Договоренность

      Глебу даже к гадалке ходить не надо, чтобы понять: Серафим вот вообще не рад его видеть. Возможно, не только прямо сейчас, а теперь вообще уже никогда: ещё и недели не прошло, как они расстались, громко и плохо, наговорив напоследок много грязного и мерзкого друг другу. И вот Глеб снова тут: и снова нуждается в помощи.       Мда, есть вещи, которые никогда не меняются.       Серафим плечом подпирает дверной косяк, смотрит сверху вниз, и Глеб правда ощущает себя под этим взглядом маленьким и ничтожным, хоть разница в росте у них не такая уж и большая по факту.       — Ну, и? — спрашивает, наконец, Серафим.       Глеб не знает, что на это ответить: поэтому просто молчит, растирая плитку парадной носком кроссовка.       — Мне… бля, Сим, мне бы…       — Сколько?       Глеб поднимает голову. Серафим его с полуслова понимает, но это от чего-то не радует, словно бы и не ждёт от него Сидорин ничего, кроме извечного «займи до конца месяца». От этого тошно немного, но Глеб ведь за этим сюда и пришел, так что ломаться?       — Двести.       Серафим качает головой, свистит почти издевательски.       — Тысяч?       — Тысяч. До конца недели.       На улице утром уже пятница была.       — И от меня чего ты хочешь? Чтобы я тебе мило улыбнулся и всю сумму перевел чисто за глаза красивые? Глеб, я их, блять, не печатаю, так-то.       Глеб закусывает губу. Он, сука, знает, что Серафим деньги не штампует, но знает также, насколько Сидорин обеспеченный, и о состоянии его счетов знает тоже: эти деньги у Серафима есть, а значит нужно просто сделать так, чтобы Сидорин пожелал их отдать.       Глеб тянет милую улыбку.       — Может, ну, впустишь хотя бы? Поговорим. Неужели не скучал даже?       Глеб без приглашения шагает вперёд, кончиками пальцев касается предплечья Серафима, вот так, нагло и без спроса. Сидорин только морщится в ответ, убирая руку. Но внутрь пропускает, и на том спасибо. С остальным Глеб как-нибудь разберется.       Ничего за дни отсутствия Викторова не изменилось: те же стены, та же мебель, та же кухня. Глеб занимает привычное место в углу за столом, забирается с ногами на стул, смотрит на Серафима выжидательно, пока думает, что может предложить и как лучше деньги поклянчить.       Думать не приходится, Серафим сам предлагает, откладывая смартфон в сторону:       — Давай так: ты сделаешь для меня… кое-что. А я тебе деньги. Идет?       Глеб кивает охотно и с полной готовностью, даже не слушая, в чем именно его задача заключается. Серафим и не спешит пояснять; просто улыбается кисло, добавляет, смотря как-то не по-хорошему:       — Делаешь всё, что скажут до конца дня. Один отказ — машешь деньгам рукой и ищешь в другом месте. Договорились?       Глеб кивает, конечно же, он кивает: знает, что Серафим ничего плохого ему не сделает, это же Сим — у них вон, любовь до гроба была; так что вряд ли он что-то страшное попросит. А до конца дня продержаться вообще хуйня, считай, когда на другой чаше весов ожидают отбитые почки и возможное путешествие в багажнике в лес.       — Вот и хорошо. Поднимайся и пойдем.       Серафим встаёт, Глеб тянется за ним в спальню. Непроизвольно от осознания краснеют кончики ушей: дожил, Глеб, тебя за деньги, походу, ебать будут. Хорошо хоть Серафим: пусть бывший, но хотя бы парень, не совсем по-шлюшьи получается.       Глеб-то не шлюха. Просто в казик проигрывает часто.       — На живот, — командует Серафим, и Глеб послушно падает на кровать.       Млеет от того, как властно Серафим в одно движение стягивает с него джинсы и белье; скучал по его касанием, что пиздец, хоть вслух признавать не хочется. Не с одной девкой никогда не бывало так хорошо, как с ним.       Вроде и так все понятно, но Глеб спрашивает все равно, уточняет:       — Ты меня просто выебать собрался?       Серафим хмыкает.       — Твоя задача лежать смирно, а не языком чесать.       