Miasm

      Ветки больно резали лицо, пока она бежала сквозь густую листву. Исцарапанные руки крепко прижимали к груди маленькое тельце новорождённого, боясь навредить ему, упустить и отдать на растерзание. Ещё совсем крохотный и беззащитный, он был вырван из тепла и уюта своего дома.       Как только молодая женщина услышала грубые голоса за окном, она тут же укутала ребёнка в пелену и, не думая, сбежала, надеясь оторваться от бедствия, что её настигло. Омега, что некогда была желанной женой с опорой и защитой в обличии любимого мужа, сейчас была беспомощна и беззащитна с младенцем на руках. Её альфа, нагло предавший и её, и ребёнка, просто продал их и исчез.       Она знала, что за ними придут. Знала, чего хотят преследователи и что обязательно сделают, попадись они им в руки. Гонимая страхом, не за себя, а за единственное и самое дорогое в её жизни, она сделает всё, что было в её силах.       Далеко позади слышались громкие голоса преследовавших арбитров, что с каждым шагом были всё ближе к беглянке, которая пыталась спасти ни в чём невинное дитя от гибели. Они наступали ей на пятки, заставляя ускориться, не оборачиваясь назад.       Она чувствовала, что это конец. Что им уже не спастись.       Но спасти ребёнка она должна.       Укрывшись в зелёной листве дерева, что будто в усталости склонилось к земле, женщина поцеловала малыша в лоб. Он выглядел спокойным и безмятежным, не понимая, что сейчас может произойти нечто ужасное. Еле заметная улыбка тронула его пухлые щёчки, а ручки потянулись к лицу матери. Его светлые глаза не излучали зла, которое зарождено в нём было ещё в утробе. Опасности в нём омега не видела и никогда не увидит, потому что верит, что это невозможно.       К сожалению, реальность иная.       — Я люблю тебя, мой маленький Тэ… — совсем тихо говорила она, смея лишь мечтать о том, что когда-нибудь сможет услышать в ответ то же самое.       Надежда на счастливое будущее со своим ребёнком в ней умерла ещё тогда, когда за ними погнались арбитры.       Прислонившись своим лбом к совсем крохотному, она начала читать над ним защитное заклинание. Именно в этом была её сила: защитить, исцелить и укрыть. Слёзы без устали бежали по её бледному, уставшему от долгой погони лицу, а губы дрожали при каждом слове, что звучало едва слышным шепотом.       — Прости меня… — дрожащими губами женщина прикоснулась к его пухлой щеке, прикрывая глаза.       Наконец, опустив ребёнка на землю и в последний раз взглянув в его большие ореховые глаза, она вышла из листвы и выбежала на тропу, на которой вдали виднелись арбитры.       Она должна его сейчас оставить ради спасения.       — Я не отдам вам его! — крикнула женщина, привлекая к себе внимание мужчин, которые тут же кинулись к ней.       Лишь из-за одного ребёнка они собрали с десяток преследователей. Но сейчас это волновало меньше всего.       Кинувшись в бега, она стирала ступни до крови, не останавливаясь и прижимая к груди уже не ребёнка, а лишь кусок ткани, в котором тот был укутан. Он напоминал ей о том, что её малыш будет в безопасности, и то, что она делает — не зря.       Внезапная ударная волна сбила её с ног наземь. Но, даже упав, она не позволила себе отпустить несчастную ткань. Содранные колени саднило, но боль в её сердце затмевала всё остальное. Она оставила его там совсем одного. Но лишь так она сможет его обезопасить.       