Эффект бабочки для самоубийц

Нет никакого секрета жизни

просто продолжай идти.

Нет никакого секрета смерти

просто продолжай лететь.

Тишина после боя — особенная. Это не отсутствие звука, а его выворачивание наизнанку. Ещё секунду назад всё было: рёв моторов, звон арматуры, хриплые крики, мат, смешавшийся с хрустом и стонами. А сейчас ничего. Кроме хриплого, прерывистого звука моего собственного дыхания. Вернее, того, что от него осталось. Кровь медленно стекает с моей куртки на бетон. Мне не нравилась форма Вальхалл, умирать в ней было отстойно. Я сидел напротив собственного тела. Вернее, оно лежало, раскинувшись в луже крови. Поза нелепая, будто манекена сбросили с крыши. Умирать было не так круто, как я думал. В кино это выглядело эффектно: медленный закат, прощальные слова, слёзы благодарности. Здесь же была лишь голая, уродливая физиология. Запах меди и железа, исходящий от меня же. Мерзкая влажность раны, холод, ползущий от кончиков пальцев к центру, к самому нутру. Никакой романтики. Одна лишь биология, сдающая свои позиции. Тело отказывает кусками. Дышать больно. И холодно. Очень холодно. А главное, я даже не знаю, зачем я это сделал. Да, мое действие приведет к последствиям, я прекрасно это знал. Всё — ради Тoсвы. Но… Стоило ли оно того? Глядя на своё тело — на эту бледную, искажённую маску, на которой застыла гримаса, не похожая ни на героизм, ни на покой, — я вижу не воина. Не мученика. Я вижу дурака. Я был разменной монетой в игре, правил которой я уже не узнаю. Я отдал свою жизнь, свою честь, свое будущее, свою душу — ради идеи, которая, возможно, уже умерла до меня. Я смотрел на себя истекающего кровью. Отвратительно. Вонь пыли, бензина и медного душка крови. Мне захотелось уйти, но куда? Эта заброшенная пустошь вдруг стала краем света. За ее пределами — город, жизнь, а здесь только мы и наша глупая, мальчишеская война. Куда вообще уходят мертвые? Не было ни света в конце туннеля, ни ангелов спустившихся с небес. Я не хотел больше смотреть на себя. На эту бледную, восковую маску, на полуоткрытый рот, из которого сочилась алая нить. И ещё больше я не хотел смотреть на Чифую. Его лицо было серым от шока, будто кто-то выжег из него все краски. Все его дерзкие ухмылки, вся его нарочитая крутость, всё испарилось. Остался только голый, детский ужас. И слёзы. Они текли по его щекам бессознательно, беззвучно, оставляя блестящие дорожки на застывшей маске шока. Он смотрел на меня не как на героя. Не с восхищением, не с благодарностью за жертву. Он смотрел на меня как на призрака. Как на что-то сломанное, не подлежащее починке. Как на страшную ошибку, которую уже не исправить. И в его глазах я прочитал всё, чего так боялся. Не «он умер за Тосву», а «я его не уберёг». Не «какой подвиг», а «зачем?». Не легенду, а пустоту. Он плакал. И каждый его вздрагивающий вздох был гвоздём в крышку моего гроба. Я хотел стать для него другом, стать тем, на кого можно равняться. А стал лишь причиной его боли. Я хотел, чтобы он запомнил меня гордым и сильным, а он навсегда запомнит меня холодным и мёртвым грузом на своих руках. Но больше всего я не мог смотреть на Кадзутору, которому придется отсидеть теперь десять лет. Тора... Он был как чума. Да. Это самое точное определение. Не метафорически, а буквально. Не стихийное бедствие вроде урагана, который приходит и уходит. А именно болезнь. Медленная, неизлечимая и мучительная. Он вошел в мою жизнь не как катастрофа, а как легкий кашель на заднем плане. Сначала это было просто присутствие. Легкая лихорадка интереса. Потом — навязчивые мысли. Я ловил себя на том, что постоянно о нем думаю, анализирую его слова, жду следующей встречи. Это был инкубационный период. А потом болезнь показала свое лицо. Я был заражен. Его цинизм, его боль, его особое, испорченное видение мира — все это стало моим. Я смотрел на привычные вещи его глазами и видел ту же пустоту, тот же обман. Он не просто изменил мое мировоззрение — он переписал мой код. Я стал носителем его вируса. Он был заразен. И я был его нулевым пациентом. Как чума, он не просто убивал — он трансформировал. Он уничтожал во мне слабого, наивного, удобного человека, оставляя после себя лишь сырое мясо, нервы и обострённое до боли восприятие. Это была агония. Но в этой агонии я впервые чувствовал себя по-настоящему живым. Лихорадка выжигала