Глеб морщится. Прозвучало как-то слишком грубо. Елозит по постели, пока Серафим не вздергивает за бедра, ставя на колени. Широкой ладонью давит шею, вынуждая уткнуться носом в простынь, подняв задницу одновременно с этим повыше; оставляет так. Глеб не жалуется; просто тихо-молча краснеет себе незаметно.       Серафим разводит в стороны ягодицы и сплевывает между. Глеб дёргается от неожиданности, за это получает так, что кожа на месте удара горит буквально. На попытки выматериться на Сидорина напоминают про долг; Глеб замолкает послушно — деньги ему, кроме как у Сидорина, взять и правда негде.       Ну, ладно, потерпит, думает Глеб.       Двумя пальцами Серафим загоняет слюну глубже, Глеб ойкает, пытается ссадиться тут же, уйти от прикосновений: слюна — хуевая смазка, после долгого перерыва два пальца сразу по костяшки ощущаются, как наказание адское. Мышцы жжёт неприятно, расслабиться не получается, а Серафим только глубже пихает, сильнее стискивая бедро, чтобы Глеб не рыпался особо.       Когда вынимает, Глеб выдыхает натурально. Косится из-за плеча на мрачное лицо Серафима; становится не по себе что-то. Глеб догадывается, что за прошлый раз и все сказанное на эмоциях Серафим отыграется на нем сегодня. Но ведь это же Сим — он же не сделает ничего плохого. У них же любовь была. Ну.       Серафим отходит от кровати, копается в ящиках: ищет смазку. Ну, уже хорошо, думается Глебу. Это же Серафим; они столько трахались за эти пару лет, что Глеб и так знает, что сможет спокойно его в себя принять без особых неудобств. Знает, что с ним хорошо; вот только возвращается Серафим не со всем со смазкой.       Точнее, не только лишь с ней.       Смазка у него в руках тоже есть, конечно, но ещё — здоровое чёрное нечто, по какой-то ошибке названное секс-игрушкой. Глеб как-то сам собой переворачивается на спину и предусмотрительно отползает подальше к изголовью кровати. Когда рот открывает, оказывается, что голос дрожит:       — Нет. Нет-нет-нет. Сим, мы это в меня запихивать точно не будем.       У елды в руках Серафима обхват едва ли не с кулак Глеба: эта поебень точно внутрь не войдёт, а если и войдёт, то Глеба травмирует наверняка. Если не физически, то ментально так точно. Откуда она у Сидорина, блять, вообще взялась?!       Серафим только жмёт плечами.       — Хорошо.       Вот так просто?       Они стоят с минуту и просто смотрят друг на друга.       — Я же не могу тебя заставить, котенок. Но и ты тоже не можешь заставить меня.       Серафим улыбается, но улыбка неприятная.       Глеб понимает, что деньги у него из рук прямо на глазах уплывают далеко-далеко за горизонт. Он пытается Серафима вразумить:       — Блять, оно не пропихнется. Сука, у меня очко не резиновое.       — Ну так мы попробуем просто. Если нет, то ладно.       Глеб ещё немного отползает назад.       — Сим, это же больно будет пиздец.       — Ну я осторожно. Я же не зверь тебя пытать: если правда не влезет, то оставим.       У Глеба сердце уже в висках стучит. Он неосознанно скрещивает ноги, сжимается весь, смотря неотрывно на орудие пыток в руках Серафима. Сжимает кулак, сравнивает: по объему и правда похоже сильно. Ну пиздец. За все время внутри Глеба ничего больше члена Серафима не побывало: даже если он пихал в себя игрушки, то точно не такие.       Живот неприятно сводит.       — Симочка… — снова тянет Глеб, но без толку.       Серафим отрезает равнодушно:       — Либо ты сейчас перестаешь ломаться, либо идёшь нахуй из этой квартиры, Глеб. У тебя три секунды.       — Блять, ладно! Ладно, хорошо. Ладно. — зло бросает Глеб.       Серафим кивает. Ждёт. Глеб не хотя возвращается в прежнюю коленно-локтевую позу. Ощущает, как рядом проминается матрас под весом Серафима, а затем холодную смазку на промежности. Сим льет, не жалея: сразу из тюбика. Смазывает пальцы потом до кучи и снова лезет двумя внутрь. От холода неприятно, и от отношения такого тоже. По смазке пальцы идут лучше: Серафим сразу попадает в простату, трахает буквально, и так хорошо вдруг становится, что Глеб даже забывает, к чему именно все это прилюдия.       