а пальцы крепче, но без боли, держат его за руку.       — Смотри! — Тэхён тянет его к лотку, где продают вырезанные из кокоса фигурки слонов. — Для коллекции.       Недавно они начали собирать странную коллекцию слонов из разных мест — маленьких, из разных материалов. Этот слоник первый и, как они надеются, не последний из-за границы.       Они выбирают одного — маленького, из тёмного дерева, с особенно выразительными глазами. Продавец, пожилая тайка с добрым лицом, улыбается им, видя их сплетённые пальцы.       — You are a very beautiful couple, — говорит она с лёгким акцентом. — Have a good rest!       Тэхён и Чонгук немного краснеют, но, вопреки всему, жмутся ближе друг к другу, мажутся щеками, как котята, и улыбаются по-детски, откровенно.       Они благодарят её и идут дальше. Это простое принятие, отсутствие любопытных или осуждающих взглядов, кажется таким естественным, таким лёгким. Здесь они — просто двое влюблённых. Ни больше, ни меньше.       Нет давления порой слишком консервативного Сеула, где куда труднее принимают таких, как они, могут обернуться и окинуть взглядом, полным презрения, корейцы помоложе могут что-то проворчать и реже выкрикнуть, осуждая за простую любовь.       Человек имеет право любить.       Люди имеют право быть счастливыми. Это их счастье не вредит никому во вселенной. Любовь не может быть порочна, когда речь о реальных чувствах. Не важно, любишь ты мужчину или женщину, ты любишь, ты считаешь его своей семьёй и избранным. Это не должно быть осуждено.       Истинное счастье человека — его личное дело.       Они замирают у ларька с едой, разглядывая незнакомые и новые блюда. Еда пестрит перед глазами, хочется распробовать всё, но при этом боязно за желудок, вдруг тот не откликнется такой понимающей радостью на новые блюда.       К ним подходит молодая девушка в яркой шёлковой рубашке и короткой джинсовой юбке, едва прикрывающей её ягодицы, с ухоженными руками, волосами и мудрыми глазами.       — Пробуете впервые? — спрашивает она низким голосом на чистом корейском, с лёгким акцентом.       Тэхён и Чонгук переглядываются, удивлённые.       — Вы… откуда знаете корейский? — спрашивает Тэхён.       Девушка хитро улыбается.       — Жила в Сеуле десять лет, работала там художником по костюмам. Меня зовут Дарика, но там меня звали немного иначе… Канин. — она протягивает руку, и они пожимают её. — Вижу по вам — не просто туристы. Ищете здесь свободы и счастья?       «Канин… это мужское имя», — мелькает в голове Тэхёна, но он не успевает ничего сказать.       Они синхронно кивают, не произнося ни слова. Чонгук — потому что всё ещё неразговорчив, это черта характера, а не страх прошлого. Тэхён — потому что пытается сложить в голове пазл.       — Вы не прогадали со страной, — улыбается лисицей. — Таиланд — лучшее место для свободных людей.       Её взгляд останавливается на их сплетённых пальцах, потом переходит к татуировке за ухом Тэхёна, к спокойным, внимательным глазам Чонгука.       — Нашли, — наконец подаёт голос Чонгук.       Дарика-Канин кивает, как будто понимает всё без лишних слов.       — Тогда вам нужно попробовать кхао сой — суп из кокосового молока с лапшой. Он сложный, с разными слоями вкуса, но в основе — сладость и тепло. Пойдёмте, моя знакомая готовит лучший в городе.       Они поддаются свободе, приятному настроению и желанию выдохнуть, поэтому идут за ней по узкой улочке, где запах специй смешивается с влажным тропическим воздухом.       Тэхён всё ещё утопает в мыслях, следя за девушкой. Чонгук не трогает его, даёт поразмыслить, время от времени оглядывая и улыбаясь. Красивый.       — Безумие, идём по тёмному переулку за незнакомкой, — со смешком выдыхает Чон.       — Ага… — всё, что может сказать Тэхён.       Дарика шагает легко, её каблучки чётко отстукивают по асфальту, а шёлковая рубашка развевается, обнажая татуировку на пояснице над юбкой — сложный орнамент, напоминающий то ли крылья, то ли пламя.       — Здесь.       Она указывает на небольшую закусочную без вывески, где за столами уже сидят несколько человек, в основном местные.       Они садятся, и через мгновение перед ними появляются три миски с золотистым супом, увенчанным хрустящей лапшой. Аромат вызывает у Тэхёна немедленное слюноотделение. Чонгук изучает блюдо с привычной аналитической внимательностью, прежде чем взять ложку.       — Расскажите, — говорит Дарика, непринуждённо откидываясь на спинку пластикового стула. — Что привело вас сюда? Обычно корейцы едут в Паттайю или на Пхукет. Чиангмай — для тех, кто хочет спрятаться и для спокойствия.       Тэхён обменивается взглядом с Чонгуком. Тот едва заметно кивает, давая разрешение и согласие. Он не против поделиться их историей.       — Мы ищем покоя и отдыха, — говорит Тэхён.       Он осторожно пробует суп, и вкус взрывается у него во рту — кокосовая нежность, острота карри, кислинка лайма. Так необычно, странно, но приятно и ново.       — И воздуха, которым можно дышать, не оглядываясь.       Дарика понимающе улыбается.       — Знакомое чувство. Я ведь тоже когда-то искала воздух, только мой был… другим. В Сеуле я задыхалась в своём же теле, каждый день примеряла костюмы, которые никогда не станут твоей кожей, — делает глоток своего сока, её глаза смотрят куда-то в прошлое. — Здесь же… я могу быть тем, кем родилась без объяснений, без оправданий.       