все лишнее. И как с любой настоящей чумой, от него не было лекарства. Можно было только болеть. Можно было пытаться лечить симптомы — отдалиться, найти других людей, убедить себя, что все в порядке. Но это была ложь. Болезнь оставалась в крови, в костном мозге, в спинномозговой жидкости. Она ждала своего часа. Он был моей чумой. И я был готов сгореть от нее, потому что альтернатива — вернуться к прежней, здоровой и невыносимо пресной жизни — была куда страшнее. Лучше умереть от Казуторы, чем жить без него. Мы с ним существовали в одном и том же экзистенциальном аду, только вели себя там по-разному. Наши встречи были как сеансы в группе поддержки для больных раком. Мы не говорили о погоде. Мы сидели где-нибудь на крыше или на заброшенной стройке, и он выворачивал наружу свою душу, а я — свою. Мы соревновались не в том, кто круче, а в том, кто более опустошен. Он был единственным человеком, который мог прийти на тот же вымышленный групповой секс, на ту же вымышленную духовную оргию опустошения. Если бы он не существовал, мне пришлось бы его выдумать. Когда Казутора был рядом, я чувствовал, что мне не страшен весь мир, потому что он и был этим миром — сырым, неприукрашенным и опасным. Он был местом, где я мог умереть, чтобы наконец-то почувствовать себя живым. И вот он. Главный итог. Тот, о котором я не думал, потому что был слишком занят спасением. Слишком ослеплен своей собственной идеей искупления. Кадзутора — наш. Он был точкой схождения, тем, что осталось общим у всех нас, даже когда все развалилось. Его надо было вернуть. Не для себя. Для... целостности картины. Для того, чтобы хоть что-то в этом аду имело смысл. Его надо было помирить с Майки. Восстановить сломанную ось мира. Но я все просчитал неверно. Его первый удар — это был испуг. Чистый, животный, детский испуг загнанного в угол зверя. Он хотел убивать, но не меня. А мой ответ... мой ответ был не самообороной. Не местью. Это был приговор. И себе, и ему. Мой нож в моём теле. Последний, единственно честный аргумент в нашем споре. Доказательство, которое нельзя оспорить. Смотрите, вот он, я, умираю от своей же руки, чтобы вы все наконец поняли. Но на земле — его отпечатки. Его клинок, упавший в лужу моей крови. Следы нашей борьбы, которые кричат о нападении, а не о жертве. Кто поверит в самоубийство в разборке? Никто. В нашем мире так не бывает. Здесь либо ты убиваешь, либо тебя убивают. Третьего не дано. Он станет козлом отпущения. Убьют свои же за стукачество, потому что мое «самоубийство» будет выглядеть как ликвидация свидетеля, которую он не успел довести до конца. Или сгноят в тюрьме, в камере, где он сойдет с ума от тишины и чувства вины. И я это ему подписал. Своим «подвигом». Своим великим жестом самопожертвования, который на поверку оказался самой изощренной, самой трусливой местью. Я не просто отнял у него друга. Я отнял у него имя, честь, будущее. Я обрек его на смерть при жизни, сам ускользнув в небытие. Я хотел его спасти, а вместо этого поставил на нем жирный, нестираемый крест. И теперь лежу здесь, истекая кровью, и понимаю, что мое последнее и самое страшное преступление — не в том, что я забрал свою жизнь. А в том, что я уничтожил его. И я даже не мог представить, что будет с мамой. Она знала про Тосву. Не всё, конечно, но догадывалась. Видела синяки, слышала мои ночные уходы. И всегда, всегда была против. Её голос, обычно такой мягкий, становился жёстким и колючим: «Кончай с этим, Кейске». А я, унаследовав её же упрямство, лишь отмахивался. Закатывал глаза. «Отстань, мам, всё под контролем. Ты ничего не понимаешь». Я был уверен, что вижу дальше, что знаю жизнь лучше этой женщины. Я никогда не воспринимал её слова всерьёз. Они казались мне фоном, назойливым шумом, который надо переждать. Но сейчас... сейчас она будет ждать. Она поставит на стол два прибора, как всегда. Её рука на секунду замрёт над второй тарелкой, и она вздохнёт, но всё равно поставит. Она будет слушать шаги на лестнице, прислушиваясь к ритму, выучив мою походку наизусть. Она будет смотреть в окно, вглядываясь в сумерки, ища знакомый силуэт в толпе. А потом зазвонит телефон. Незнакомый голос, официальный, безразличный, спросит: «Кейске Баджи, ваш сын?» И она на секунду облегчённо выдохнет. Подумает, что я снова что-то натворил. Попал в медвытрезвитель, подрался, разбил витрину. Её