Расслабляется.       Добавляется третий. Внутри Серафим растягивает, разводит пальцы, двигает ими резко, грубо, прямо как Глебу нравится; на четвертом только Викторов напрягается, вспоминая. Сжимается непроизвольно.       Серафим шлёпает по заднице. Больно. Глеб ерзает, мнет простыни под собой. Чувствует, как Сидорин пальцы вытаскивает; тут же прижимается ко входу скользкий от смазки силикон. Глеб сглатывает, а затем воет-всхлипывает, когда Серафим разом пропихивает внутрь четверть.       Останавливается, позволяя хотя бы привыкнуть, пока Глеб боится шевелиться как либо, даже дышать лишний раз. Елдак внутри больше пальцев, больше члена Серафима точно, а значит больше всего, что прежде в Глеба впихивалось: ему кажется, что это его предел, и что дальше оно войти просто не сможет, не разорвав его многострадальную задницу на двое.       Но Серафим так не думает: льет сверху больше смазки, пихает дальше, слегка прокручивая, словно это как-то поможет. Вытаскивает немного, чтобы вставить больше. Глеб всхлипывает под ним, повторяет, как заведённый, что может все же не надо, может он передумает, может Глеб что-нибудь ещё сделает. Горловой, например.       Ну, блять, он же хорошо сосет, в чем проблема??       Серафим его скулеж мимо ушей пропускает: когда внутри уже половина, Глеб затыкается, потому что сил говорить нет. Просто молча и тихо всхлипывает, крепко зажмурившись. Серафим свободной рукой ласково гладит по пояснице в попытке успокоить, потому что дальше дилдо не то чтобы идёт. Не помогает нихрена; через силу Серафим все же вводит орудие пыток до основания, и Глеб вздыхает шумно.       Шевелиться страшно. Каждое неловкое движение заставляет игрушку внутри смещаться, она большая, толстая, длинная; давит изнутри со всех сторон сразу и все, что хочется сейчас — вытащить ее срочно.       Серафим поглаживает вход, там, где теперь бугорком осталось основание, и Глеб снова скулит. А потом Серафим возиться с его спущенными штанами и бельем, натягивая их назад.       У Глеба внутри все холодеет.       — Ты… Бля, Сим, скажи-ка, что, ну, дальше?       Серафим наваливается со спины, прижимается близко, сквозь надетые снова джинсы сжимая стоящий член Глеба. Как он возбудился от этого пиздеца? Щеки краснеют невыносимо.       — А сейчас ты сползешь с этой кроватки, котенок, и мы пойдем посидим в хорошем заведении с одним моим хорошим другом.       Глеб сглатывает.       — Сим, бля, я с этой хуйней внутри не смогу.       — Вытащить? — услужливо спрашивает Серафим.       Глеб хочет кивнуть, потом вспоминает, что так не получит ничего за свои страдания. Поэтому машет головой отрицательно.       — Не… нет. Только дай привыкнуть немного.       Привыкнуть не выходит ни через минуту, ни через пять, ни когда приходится подняться все же и спуститься к парадной, сесть в такси. Джинсы у Глеба узкие, и чтобы хоть как-то скрыть все, что другим показывать Викторову не хотелось, приходиться увести у Серафима худак, достаточно длинный, чтобы закрыть и жопу, и выпирающий хуй, который все никак не падал, как назло.       Но уже и не стоял так крепко, отдать ему должное.       В такси Глеб ощущает на себе всю тяжесть и глубину своего положения и попадания в проблемы: дилдо как будто протыкает его насквозь, на каждой кочке, на каждом повороте оно удачно-неудачно смещается, позволяя ощутить степень наполненности. Глеб и раньше иногда выходил куда-то с Серафимом с пробкой в заднице, иногда подразнить, иногда соблазнить потрахаться где-нибудь в неположенном месте; но никогда содержимое внутри не было таким, что выкинуть из головы и забыть о нем не получалось ни на мгновение.       В баре усаживаются за столик молча. Глеб молчит показательно, почти в смертельной обиде, в надежде, что хотя бы тишина заставит Серафима задуматься над тем, что тот с ним творит; желательно ещё и одуматься, вытащить из него силиконовый хуй и вставить свой, пока Глеб ещё готов позволить. Но Серафим на провокацию не ведётся, просто также молчит в ответ.       