Она кажется счастливой, но мудрой и спокойной. В её жестах нет пошлости или распущенности, лишь приятная лёгкость и ловкость.       Чонгук внимательно слушает, его взгляд задерживается на её ухоженных, но с жилками, выдавшими годы физического труда, руках.       — Трудно было? — неожиданно спрашивает он, не задавая главного вопроса напрямую, чтобы не быть совсем бестактным.       Его голос звучит тихо, но ясно.       Дарика поворачивается к нему, и в её глазах нет ни капли обиды — только глубокий, нажитый годами ум.       — Сначала — ужасно. Оставить карьеру, друзей, язык, всё родное с детства… Но разве был выбор? Остаться и медленно умирать в чужой шкуре или улететь и научиться дышать заново? — Дарика пожимает плечами. — Выбрала дыхание.       Тэхён чувствует, как эти слова отзываются в нём. Он не ошибся. Дарика, раньше Канин, совершила переход. Для Таиланда это вовсе неудивительно, но для человека звучит поразительно и сложно.       Он смотрит на Чонгука, который медленно ест суп, и видит в его глазах то же узнавание — не той же боли, но той же тяжести выбора, той же цены, которую платишь за право быть собой.       — А ваши близкие? — робко спрашивает Тэхён.       Дарика улыбается, но в этой улыбке — грусть.       — Мама звонит раз в месяц, называет меня «сынок», но я не поправляю, потому что для неё я навсегда останусь её мальчиком. И это… нормально, ведь у каждого своя правда. Моя — здесь.       Она обводит рукой вокруг себя, указывая на шумную улицу, пальмы, улыбающихся людей.       — Здесь меня видят. Понимаете? Не сквозь призму ожиданий, а просто… женщину, такая, какая она есть.       Чонгук откладывает ложку. Его лицо, обычно такое замкнутое, сейчас выражает редкую, почти болезненную открытость. Он искренне проникся. Не самой темой переходов и смены пола, а тем, насколько человек научился выбирать себя, но не в эгоизме, а в существовании и выживании, таком необходимом. Иногда каждому нужно просто указать пальцем на одно единственное «я».       — А страх… он прошёл? — спрашивает Чон.       — Нет, — честно отвечает Дарика. — Он просто стал тише, идёт каким-то фоном на шуме. Иногда, когда вижу группу корейских туристов, сердце замирает. Старая привычка прятаться осталась, но потом вспоминаю, что уже не там, а здесь. Меня не имеют права тронуть или осудить за мою суть, какой бы она ни была. Я — это я. Просто живу в удовольствии, завела много друзей и работаю здесь официанткой, иногда выкладываю что-то в сеть, может, для кого-то это эгоизм, но я не думаю так.       Они доедают суп в задумчивом, но приятном и тёплом вечернем молчании. Тэхён чувствует, как в нём что-то сдвигается.       Он смотрит на Дарику — на её уверенность, на её шрамы, скрытые под слоем макияжа и шёлка, на её спокойствие, которое было получено за дорогую, безумно высокую и рискованную цену.       — Спасибо, — вдруг говорит Чонгук, — за суп и важные слова.       Дарика кивает, её глаза становятся тёплыми огоньками. Ей искренне приятно и хорошо.       — Вам не нужно благодарить. Просто… будьте счастливы всеми способами, какие только сможете найти. Мир, он же большой, в нём есть место для всех нас, даже для тех, кого не понимают там, откуда они пришли. Будь это Таиланд, Америка или Северный полюс.       — А Вы счастливы? — неожиданно спрашивает Тэхён.       Дарика задумывается, попивая воду из кружки — из-за работы, видимо, у неё здесь есть своя.       — Счастье — это не место, — говорит она наконец, — не человек. Это состояние, когда ты перестаёшь бороться с собой и принимаешь, кто ты есть, находишь место в мире, где это «ты» может дышать. Похоже, вы своё место нашли, даже если это на время.       Она ласково улыбается, искренне умиляясь паре.       Чонгук молча слушает, на миг погружаясь в привычную задумчивость. Он кладёт свою руку на тёплое, твёрдое колено Тэхёна, перебирает гладкую кожу пальцами, порой царапает ноготками.       Когда они прощаются с Дарикой и уходят, солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Тэхён берёт Чонгука за руку, и их пальцы сплетаются в единый замок.       — Она… сильная, — наконец говорит Тэхён.       — Да, — соглашается Чонгук, — смогла улететь от всей своей жизни, чтобы стать собой.       В его голосе звучит не зависть, а уважение к Дарике. Внутри сквозит едва робкое осознание: если она смогла пересечь океан, чтобы найти свой воздух… то, может, и ему не обязательно вечно оставаться в своей ледяной крепости? Может, и для него где-то есть место, где его увидят не обязательно Севером или Чонгуком, а обычным человеком, который любит и хочет быть любимым.       — И ты очень сильный у меня.       — Я бы не был силён, если бы в моём сердце не расцвёл один прекрасный Георгин, — шепчет Чонгук и бережно клюёт его в лоб губами.       Они идут по вечерним улицам, и тёплый тайский ветерок обнимает их, как обещание того, что где-то в этом большом мире для них тоже найдётся место у стола, где можно будет просто быть без пряток и объяснений. Они смогут дышать полной грудью. В Корее они тоже дышат, но порой жадными и пугливыми рывками.