сердце сожмётся от привычной усталой тревоги. Она будет готова ругаться, кричать, плакать от бессилия. Она будет готова снова тащить меня из участка, проклиная тот день, когда я родился. «Да, — скажет она, и в голосе уже будет раздражение, — что он натворил на этот раз?» Да, мама. Натворил. И тебе это не понравится. Потом будет пауза. И голос на том конце провода скажет то, от чего её мир, её тихая, честная жизнь, построенная на труде и простых правилах, рассыплется в пыль. В одно мгновение. Её упрямый сын, ради которого она стирала вещи в пятнах крови, которого отчитывала и за которого молилась, не просто попал в неприятности. Его больше нет. И последнее, что он сделал, — это воткнул нож в себя на каком-то грязном пустыре. Вся её любовь, все её страхи, все её надежды — всё будет растоптано грязными ботинками моего «геройства». Я не стал героем. Я стал причиной, по которой моя мать будет слушать в трубку самое страшное известие в её жизни. И после этого будет ставить на стол одну единственную тарелку. В тишине, которую я обрёк на неё своим последним, самым глупым поступком. — Вставай! — вдруг я крикнул на себя. Шёпотом, полным такой ненависти и отчаяния, что, казалось, они одни могут поднять тело. Вставай, тварь! Скажи им! Скажи, что это я! Сними с него это! Но я не вставал. А вдали, за воротами завода, уже нарастал вой сирен. Синий свет заплясал на стенах, превращая нашу драму в полицейский протокол. И я понял, что моя смерть — это не конец. Это только начало долгого, мучительного падения для всех, кого я якобы любил. Тишина снова обрушилась, но теперь её резал мой собственный, никем не слышимый рёв. Я начал трясти себя за плечи, но руки проходили насквозь, будто сквозь дым. Не было ни сопротивления плоти, ни её тепла. Только леденящая пустота. — Вставай! Ну же! — мой голос звучал хрипло и безнадёжно, затерянный в пространстве, что не принадлежало ни миру живых, ни мёртвых. Я пытался залезть обратно. Впихнуть себя, своё сознание, обратно в эту разбитую оболочку. Я бился о неё, как бабочка о стекло, но двери были наглухо заперты. Изнутри. — Я не подумал! Это было не обдуманно! — начал кричать я на себя, на того бездумного идиота, каким был всего полчаса назад. — Это была глупая, минутная вспышка! Я не хотел этого конца! Я видел, как все уходят. Ребята из Тосвы, бледные, испуганные, бросая на моё тело украдкой, полные ужаса взгляды. Они уносили ноги, растворяясь в темноте, оставляя за собой только тишину и запах страха. Все кроме Кадзуторы. Видел, как он медленно, будто на сломанных ногах, подходит и садится на корточки возле меня. Его рука дрогнула, но так и не коснулась моего плеча, повисла в воздухе. — Нет! — закричал я ему, пытаясь встать между ним и моим телом. — Уходи! Беги! Не оставайся здесь! Но он не слышал. Он начал плакать. Тихие, безутешные рыдания, от которых сжималось бы сердце, будь оно ещё живо. И он что-то шептал. — Нет! — снова закричал я, уже почти безумный от собственного бессилия. — Это не твоя вина! Слышишь? Это я! Это всё я! Но мои крики ничего не меняли. Абсолютно ничего. Они были пустыми звуками в вакууме. Я мог лишь наблюдать, как жизнь Кадзуторы катится под откос, и был тем, кто толкнул её первым. — Раньше надо было думать об этом, — раздался спокойный, глубокий голос за спиной. Я резко обернулся. Позади меня стоял мужчина. Высокий, статный, в безупречно сидящем тёмном костюме. Лицо его было спокойным, почти отстранённым, а глаза… глаза были цвета тёмного кофе, бездонные и видевшие всё. — Кто вы? — выдохнул я, отступая на шаг. Он слегка склонил голову. —Смерть. Я уставился на него, мозг отказывался складывать образ в единое целое. —Но вы не похожи. Лёгкая, почти незримая улыбка тронула уголки его губ. —А часто ты виделся со смертью? Я замолчал. Он был прав. Я ожидал скелет в чёрном балахоне с косой. А передо мной стоял… джентльмен. Холодный, невозмутимый и бесконечно уставший. Он шагнул вперёд, его взгляд скользнул по моему телу, по рыдающему Кадзуторе. — Знаешь, это классика. Так всегда и бывает. — начал мужчина. — Каждый из нас на своем веку думает, что его ситуация — особенная. Что его боль уникальна, а поступки перевернут мир. Или хоть что-то в нем исправят. Он сел на корточки напротив Казуторы и моего тела. — Мы все строим свои планы, носимся со своими идеями о справедливости, долге, жертве. Кажется, что