Вот и сидят они в тишине, пока к столику не подходит серафимов «друг».       Незнакомец длинный, тощий, белобрысый. Волосы крашеные, сожжённые, торчат смешно торчком; Глеб вспоминает, что тоже когда-то в блонд красился, но ему не пошло совсем, и он забил на это дело. Этому же ублюдку как будто бы идет; он склоняется над Серафимом, мажет губами по щеке, пока Глеб глазами их пожирает. Сука, неделю, как расстались, а этот уебок уже с мужиками незнакомыми в десна лижется!       Пусть пока только в щеку поцеловались.       Незнакомец представляется Андреем, улыбается Глебу дружелюбно; Викторов в ответ даже не пытается изображать приветливость. Пусть сразу понимает, что ему тут не рады. Андрей усмехается только, как будто бы его и не касается поведение Глеба, не задевает никак. Лезет в телефон и печатает что-то быстро.       Уведомление приходит Серафиму. Печатает что-то в ответ, переглядываясь с Андреем.       Нихуя себе, как спелись, суки.       Больше в тишине не сидят; вместо Глеба болтает Андрей, а Викторова это только раздражает сильнее. В их с Серафимом дуэте именно он всегда болтал, пока Сидорин покорно его трёп слушал. Андрей же раздражает одним лишь тем, что теперь Серафим слушает его вместо Глеба.       На Викторова внимания не обращают.       Обидно, пиздец. Хочется подняться и уйти гордо, но, во-первых, с огромной елдой глубоко внутри гордо уйти не выйдет, во-вторых, без денег уходить нельзя. Приходится сидеть, плавиться буквально от злости: конечно, Андрею, блять, легко пиздеть, это же не у него сантиметров двадцать в очке сейчас, и не ему выслуживаться за долги судорожно приходится. Терпеть, пока какой-то ебанат уже флиртует открыто с его парнем. Ладно, уже бывшим, но, сука, Глеб же верил искренне, что они, как и всегда, сойдутся через пару дней.       Вот только пара дней уже прошла, а Серафим Глебу так и не написал, вон и Андрей уже какой-то у него образовался. Тошно от этого и неприятно.       — Эй, Глеб, — зовёт этот Андрей неожиданно.       Глеб поднимает голову, смотрит вопросительно.       — Ты сильно согласным не выглядишь пока, — пространно вполголоса заявляет Андрюша.       — Согласным на что?       Внутренне Глеб напрягается почему-то. Сразу сильнее, плотнее и ярче ощущается дилдо внутри, и жмёт, распирая, как-то особенно неприятно. Глеб под столом ноги сводит неосознанно, задевает член почти опавший и морщится от этого.       Серафим только плечами жмёт.       — Ну у нас с ним договор, так что похуй вообще. Все в силе, солнце.       Солнце, нахуй. Луна, блять.       Андрей хмурится, смотрит на Серафима недобро.       — Что ещё за договор? Блять, Сим, на такие вещи надо реальное согласие получать, а то однажды окажешься в ментовке. Оно тебе надо?       — На какие? — спрашивает Глеб напряжённо. У них с Серафимом и правда договор, но Андрей-то тут при чем? От осознания, что этот ублюдок малознакомый может знать лишнего внутри все сводит.       Очень хочется уйти, прямо сейчас. Смотрит зашугано на Серафима, твердит про себя, что это же его Сим, он плохого не сделает, у них любовь до гроба… была. Но Серафим проходит взглядом по касательной, затем встаёт, равнодушно по плечу глебовому ведёт. Склоняется ниже и шепчет едва на грани слышимости:       — Вставай. Отдохнул и хватит, сейчас мы отойдем в тихое место и трахнем тебя спокойно, потом получишь деньги. Ясно?       Глебу не ясно. В голове как-то пустеет, сознание спотыкается о сложное предложение. Как-то странно его Серафим согласовал. Правильно говорить «сейчас мы трахнемся», а то кажется, что трахаться они будут не только с Серафимом.       Затем до Глеба доходит.       Он а ж подскакивает, но Серафим ладонью за плечо прижимает к месту.       — Нет. Нет, блять, Сим, иди нахуй с такими предложениями, я не хочу…       Осекается, когда ловит взгляд Серафима. Приходится заткнуться.       — Ладно, — спокойно отступает Сидорин. — я не заставляю. Нет — значит нет. Но и от меня нехуй требовать, — добавляет он жёстко.       Глеб сжимает челюсти. Серафим на Андрея отвлекается, обсуждают они что-то вполголоса, собираются уходить. Глеб точно не хочет втроём, особенно сейчас, особенно когда один из них — Андрей. Но в лес в багажнике не хочет тоже; торгуется с собой пару секунд, потому что больше времени у него в запасе и нет, сходится на том, что просто Андрею отсосет, похуй уже на гордость. Вскакивает с места резко, тут же пожалев об этом — от неловкого движения дилдо внутри неприятно смещается. Останавливает Серафима, поймав за ладонь.       — Стой. Я… Бля, хорошо, я согласен.       Андрей смотрит как-то странно, снова тихо говорит Серафиму:       — Он заяву накатает, Сим. Тебе четко сказали: нет. Знаешь, что бывает, когда после этого ты настойчиво пытаешься в человека хуй засунуть? Статья.       — Не будет никакой статьи, — сквозь зубы рычит Глеб. Получается громче, чем нужно, и Серафим его в ребра толкает легонько, чтобы шептал потише. Все равно больно. — Мы и правда… договорились.       — Ну, Андрюх, — кивает раздражённо Серафим, — хочешь он тебе расписку ещё напишет? Что притензий не имеет, как тебе?       Андрей только головой качает, не отвечает ничего на это. По лицу ясно, что расписку хочется.       Туалет в баре не закрывается толком, но в углу Андрей находит швабру и закрывает дверь на неустойчивую конструкцию, которая не позволяет дверь толкнуть и ручку опустить; Глеб сглатывает. Ебаться вот совсем уже не хочется; даже член падает наконец-то. Отходит неосознанно назад, утыкается задницей в раковину и шипит из-за того, что игрушка положение сместила в который раз.       Серафим спереди обходит, прижимается, ладони ставит по обе стороны от Глеба, поймав в ловушку. Смотрит потемневшим взглядом, а Глеб сглатывает только. Убеждает себя: это Серафим, Серафим плохого не сделает, Серафим… Серафим, блять, только что какого-то педика позвал Глеба вдвоем ебать, и это просто так из головы уже не получается у Викторова выкинуть.       Серафим целует в губы — впервые за этот день. Мягко, глубоко, даже нежно можно сказать. Они лижутся с минуту вдумчиво и увлеченно, Андрей не мешает. Серафим перебирает ткань худака, пальцами под одежду скользит. По пояснице; ниже. Лезет под джинсы, под боксеры, касается основания игрушки, и Глеб стонет протяжно в губы.       Серафим шепчет, дыханием обжигая нежную кожу уха:       — Хочешь, вытащу, котенок?       Глеб кивает судорожно. Член снова твердеет, об Андрее как-то забывает сразу. Нахуй Андрея, когда тут Серафим; он же, блять, ещё любит его. Даже несмотря на то, что сам ушел и говна напоследок наговорил.       Скучал по нему до безумия.       Серафим поворачивает его; Глеб утыкается животом в бортик череды раковин, отклячивает задницу подальше, выдыхая, когда Серафим властным движением сдергивает штаны, белье. Прохладный воздух щекочет кожу, Серафим кончиками пальцев ведёт по бедру, поднимается к ягодицам, разводит в стороны и… не делает больше ничего.       Глеб ощущает на себе его жадный, животный взгляд, зажмуривается, чувствуя, как покрывается краской стыда. Слышит шаги, вспоминает, что они тут не одни, и ерзает непроизвольно. Не хочется, чтобы Андрей видел, но Серафим скрыться не позволяет, демонстрируя словно нарочно.       Вытаскивает сразу на половину, чтобы грубо загнать назад; Глеб вскрикивает, прижимаясь плотнее к холодной керамике. Моляще двигает бедрами.       За спиной слышится восхищённое:       — Нихуя-я себе вместительность, — а затем ощущается сладкий дым. Андрей закурил дудку, видимо, и от этого в Глебе поднимается волна возмущения: его, сука, тут елдой двадцать сантиметров ебут у этого обмудка на глазах, а Андрей решает перекурить под это зрелище!       