Став на колени, она больше не пыталась подняться или убежать, а лишь пускала слёзы на ткань, запоминая запах своего ребёнка в последний раз. А ведь она даже не сможет услышать его первое слово, не сможет увидеть его первые шажки, не сможет научить его всему, что знает сама.       Она больше не сможет ничего.       — Я всегда буду мысленно с тобой, — прошептала она и подняла взгляд ввысь, на безоблачное небо. Там сияли тысячи звёзд, что прятались от нелюдей за ветвями величественных деревьев. Там сияла и луна, такая же одинокая, как и она сама, как и её сын.       Пред своей смертью молодая женщина увидела лишь сверкнувшее в лунном свете лезвие меча, что вмиг отделило её голову от тела. Брызнувшая кровь тут же окропила девственную землю красным. А та лишь впитывала алый цвет невольной жертвы, будто запоминая её последний вздох.       Наклонившись, главный из арбитров поднял голову вириды за волосы, небрежно всматриваясь в глаза, что горели зелёным, с застывшими в них слезами. Его лицо не выражало ни единой эмоции, ни один мускул не дрогнул, будто это было привычным.       Так оно и было. Всё, что он делал, — его долг.       А чувства здесь были лишними.       — Осмотрите тело, — приказал держащий голову, в последний раз осмотрев искажённое в печали лицо.       Когда-то эти глаза смотрели на него с добротой и лаской. Когда-то молодая девушка смущённо отводила от него взгляд, принимая букеты полевых цветов. Когда-то он был отвергнут ею же.       Когда-то и он любил.       — Вестал, его тут нет, — сказал первый, а второй показал лишь тёмную ткань, испачканную в грязи.       Вестал выхватил её из рук арбитра и долго рассматривал, будто вот сейчас тут появится то, что он ищет. Но этого не произошло.       Он сжал ткань в ладони, чувствуя, как ярость заполнила всё внутри, как всё его тело заполыхало от злобы, а сила, что держалась на последнем волоске, вырвалась наружу.       — Найдите мне его! Найдите этого сквернородного!

***

      Младенец смотрел на мать своими большими глазами-пуговками, ещё не понимая, почему та плакала, а после ушла, лишив его тепла и любви. Такая мелочь была привычна для него. И это единственное, что могло желать дитя.       Только спустя время, когда маленькие ладошки начали дрожать, а мороз всё глубже пробирался сквозь листья, которыми его прикрыли, на глазах появились первые кристальные слёзы, что больно обожгли нежную кожу. Он плакал громко и отчаянно, пытаясь хоть так привлечь внимание той, которая бросила его наедине со тьмой.       Но та не вернулась. Ни через минуту, ни через час.       Голос ребёнка стал хриплым и тихим, напоминая больше обрывистые звуки, нежели плач. Ещё совсем маленькие ножки и ручки уже не так активно дёргались, не пытались в темноте найти родное тепло.       В стороне послышались шорохи и звуки чьих-то шагов, а спустя минуту перед малышом появился взрослый мужчина, облачённый в длинные одеяния. Он тут же поднял на руки маленькое тельце и укутал в свой кафтан, но совсем ещё маленький мальчишка не перестал плакать.       — Тише, малыш, — тихо сказал незнакомец и осмотрелся вокруг. Тот, к кому было адресовано сие обращение, тут же замолк, перестав пускать слезы.       Не заметив никого по близости, мужчина как можно ближе прижал ребёнка к себе.       Дорога от леса к большой заброшенной церквушке заняла немало времени, за которое младенец наконец смог уснуть, не чувствуя угрозы в крепких руках.       