от одного твоего шага всё изменится. А потом оказываешься вот здесь. И понимаешь простую вещь: все мы ходим по одним и тем же кругам. Просто дороги немного разные. Я слушал его и не перебивал. Мне было нечего сказать. — И видишь, что твой великий, судьбоносный поступок — это всего лишь один из бесчисленных вариантов, который уже много раз до тебя прожили и пережили. Особая-то боль оказывается самой что ни на есть обычной. Просто человеческой. — Я не хотел! — снова вырвалось у меня. — Я не подумал о последствиях! — Это я уже понял, — он достал из внутреннего кармана пиджака тонкие, почти невесомые песочные часы. Верхняя колба была почти пуста. Песок медленно, но неумолимо перетекал вниз. — Но время на раздумья, увы, вышло. — Вы заберете меня? — спросил я, и голос мой прозвучал как эхо в пустоте. Кофейные глаза смотрели на меня без осуждения, но и без жалости. — Я не могу. — Что? Почему? — отчаяние снова сжало горло, хотя никакого горла уже не было. — Ты не хочешь. Я замер. Он был прав. Я цеплялся за каждый обрывок памяти, за каждый звук этого мира — за плач Торы, за шорох ветра в траве, за холод бетона под призрачными ступнями. Я не хотел уходить в неизвестность, которую он олицетворял. Но разве это что-то меняло? Разве мое желание могло остановить неумолимый закон? — Вы вернете меня к жизни? — с надеждой, тонкой и хрупкой, как паутина, спросил я. Его губы снова тронула та же усталая улыбка. —Я и этого сделать не могу. Я — Смерть, а не Жизнь. Я — конец пути, а не его начало. Я прихожу, когда все двери уже закрыты. Я стоял и смотрел на него. Во всем этом не было никакого смысла. Ни в моей ярости, ни в моем отчаянии, ни в этой тихой, безмолвной драме, разворачивающейся под холодными звездами. Всё было напрасно. Всё — глупая, бессмысленная ошибка. — Ты должен смириться, — его голос был тихим, но он пронизывал всё моё существо, как лезвие. — С чем? — прошептал я, уже зная ответ. Он сделал шаг вперед. Его взгляд был бездонным, и в нем отражалось всё: и мое тело на земле, и плачущий друг, и уходящие тени былых товарищей, и одинокое окно моей матери в далеком доме, где ещё не знали, что сердце её разорвано навсегда. — С тем, что ты умер. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. В них не было злобы. Не было торжества. Была лишь простая, неоспоримая истина. Борьба окончена. Спорить было не с кем и не о чем. Пришло время просто... принять. Всё во мне кричало, сопротивлялось, отказывалось верить. Я не мог принять это. Не мог смириться. Вой сирен нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Я видел, как на поле врываются полицейские машины, выхватывая из темноты прожекторами островки утоптанной травы и... нас. Меня — неподвижное тело. И его — Казутору, всё так же сидящего рядом, будто вкопанного в землю. — Нет, нет, нет... — зашептал я, отступая, хотя отступать было некуда. — Забери меня отсюда! — уже крикнул я мужчине, делая шаг в его сторону. Я не хотел этого видеть. Не хотел смотреть, как на Кадзутору наденут наручники. Не хотел видеть его взгляд — пустой, раздавленный, полный осознания той бездны, в которую он падает. Снова. Это была моя вина, вся, от первого до последнего удара, и я не хотел принимать и это. Я не мог вынести тяжести этого груза. Я обещал ему всегда быть рядом. Всегда прикрывать спину. Всегда вытаскивать из дерьма. И что я сделал? Умер. Сам, добровольно, обмазал его своей кровью и бросил одного на растерзание системе. Я был самыма настоящим предателем. Но мужчина, Смерть, лишь посмотрел на меня своими бездонными кофейными глазами. В них не было ни гнева, ни сочувствия — лишь тихое, непреложное знание. Знание, что некоторые раны не заживают, а некоторые ошибки не исправляются. Он развернулся и пошёл. Спокойной, мерной поступью, уходя с поля, прочь от сирен, от слёз, от моей липкой, невыносимой вины. — Нет, прошу! — я кричал ему вслед, мои слова терялись в полицейском хаосе. — Вернись! Но он не обернулся. Он просто растворился. Не как туман, а именно как кофейные зёрна в горячей воде — его тёмный силуэт дрогнул, распался на сотни крошечных частиц и исчез, оставив после себя лишь горькое послевкусие осознания. А позади уже слышался резкий, официальный голос: «...имеете право хранить молчание...». И щелчок наручников на запястьях моего лучшего друга прозвучал громче любого выстрела.