between the lines

      Это начинается с мелочи. С мимолётного чувства, которое вообще не должно ничего значить.       Сначала Джисон списывает всё на плохое освещение - на то, как у Минхо собираются морщинки у глаз, когда он смеётся за завтраком, как уголки глаз становятся мягкими и тёплыми вместо привычно острых и «капитанских».       Наверное, это просто… солнечный свет. Или кофеин. Или безумие.       (Определённо безумие).       Он говорит себе, что это ничего не значит. Только потом замечает снова - во время тренировок, когда Минхо орёт указания через всё поле, голос хриплый и уверенный. Этот звук прорезает весь шум насквозь, и Джисон чувствует его где-то в совершенно идиотском месте - будто в рёбрах. Словно внутри что-то отдаётся эхом.       Он ненавидит это.       А потом - руки Минхо. Широкие, мозолистые, со шрамом на костяшке указательного пальца правой руки. Джисон ловит себя на том, что пялится на него, пока делает вид, будто завязывает шнурки. Шрам маленький, почти незаметный, но ему хочется спросить, откуда он взялся, что просто нелепо, потому что ему всё равно.       Очевидно.       (Ему совсем не всё равно).       И то, как Минхо смеётся - всем телом, запрокидывая голову назад. Это случается редко, обычно после того, как Чанбин ляпнет какую-нибудь чушь или Хёнджин споткнётся о собственное эго. Но когда это происходит, Джисона будто бьёт штрафным прямо в грудь.       Он убеждает себя, что просто завидует тому, как Минхо стал расслабленнее рядом с остальными. Только и всего.       Только вот он продолжает замечать всё больше.       Как волосы Минхо слегка вьются, когда влажные.       Как футболка липнет к его спине после тренировки.       Как от него едва уловимо пахнет этим дурацким кедровым одеколоном, который вообще должен быть вне закона.       Как его голос становится ниже, когда он устал, а слова тянутся лениво, будто ему уже слишком лень спорить.       К обеду мозг Джисона превращается в лагающий беспорядок. Он дважды роняет палочки, один раз называет Феликса «Минхо» и едва не врезается в дверь, потому что Минхо улыбнулся в его сторону.       Феликс, разумеется, замечает всё.       Он наблюдает за Джисоном через всю столовую с этой самодовольной, слишком понимающей ухмылкой, которая буквально говорит: я знаю то, чего ты очень не хочешь, чтобы я знал.       — Почему ты смотришь на него, как на десерт? — бормочет Феликс, когда Джисон садится рядом.       — Я не... — Джисон слишком агрессивно тычет палочками в пельмень. — У тебя галлюцинации.       — Ага. Конечно. И я натурал.       Джисон чуть не давится.       — Феликс!       Тот наклоняется ближе, ухмыляясь.       — Я просто говорю: если уж ты собираешься так пялиться на руки этого парня, то хотя бы сначала пригласи его на ужин.       — Я не пялился...       — Да ты мысленно уже стихи писал про его пальцы.       Джисон стонет и натягивает капюшон на голову.       — Пожалуйста, замолчи, пока я самовозгорание не устроил.       Голос Феликса становится мягче, дразнилки уступают место искреннему любопытству.       — Знаешь, всё нормально, если он тебе нравится. Или, ну… парни в целом.       Джисон замирает.       Гул столовой превращается в белый шум.       Феликс не давит, просто легко и успокаивающе улыбается.       — Всё нормально, Джи. Не обязательно паниковать.       И вот тогда всё начинает лететь в пропасть.       Потому что теперь Джисон не может не замечать - как у него подскакивает пульс каждый раз, когда Минхо входит в комнату. Как ревность жжёт внутри, когда кто-то другой заставляет его смеяться. Как это уже давно не просто восхищение.       Он заметил слишком многое. А замечать - значит чувствовать. А чувствовать значит...       О господи.       К концу тренировки мозг Джисона окончательно уходит в короткое замыкание.       Каждый раз, когда Минхо хотя бы дышит рядом с ним, его нейроны устраивают маленький фейерверк. Это выматывает. Он вымотан. Он хочет вернуться во времена, когда Минхо был просто «тем раздражающим капитаном «ФС Сеул» идеальной укладкой и комплексом превосходства». Тогда жизнь была проще.       Но нет - теперь он болезненно осознаёт всё. Смех Минхо где-то в коридоре. Запах его шампуня. То, как напрягается его ладонь, пока он завязывает шнурки. Почему завязывать шнурки вообще кажется горячим? Что с ним не так?       