Давно-данным здесь было многолюдно. Прихожане, обделённые силой и умениями, приходили сюда помолиться. Они верили, что где-то в небесах существует господь бог и слышит все их просьбы и страдания. Что он поможет им. Они верили в то, что у них отобрали архимаги, которые вломились в их дом. Эти дьявольские создания уничтожили всё, оставив после себя разруху и хаос. Архимаги уничтожили не только веру, они уничтожили людей, которых считали не имеющими прав на жизнь.       К счастью, стены и крыша церкви уцелели.       Открывая большие деревянные двери, мужчина услышал громкий скрип заржавевших за долгие годы петель и тут же бросил взгляд на ребёнка, который, кажется, даже не услышал этого и продолжал спать безмятежным сном.       Всем бы такой крепкий сон, когда вокруг них творится что-то плохое.       — Бельман, где тебя, чёрт возьми, носило? — строго и громко выругался пожилой священник, стоя на небольшом выступе на другом конце церквушки. Кажется, и он позабыл о вере, которую проповедовал и наставлял держать в сердце. — А это что у тебя? — старик поправил старые изношенные очки, потёртые временем так же, как и всё здесь находившееся, и подошёл ближе к названному сыну, что держал в руках то, что на расстоянии он не мог рассмотреть.       Архимаги напали на церковь ещё при нём. Бельман был совсем маленьким, когда священник, рискуя своей жизнью, утащил его с собой в укрытие. То, что сделал святой Отец, было его спасением. И он будет благодарен ему во век.       — Отец, прошу вас, только тише, — негромко произнёс Бельман, когда старик подошёл к нему, и развернул свой кафтан, явив Отцу маленького ребёнка, что сжимал тёплую ткань крохотными пальчиками.       Старик долго рассматривал маленькое тельце, и с каждой секундой его брови всё ближе сводились к переносице, а лицо становилось угрюмым.       — Совсем с ума сошёл? — громко поинтересовался священник, не слушая пасынка. — Нам самим нечего есть, а ты ещё и это притащил сюда! — он ткнул сморщенным пальцем в младенца, а Бельман тут же прижал его обратно к себе.       Неужели годы борьбы и скрытности от врага сделали с этим мужчиной такое? Неужели он не почувствовал сострадания к маленькому человечку, который не успел ещё ему навредить. Да что там навредить, он даже посмотреть на него не успел.       — Я сам прокормлю его. Он лежал там, — Бельман указал рукой в сторону леса, — совсем один, беззащитный и беспомощный, — тихо сказал он, глядя в глаза старика и не позволяя ему и слова вставить, зная, что тот начнёт возмущаться. — Он ведь ещё маленький, много еды ему не нужно, да и не можем же мы оставить его. Господь учит нас быть благосклонными и сочувствующими к окружающим, Отец, — проговорил он на одном дыхании, будучи уверенным — напомни он Отцу про веру, тот сразу смягчится и вспомнит, кто он на самом деле.       — Сам будешь смотреть за ним, — пожилой альфа смотрел на него сердито. — Сам будешь кормить его и сам будешь разгребать проблемы, которые он принесёт, — закончил он, надеясь, что пасынок передумает и отнесёт «это» туда, где взял.       Бельман же, вопреки ожиданиям, пал ниц, взял низ кафтана старика свободной рукой и поднёс к лицу, тут же склонив голову и поцеловав чёрную ткань. Он и за это разрешение будет благодарен во век, не даст в себе усомниться.       Он возложил на себя эту ответственность — он её понесет.