𞥊 ✦

      Когда небо начинает уходить из сумерек в ночь, они на мопеде направляются на холм, откуда открывается прекраснейший вид на залив. На холме уже собираются люди: и местные, и туристы.       Внезапно в небе вспыхивает первый фейерверк — ослепительный золотой фонтан, рассыпающийся над тёмной водой, взрывает ночь. Потом ещё, и ещё: радужные шары, серебряные ивы, трещащие звёзды. Салют в честь какого-то местного праздника.       Тэхён стоит, запрокинув голову, его лицо озарено вспышками и детской улыбкой безмерной радости. Чонгук стоит сзади, обняв его за талию и поглаживая впалый животик поверх футболки, подбородок покоится на плече Кима.       Чонгук не смотрит на салют, а глядит на лицо Тэхёна, освещённое отблесками, видит в его глазах восторг, мир, любовь. И это зрелище для него прекраснее любого фейерверка.       — Ты мой самый красивый салют, — шепчет ему на ухо, и его слова тонут в грохоте разрывов.       Тэхён оборачивается, целует его — быстро, счастливо, пахнущего дымом и счастьем.       Чонгук ловко обвивает его талию, не торопясь смокает губы, отдающие лаймом, и массирует поясницу нежно-нежно, гуляя подушечками пальцев. Тэхён зарывается пальцами в длинные волосы на затылке, сжимает, оттягивает, немного накручивает на кулак, насколько позволяет длина.       За год Чонгук не разлюбил это, наоборот, полюбил в разы сильнее и иногда сам приходит, подставляется, прося помассировать ему голову. Тэхён знает значение этих просьб и всегда оттягивает ему прядки, царапает кожу затылка и довольствуется своей небольшой властью над этим мужчиной.       На самом деле, власть огромна. Чонгук давно повержен Тэхёном.       Над их головами небо разрывается трещинками фейерверков, озаряется светом огней, а они сплетаются в одно целое, представляя себя миру.       — Север… — выдыхает старший.       — Гуки, — исправляет, немного смущаясь и прижимаясь лбом к чужому.       — Гуки, — от этого исправления дрожь по телу Тэхёна. Чонгук так много работал над собой всё это время. Сложно представить путь от «Я Север» до этого робкого «Гуки». — Ты — моя свобода.       — А ты — мой катарсис, мой Георгин и моя самая огромная любовь. Такой красивый, открытый, честный и очаровательный мальчик. Не могу подумать, что весь мой мир умещается в одном человеке. Моя семья.       Они смущаются друг друга, облегчённо смеются и опускаются на траву, задирая головы. Чонгук устраивается щекой на родном плече и попеременно любуется Тэхёном и салютом.       Обратно они едут уже тёмной ночной дорогой. Воздух тёплый, напоенный ароматами ночных цветов.       Тэхён снова обнимает Чонгука сзади, прижимаясь щекой к его спине. Дорога извивается между спящими полями и тёмными силуэтами пальм. Иногда они проезжают мимо освещённых храмов, где горят золотом статуи Будды.       — Я хочу запомнить этот день навсегда, — твердит Тэхён в крепкую спину, его голос едва слышен из-за шума мотора и порывов ветра.       — Мы запомним, — отвечает Чонгук, не оборачиваясь, но одна его рука ложится поверх рук Тэхёна на его животе, — каждый наш день, ведь мне даришь их ты.       Когда они возвращаются на виллу, море уже чёрное, усыпанное отражениями звёзд. Они сидят на веранде, едят мангостины, выковыривая сладкие белые дольки, и молчат.       Это молчание, как и всё в этот день, — не пустое и не тяжёлое. Оно наполнено морем, салютом, вкусом тайской еды, мудрыми словами незнакомки и абсолютной, непоколебимой уверенностью в том, что они находятся именно там, где должны быть вместе — на своём месте под этим огромным тропическим небом.       Под небом, которое бережёт их счастье большими, тёплыми ладонями спокойствия.