Вечером он лежит лицом в подушку на кровати в общежитии и стонет так, будто подушка лично предала его. Феликс заходит в комнату, смотрит на это зрелище и только вздыхает.       — Так, — говорит Феликс, бросая полотенце на стул. — Ты выглядишь как человек, у которого либо экзистенциальный кризис, либо очень сильная боль в животе.       — Возможно, и то и другое, — бормочет Джисон в подушку.       Тот садится на край кровати и ждёт. В нём есть эта терпеливая энергия старшего брата, из-за которой Джисону одновременно спокойно и ужасно неловко.       — Хочешь рассказать, что творится в этой твоей драматичной голове?       Джисон переворачивается на спину и смотрит в потолок.       — Феликс… у тебя когда-нибудь было такое, что смотришь на человека и думаешь: о нет?       Феликс моргает.       — Уточни, какое именно «о нет».       — Ну, знаешь. Такое «о нет», когда у тебя переворачивается желудок, мозг начинает орать, а ты вдруг замечаешь, как охрененно выглядят его руки в футболке, и внезапно хочешь умереть?       Феликс расплывается в медленной, опасной ухмылке.       — А-а. Вот такое «о нет».       Джисон снова стонет и накрывает лицо подушкой.       — Кажется, я сломан.       Феликс смеётся.       — Ты не сломан, Джи. Ты би.       Подушка падает вниз.       — Я кто?       — Би. Тебе нравятся люди. Некоторые из них просто оказываются парнями. Поздравляю, ты открыл новый класс персонажа.       Джисон резко садится на кровати, распахнув глаза.       — Нельзя просто говорить такое так, будто заказываешь еду на вынос...       Друг пожимает плечами.       — Почему нет? Это не такая уж глубокая тема. Нравится тот, кто нравится. — Он склоняет голову набок. — Дай угадаю: этот внезапный гей-паник случайно не рифмуется с «Минхо»?       Джисон смеряет его убийственным взглядом.              — Я выброшу тебя в окно.       Феликс начинает смеяться ещё сильнее.       — Я так и знал! Господи, как ты на него сегодня смотрел...       — Я на него не смотрел!       — Да ты его изучал. Будто он выпускной экзамен.       — Я просто... я не знаю! Я подумал, что он... — Он осекается. Слова повисают в воздухе. Что? Горячий? Очаровательный? Добрый, когда думает, что никто не видит?       Он закрывает лицо ладонями.       — О боже мой.       Голос Феликса снова становится мягче.       — Эй. Серьёзно. Всё нормально. Не обязательно разбираться во всём за один вечер.       Джисон выглядывает между пальцами.       — Я чувствую себя… странно. Будто земля сдвинулась, а заметил это только я один.       Феликс кивает.       — Это нормально. Будто ты вдруг понял, что твоё отражение всё это время было немного неправильным. — Он легко толкает колено Джисона своим. — Но ты всё ещё ты. Просто… теперь честнее с самим собой.       Джисон медленно выдыхает, долго и дрожаще.       — Как думаешь, он знает?       Феликс ухмыляется.       — Минхо? Умоляю. Этот парень наблюдательный, но эмоционально слепой. Ты можешь загореться у него перед носом, а он просто спросит, разминался ли ты сегодня.       Это всё-таки вырывает у Джисона настоящий, тихий, но искренний смех. Он снова падает на кровать.       — Ненавижу это.       — Нет, — говорит Феликс. — Ты ненавидишь то, что чувствуешь это.       Джисон смотрит в потолок, уголки губ едва дёргаются.       — Иногда ты пугающе мудрый, ты в курсе?       Феликс расплывается в улыбке.       — Работа такая. И ещё: если начнёшь писать любовные стихи про его руки, я первый их вычитываю.       — Завались.       — И я тебя тоже люблю, бисексуальный мальчик.       — Прекрати меня так называть... подожди, так я реально...?       Феликс просто хлопает его по ноге.       — Добро пожаловать в клуб. У нас есть снеки.       Джисон снова смеётся, но уже тише. Смех растворяется в долгом задумчивом молчании. Где-то в коридоре раздаётся глубокий и спокойный голос Минхо. И Джисон снова чувствует это трепетание в груди, но в этот раз не паникует. Просто выдыхает.       Всё ещё запутавшийся. Всё ещё напуганный. Но впервые - не один.       Следующие пару дней Джисон убеждает себя, что с ним всё нормально.       