***

3 года спустя

      Шли годы, мальчишка рос, практически не болея и быстро схватывая то, чему его учил его наставник — так называл себя мужчина по имени Бельман — в силу его возраста. Но, несмотря на совсем юный возраст, он понимал — он должен делать то, что ему велят, иначе добром это не закончится.       Как-то раз юнец назвал мужчину отцом.       — Я не твой отец и никогда им не стану для тебя, — грубо отрезал тот, вызвав мурашки на коже младшего. — То, что я дал тебе кров и тепло, не значит, что ты для меня настолько дорог, потому зови меня просто наставником, — и потрепал мальчишку по тёмным, как смоль, волосам с едва заметной улыбкой на лице.       В тот день мальчик долго плакал в толстых стенах церкви, не понимая, почему ему нельзя так говорить, ведь Бельман учил его тому, что отец и мать — это те люди, которые вырастили тебя, заботясь и отдавая тебе всё, что у них было. Так делал и Бельман, несмотря на строгий и твёрдый характер. Мужчина отдавал ему всё, что у него было и даже больше, в отличии от старика Эди, который каждый раз, не теряя возможности, указывал мальчику его место. Напоминая, что он жив и не съеден дикими животными только благодаря ему.       И именно из-за этих слов в маленьком омеге родилась первая негативная эмоция — ненависть. Ненависть к этому старику. Ещё тогда он понял, что Бельман — его друг, а старый священник — враг. В своём возрасте он уже мог делать такие выводы, опираясь на отношение к себе.       Однажды Бельман ушел за едой, а мальчишка остался наедине с Эди. Тот тогда долго и мучительно пытался научить его читать, каждый раз ударяя розгами по маленьким ладоням, когда юноша неправильно произносил ту или иную букву.       Священник будто бы не понимал, что втолковать это ребёнку он не сможет, каких бы усилий ни прилагал. И этот самый ребёнок ещё даже говорить толком не умел, не то чтобы читать сложные для его восприятия иероглифы.       — Снова неправильно! — Свист розги, рассёкшей воздух, пронёсся совсем рядом, она снова ударила по ладоням, на которых уже были видны кровоподтёки. — Ты должен произносить всё правильно! Твои слёзы тут не помогут! — кричал старик Эди, видя на розоватых щеках новый поток слёз. В его глазах никогда не было сожаления, лишь злость и гнев, не пойми, откуда взявшиеся.       Омега всё равно не сдержал чистых слёз, прикрыв лицо израненными руками. Ему было больно физически, ему было больно и морально — от несправедливости. И он правда пытался не плакать, когда руки грубо отняли и уложили на холодную поверхность деревянного стола.       Он был готов к новой порции боли.       — В моей обители не смей рыдать, маленькое отребье, — и старик замахнулся снова, но только тоненький прут не достиг места назначения, будучи перехвачен дрожащей рукой того самого маленького отребья. Держал он сильно, не позволяя даже вырвать из ладони розгу.       Старик поднял на юношу полный ненависти и удивления взгляд, который тут же сменился на другой. Полный страха. Наверняка, будь мальчишка в себе, он бы удивился тому, что у старика Эди имелись хоть какие-то другие эмоции помимо злости.       Радужку глаз, некогда светло-ореховую, заполнило аметистовое свечение, фокусируясь на карих глазах священника. Тот в свою очередь тут же отпустил прут, отодвигаясь дальше от мальчишки, и, перекрестившись, продолжил смотреть большими глазами, не веря в происходящее.       — Дьявольское отродье, — прошептал себе Эди и начал зачитывать молитву громко и четко, видя, как заискрилась сила на кончиках пальцев маленького омеги, надеясь, что хоть господь убережёт его от этого.       В своей жизни старик многое повидал, но такого ещё не приходилось.       Что было дальше, мальчик не помнил. Будто память решила стереть всё то, что произошло, чтобы лишний раз не травмировать его. Но он всегда будет отчётливо помнить Бельмана, сидящего возле тела Отца в попытке спасти ему жизнь. Всегда будет помнить обнаженный верх старого альфы, на котором уродливыми узорами растекались чёрные извивающиеся линии, окутывая его шею и область сердца. Всегда будет помнить взгляд Бельмана, направленный на него со злостью и отчуждением.       И это было больнее всего.       Прижав колени к своей груди, мальчик со страхом смотрел на эту картину, желая, чтобы она оказалась лишь страшным сном.       Хотя ему никогда не снились сны, о коих рассказывал ему Бельман.       И он навсегда запомнит слова старика Эди:       — Виран, — с гневом тогда выплюнул он, указывая пальцем на испуганного мальчишку. Бельман тут же перевёл взгляд на запуганного юнца, будто решая что-то для себя. А после отвернулся, будто того больше и не существовало в его жизни. Будто он больше ничего не значил.       Виран. Так тогда назвал священник маленького и беззащитного омегу. Будто проклятием нарекая ни в чём не виновного.       Но не виновного ли на самом деле?