Серафим гоняет-загоняет игрушку ещё пару раз, прежде, чем вытащить и отбросить в соседнюю раковину: Глеб выдыхает уже полноценно. Скашивает взгляд и хуеет с того, как эта дрянь поместилась в нем. Без дилдо внутри пусто, и возникает ощущение, что мышцы на место больше никогда не встанут, но член стоит колом почти что. Глеб водит бедрами, пытается на ощупь о Серафима потереться; у того тоже уже стоит вовсю.       Но вместо члена Серафима внутрь входят большие пальцы. И не только Серафима. Глеба дергает от того, как по-хозяйски в него входит ещё и Андрей, погружая палец глубоко, открывая и примеряясь, будто право на это имеет. Глеб пытается соскочить возмущённо, но не выходит ровным счётом ничего. Только шлепок больной получает от Серафима.       — Ты согласился, — напоминает Сидорин.       — Я не соглашался, чтобы… бля-ять! — окончание фразы тонет, потому что Серафим входит резко, одним толчком. По размеру член все равно чуть меньше игрушки, а потому получается сразу войти резко, грубо, без сопротивления особого по самые яйца. Глеб хнычет под ним, а затем Серафим подхватывает его, отлепляя от раковины, берет под колени и приподнимает в воздух.       Сам он теперь встаёт к раковине спиной, опираясь. Глеб теперь видит Андрея, отчего совсем неловко становится; он раскрыт, не может пошевелиться, а ещё у него чужой член в заднице по самое основание. Андрея, напротив, ничего не смущает. Стаскивает с Глеба болтающийся у щиколоток низ, избавляет от худака, оставляя полностью обнаженным. Глеб только лицо отворачивает, ощущая, как терпеливо Серафим внутри него застыл.       Андрей пальцами деловито лезет, несмотря на то, что внутри уже серафимов член.       Глеб резко глаза распахивает; доходит, наконец, как именно его делить собрались. Машет головой, пытаясь вырваться, но когда тебя уже в воздухе держат мало что выходит обычно.       — Не дергайся, — рычит в шею Серафим, показательно глубоко толкнувшись и выйдя почти полностью, чтобы сделать так снова.       — Я осторожно, — мягко успокаивает с другой стороны Андрей. Продолжает пальцы пихать, и от того, как широко растягивается на них и члене Глеб, его переебывает пиздец.       Он и просто втроём не хочет, а так не хочет тем более — он в жизни не собирался кому-то позволять себя трахать на два ствола, и в этот момент даже деньги уже не сильно роляют. Какие, нахуй, двести тысяч? Одно дело Серафиму позволить… позволить. Совсем другое вот так жепой торговать в туалете бара.       Глеб просит Серафима отпустить. Серафим только глаза закатывает. Предлагает Андрею спустить ремень. Ради этого тот даже отвлекается; завязывают Глебу рот под паническое мычание и внимания на него больше не обращают, потому что, как говорит Серафим: «Заебал ныть, сука».       Третий Андреев палец входит уже с трудом; бесконечное дилдо неплохо, конечно, растянуло мышцы, но даже оно на подготовку к двум членам не то чтобы было рассчитано. Остатки смазки Андрей размазывает себе по длине, и Глеб все же опускает взгляд вниз, впервые взглянув на чужой ствол.       У Серафима толще, но Андрей длиннее; Глеб ещё раз жалобно стонет, потом ощущает, как распирает, раскрывает измученное отверстие чужая головка. Совсем рядом зубы сжимает почти до скрипа Серафим. Теперь становится не просто неприятно, а даже больно местами; тесно до ужаса, и Глеб вообще не верит, что Андрей и правда сможет в него втиснуться.       Серафим выскальзывает из него слегка, Андрей толкается глубже. Вдвоем двигаются вразнобой, пока Андрей все же не входит на всю длину. Глеб уже даже не всхлипывает, а плачет беззвучно. Не столько от боли физической, сколько от того, что это какой-то пиздец: Серафим, сука, глебов блять Серафим, делит его с каким-то малознакомым челом, и никого, кроме Глеба, это не смущает.       Глеба этот факт не то чтобы смущает, а натурально так до истерики доводит. Неужели Серафиму настолько плевать на то, что он чувствует? Неужели, блять?       