У него всё абсолютно нормально. Он вообще-то отлично справляется. Настоящая икона эмоциональной стабильности.       Ну да, сердце всё ещё пробегает полноценный марафон каждый раз, когда Минхо заходит в комнату, но это просто… кардио. Ничего серьёзного. Теперь он всё контролирует.       Они даже начали лучше ладить.       За завтраком Минхо подвигает ему свой тост через стол, когда Джисон начинает жаловаться на еду в столовой. За обедом тычет его вилкой в бок, когда Джисон зависает, делая вид, что раздражён, хотя прячет ухмылку. За ужином всегда оставляет ему место рядом, даже если стол забит - «ты ниже ростом, так что поместишься» - и Джисон показывает ему средний палец, но всё равно садится.       Иногда они пинают друг друга под столом - маленькие, тупые игры, которые никто из них не признаёт вслух. Однажды Джисон случайно (совершенно не случайно) пнул Минхо слишком сильно, и Минхо в ответ украл половину его риса. Джисон поклялся отомстить, а Минхо только ухмыльнулся.       В последнее время всё именно так - до смешного по-домашнему. Легко.       Опасно.       Джисон говорит себе не искать в этом скрытый смысл. То, что Минхо делится едой, смеётся над его шутками или позволяет ладони задержаться на плече Джисона чуть дольше во время тренировки, ещё ничего не значит. Правда?       Он не цепляется за эту мысль. Совсем нет.       Ладно, возможно, всё-таки цепляется.       Может, совсем немного.       Может, достаточно, чтобы начать думать: если Минхо ещё раз так ему улыбнётся, если его пальцы снова случайно коснутся запястья Джисона, он реально самовоспламенится.       Но всё нормально. Всё нормально.       Пока не наступает День прессы.       PR-команда национальной сборной захватывает тренировочный центр: камеры, свет, люди с планшетами и фальшивыми улыбками. Кратко говоря - хаос, замаскированный под профессионализм.       Джисон ненавидит это. Его уже прогнали через интервью про химию в команде и ожидания от будущих матчей, что довольно смешно, потому что его единственное текущее ожидание - это не потерять сознание рядом с Минхо.       А потом он видит это.       Минхо поставили в пару для фотосессии. Не с ним. С Чону.       Ну конечно это Чону. Золотой мальчик из Тэгу. Сплошное обаяние, ослепительная улыбка и ямочки, которыми можно осветить небольшой город. Он известен тем, что очень дружелюбный. Из тех людей, чья дружелюбность включает в себя неоправданно много прикосновений.       И Минхо, кажется, совсем не против.       Он расслаблен, улыбается на камеры, наклоняется ровно настолько близко, чтобы пресса коллективно потеряла рассудок. Чону смеётся над чем-то и кладёт ладонь на руку Минхо - и у Джисона падает сердце.       Это глупо. Всё нормально. Он в порядке. Он не ревнует. Он совершенно точно не...       — Джисон, можешь чуть левее встать? — зовёт кто-то из стаффа.       Он вздрагивает, натягивает улыбку и двигается в сторону, делая вид, что сосредоточен на своей групповой фотографии. Но взгляд всё равно снова и снова возвращается туда.       Чону поправляет воротник Минхо. Чону шепчет ему что-то, от чего Минхо смеётся - по-настоящему смеётся, тем самым смехом, который Джисон считал редкостью.       Что-то внутри груди болезненно, горячо и некрасиво сжимается.       Он так сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки, что почти становится больно.       Феликс, стоящий рядом, прослеживает его взгляд и бормочет:       — Ты сейчас палишься просто ужасно очевидно.       — Нет.       — Ты смотришь на них так, будто Чону только что замутил с твоим парнем.       — Он не мой...       — Скажи это своему лицу.       Джисон начинает сверлить их взглядом ещё сильнее - исключительно из вредности.       — Ненавижу тебя.              Феликс ухмыляется.       — Любишь, а бесит тебя это.       И, конечно, он прав. Джисон ненавидит это - то, как у него ноет грудь, когда он смотрит на Минхо рядом с кем-то другим, то, какой острой может быть ревность, будто способна разрезать изнутри. И худшее? Теперь он знает почему. Больше нельзя отрицать это или притворяться, что всё дело в соперничестве.       Ему нравится Минхо.       Типа… нравится нравится.       А Минхо? Он улыбается кому-то другому.       Ночь окутывает тренировочный комплекс прохладной тишиной. После часов вспышек камер и бесконечных интервью спокойствие снаружи ощущается почти как другой мир.       Джисон выходит на заднюю террасу, куртка наполовину застёгнута, кроссовки шаркают по бетону. Он говорит себе, что просто хочет подышать — голова слишком тяжёлая, грудь слишком сдавлена.       Весь день он держался нормально. Правда держался. Улыбался на камеры, шутил в интервью, поддерживал привычные перепалки так, будто ничего не происходило. Но каждый раз, когда он видел Минхо рядом с Чону - расслабленного, смеющегося, наклоняющегося чуть ближе, чем нужно, - внутри что-то болезненно грызло его.В старшем есть это лёгкое обаяние, из-за которого его любят все, и Джисон ненавидит то, насколько сильно это его задевает.       Он уже почти пересекает террасу, когда улавливает слабый запах сигаретного дыма. Подняв взгляд, он видит Минхо, прислонившегося к перилам: одна рука в кармане, в другой - сигарета между пальцами. Уголёк мягко тлеет в темноте, вспыхивая красным на ветру.       Ну конечно это он.       Минхо выглядит слишком спокойным, как всегда - расслабленные плечи, полуприкрытые глаза, каждая линия в нём кажется естественной и непринуждённой. Свет прожекторов с пустого поля за его спиной серебрит края его волос. Джисон останавливается в нескольких шагах, пока каждая здравая мысль в голове кричит ему развернуться и уйти.       Вместо этого он говорит:       — Не знал, что ты куришь.       Минхо оборачивается через плечо, уголок его губ едва заметно дёргается в улыбке.       — Только после таких дней.       Его голос звучит низко, почти теряясь в гуле прожекторов. Джисон ненавидит то, как от этого сердце всё равно подпрыгивает. Он суёт руки в карманы, чтобы перестать ими дёргать.       — Сегодня ты был занят, — говорит он, пытаясь прозвучать непринуждённо, но получается скорее обвиняюще.       Минхо выдыхает дым вверх.       — День прессы всегда такой.       — Ага. Полагаю, Чону не давал тебе скучать.       На это Минхо бросает на него косой взгляд.       — И что это должно значить?       Джисон пожимает плечами, пытаясь выглядеть равнодушным и с треском проваливаясь.       — Ничего. Просто выглядело так, будто вы отлично проводили время, вот и всё.       Бровь парня едва заметно дёргается.       — Мы давали интервью, Джисон.       — Конечно, — резко бросает тот. — Потому что интервью обязательно требуют трогать человека за руку каждые две минуты?       Минхо моргает один раз, а потом недоверчиво усмехается.       — Ты серьёзно?       У Джисона начинает пылать в груди.       — Я не... мне вообще всё равно, что ты делаешь, ясно? Просто это выглядело… забудь.       — Выглядело как что? — надавливает Минхо.       Он больше не звучит насмешливо. Голос становится тихим, ровным и опасным.       — Потому что если ты сейчас скажешь, что ревнуешь...       — Я не ревную! — слишком быстро выпаливает Джисон. — С чего мне ревновать к тебе и твоему тупому... идеальному... чему бы то ни было...       Он резко обрывает себя, стискивая челюсть.       Тогда Минхо полностью разворачивается к нему, скрестив руки на груди.       — Знаешь, ты ведёшь себя странно уже несколько недель. В одну минуту всё нормально, а в следующую ты готов мне голову откусить. Что именно я тебе сделал?       Джисон встречается с ним взглядом, чувствуя, как внутри вспыхивает злость.       — Ты существуешь! Вот в чём проблема!       Минхо моргает, явно ошарашенный.       — Я… что?       — Ты появляешься, начинаешь вести себя весь такой... заботливый, нормальный, и... — Джисон беспомощно взмахивает руками, потому что слова перестают слушаться. — А потом смотришь на меня так, будто правда видишь меня, и я не могу нормально думать, и это твоя вина!       Минхо смотрит на него нечитаемым взглядом.       — Это слишком много слов для человека, которому якобы всё равно.       — Не переворачивай всё на меня, — голос Джисона повышается. — Ты ведёшь себя так, будто уже всё про меня понял, будто знаешь, что лучше для всех. Но это не так! Ты вообще не знаешь, что творится у меня в голове!       — Я пытаюсь понять, — теперь и голос Минхо становится резче. — Но это сложно, когда ты отталкиваешь меня каждый раз, как я приближаюсь.       — Я не...       — Да, именно это ты и делаешь, — перебивает Минхо. — Каждый раз, когда между нами начинает становиться… нормально, ты находишь повод устроить ссору.  Думаешь, я не заметил?       Сердце Джисона колотится так сильно, что становится больно.       — Думаешь, я сам этого хочу? — слова ломаются под собственной тяжестью. — Думаешь, мне нравится чувствовать себя так, будто я рядом с тобой дышать не могу?       Это заставляет замолчать их обоих.       Воздух между ними становится тонким, электрическим. На челюсти Минхо дёргается мускул.       Джисон делает шаг вперёд раньше, чем успевает понять это.              — Ты делаешь это невозможным, — тихо говорит он, ярость и паника смешиваются в одно. — Ты просто стоишь здесь весь такой идеальный и спокойный, а я...       Голос снова срывается. Он отворачивается, не в силах выдержать взгляд Минхо.       — Ты всё равно не поймёшь.       Ответ Минхо звучит тихо:       — Тогда объясни мне.       Джисон снова поворачивается к нему, злость вспыхивает сквозь растерянность.       — Почему тебе вообще не всё равно, а? Что, для тебя это просто игра? Тебе нравится залезать мне под кожу?       Глаза Минхо сужаются.       — Ты правда думаешь, что я стал бы тратить своё время на игры с тобой?       — Ну так скажи мне! — голос Джисона теперь эхом отдаётся от пустых трибун. — Ты ведёшь себя так, будто ненавидишь меня, а потом делишься едой, улыбаешься мне вот так... — его руки сжимаются в кулаки по бокам. — Просто перестань меня путать!       Минхо шагает ближе, и напряжение буквально исходит от него волнами.       — Думаешь, я сам не запутался?       Это заставляет Джисона замереть.       Взгляд Минхо прямой, острый.       — Ты не единственный, кто пытается во всём этом разобраться, Джисон. Думаешь, мне легко? Смотреть на тебя каждый день - на поле, на тренировках - будто ты какой-то шторм, за которым я не могу перестать гнаться?       У Джисона перехватывает дыхание. Злость не исчезает, но под ней проступает что-то более сырое, болезненное.       — Тогда почему… почему ты такой со всеми остальными? Почему ты улыбаешься им так же, как ты...       — Я не так улыбаюсь, — тихо говорит Минхо. — Не так.       Слова повисают между ними, обжигая. Теперь расстояние между ними - всего один шаг. Джисон видит лёгкую дрожь в руке Минхо, когда тот снова подносит сигарету к губам, делает последнюю затяжку и медленно выдыхает. Дым тянется между ними, растворяясь в холодном ночном воздухе.       Минхо щелчком отбрасывает сигарету. Тлеющий огонёк описывает маленькую оранжевую дугу и исчезает в темноте.       А потом, в одно растянувшееся мгновение, он двигается.       Без предупреждения и раздумий - только резкое движение, сбившееся дыхание и столкновение всего невысказанного; губы Минхо врезаются в его.       Поцелуй не нежный. И точно не продуманный. Это недели напряжения и путаницы, схлопнувшиеся в один неровный, дрожащий момент.       А потом всё заканчивается.       Минхо замирает, широко распахнув глаза, будто осознаёт, что сделал, ровно в ту же секунду, что и Джисон. Мир стихает - остаётся только их дыхание.       — Я… — начинает старший, и голос у него ломается. Но дальше ничего не следует. Он делает шаг назад, качая головой, и на его лице вспыхивает ужас. — Я не должен был...       И прежде чем Джисон успевает хоть что-то сказать, Минхо разворачивается и уходит - быстро, почти сбегая; шаги гулко затихают на бетонной лестнице, пока снова не остаётся одна тишина.       Джисон стоит на месте, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, а каждая клетка тела одновременно живая и совершенно бесполезная. Воздух всё ещё пахнет дымом, дождём и чем-то ещё, чему он не может подобрать название.       Он медленно поднимает дрожащую руку к губам, сам не понимая, что пытается нащупать - доказательство, наверное, что это правда произошло. Что это было реально.       Прожекторы над головой ровно гудят, равнодушные и спокойные, будто мир только что не перевернулся. Но он переворачивается. Мир не издаёт ни звука. Ни гула стадионных ламп над ними, ни далёкого шума машин за пределами комплекса - ничего.       