Двигаются. Сразу подстроиться не получается: пытаются входить-выходить одновременно, но Глебу так больно, что он орёт натурально. Толкаются тогда в рассинхрон, чтобы вопли немножко утихли. Становится чуть легче, но все равно неприятно. Серафим вцепляется в шею, лижет, целует, но Глебу это уже никакого удовольствия не доставляет, и он извивается, пытаясь от прикосновения уйти. Лучше бы был как Андрей: Андрей вот со своими нежностями не лезет, понимает, видимо, что в такой ситуации они не к месту.       Они же насилуют его натурально, осознает, наконец, Глеб, и Серафим с самого начала знал, что так будет, когда предлагал.       Глеб зажмуривает глаза сильнее.       Не хочет думать.       Андрей зато лезет к Серафиму. Они целуются над глебовым плечом, шумно лижутся, сплетаясь языками, пока толкаются и трутся друг об друга внутри растраханной задницы. Сладкая парочка, бля, чтобы сдохли оба, зло думает Викторов.       Или лучше бы он сам умер после всего этого, блять.       Андрей ускоряется, вбивается быстрее; Серафим уступает ему право на это, замирая на время. Глеб всхлипывает тихо от этих толчков, бессильно голову на плечо Серафима откинув, невнятно мычит на каждом особенно глубоком, а ещё когда Андрей попадает, куда нужно.       А затем Андрей напрягается и замирает, Глеб пытается вывернуться, рычит, просит, чтобы ну хотя бы не внутрь, блять, он ненавидит, когда сперма внутри, тем более это сперма Андрея, но у Глеба все ещё завязан рот; его мычание разбирать никто не собирается.       Внутри разливается тепло, и Андрей выскальзывает, наконец. Вместе с ним из отверстия вытекает часть спермы.       Глеб выдыхает зло, хоть и свободнее. Серафим выходит из него, но лишь для того, чтобы поставить на ноги и развернуть, нагнуть тут же, животом прижав к раковине, и вогнать снова глубоко. Несколько движений на пробу, а потом к члену он добавляет ещё два пальца по костяшки; двигается так, и Глеб хочет со стыда сгореть от того, что его настолько растрахали, что Серафим кончить от его растянутости не может.       Стыдно невероятно.       А ещё очень тошно.       Совсем рядом слышится щелчок затвора; в отражении зеркала Глеб видит свое красное лицо, а ещё Андрея, который со спокойным видом снимает крупняком то, как Серафим глебову дырку долбит. Для лучшего кадра Сидорин даже выскальзывает полностью, разводит внутри пальцами, разводит ягодицы второй рукой. Андрей только свистит одобрительно.       Глебу умереть хочется.       Серафим трахает его так ещё пару минут, выходя почти полностью и вгоняя по основание, скорость такая, что иногда даже больно от этих толчков становится, но на жалобный глебов скулеж внимание ещё в самом начале обращать перестали. Потом Серафим вжимается в него, вжимает в раковину, склоняется над ним низко. Тоже кончает, тоже внутрь. Сперма течет по бедрам, когда выходят из Глеба.       Когда Серафим отпускает полностью, Викторов тихо на пол сползает.       Вспоминает, что у него есть руки, пытается дрожащими пальцами распутать ремень, но самостоятельно не выходит.       Помогает Андрей. Опускается рядом с ним на колени, снимает кляп, заглядывает встревоженно в лицо. Глеб смотрит в ответ и вдруг начинает рыдать, и это уже не просто всхлипы, это безобразная истерика; стыдно, хочется остановиться, но не получается. Ревет в голос, руками закрывая лицо, нет даже ругательств, злости, только опустошенность полная и беспросветная.       Андрей обнимает молча, гладит по спине, позволяет обнять себя за шею. Серафим не подходит. Просто стоит, молча наблюдает, как Глеб едва ли не в конвульсиях на полу после всего этого бьётся.       От такого равнодушия только хуже становится. Блять, Сим, у нас же была любовь, ты что не помнишь? Ты, сука, сам говорил, что любишь, блять, почему сейчас тогда так?       — Успокойся, нахуй, — не выдерживает Серафим наконец-то. — Вот, бля, — тычет экраном смартфона в лицо.       Банковский перевод.       Глеб только сильнее от этого воет. Лучше бы в багажнике покатался.