Долгое время Джисон не двигается. Воздух вокруг с каждой секундой кажется всё тяжелее. Его руки дрожат, хотя он уже не понимает - от злости, адреналина или от того, что мозг просто перестал функционировать. Он прижимает ладони к лицу.       — Что за чёрт… — слова срываются хрипло, наполовину шёпотом, наполовину выдохом.       Каждая мышца в теле хочет броситься за Минхо, потребовать объяснений, но он даже не может сформулировать вопрос самому себе, не то что ему. Он остаётся там, пока холод не начинает пробираться сквозь тренировочную куртку. Только тогда заставляет ноги двигаться.       Коридоры, ведущие обратно к общежитию, в этот час тихие. Его шаги звучат слишком громко, будто сами обвиняют его в чём-то. Он снова и снова прокручивает момент в голове - ссору, взгляд Минхо, ту долю секунды перед тем, как всё меняется.       Ничего не имеет смысла. Вообще ничего.       К тому времени, как он добирается до их комнаты, злость уже начинает заново собираться из путаницы и шока. Он скидывает обувь, садится на кровать - и тут же снова встаёт.       Усидеть невозможно.       Каждый раз, когда он закрывает глаза, перед ним лицо Минхо - сначала злое, потом испуганное, а потом исчезающее.       Он ходит по комнате кругами. Ругается себе под нос. Говорит себе, что не расстроен. Что это ничего не значит. Что он не… не тот, кем его пытается сделать собственное сердце.       Часы на стене переваливают за полночь. Потом за час. Потом за два.       Свет с улицы ложится тонкими серебряными полосами на пустую кровать Минхо. На подушке всё ещё остаётся слабая вмятина там, где он спал в последний раз. Джисон смотрит на неё, пока не начинают болеть глаза. Он говорит себе, что подождёт - Минхо вернётся и всё объяснит или накричит на него, или хоть что-нибудь.       Но в конце концов усталость побеждает. Он ложится прямо в худи, с всё ещё неровным сердцебиением, и засыпает, даже не замечая этого.       Когда он просыпается, сквозь жалюзи уже просачивается солнечный свет. В комнате слишком тихо. Во рту сухо, тело тяжёлое. На секунду он забывает почему. А потом видит вторую кровать - всё такую же нетронутую, пустую - и всё обрушивается обратно.       Он медленно садится. Боль за глазами не только от недосыпа. Проверяет телефон: три пропущенных от Чана, два сообщения от Феликса.       Тренировка началась час назад.       Ты жив вообще?       Он не уверен, что готов сейчас видеть хоть кого-то. И уж тем более не знает, что вообще сказать.       Он сидит, подтянув колени к груди, пока весь комплекс живёт своей обычной утренней жизнью. С улицы доносятся свистки и крики с поля. С каждой минутой чувство вины давит всё сильнее.       Ближе к полудню в дверь стучат.       — Джисон? Ты там?       Голос Феликса мягкий и осторожный.       Тот медлит, прежде чем тихо ответить:       — Да.       Дверь открывается, и внутрь заходит друг - всё ещё в тренировочной форме, волосы растрёпаны после занятий. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на Джисоне, и тут же смягчается.       — Чувак, ты выглядишь так, будто тебя автобус переехал.       — По ощущениям примерно так и есть, — бормочет Джисон.       Феликс проходит в комнату и садится на край второй кровати, мельком глянув на пустую койку между ними.       — Ты не пришёл. Тренер уже почти с ума сходит. Чан пытается его успокоить.       Джисон проводит ладонью по лицу.       — Знаю. Я просто… не смог.       — Да, я догадался. — Феликс изучает его ещё пару секунд. — Хочешь рассказать, что случилось, или мне начать строить дикие теории, пока ты не сдашься?       Это вырывает у Джисона слабый смешок, который ломается на полпути. Он смотрит на свои руки.       — Всё плохо, Ликс.       — Насколько плохо?       — Типа… я-вообще-не-понимаю-что-только-что-произошло плохо.       Феликс откидывается спиной к стене.       — Ладно. Давай.       И Джисон рассказывает. Не всё. Не каждую деталь, но достаточно. Ссору, ревность, которую он не хотел показывать, то, как всё вышло из-под контроля. И момент, когда Минхо его поцеловал. На этом он замолкает слова застревают в горле.       Брови Феликса медленно ползут вверх.       — Оу.       — Да. Именно «оу».       Между ними растягивается тишина, нарушаемая только приглушённым шумом ветра за окном. Джисон продолжает смотреть в пол.       — Он просто ушёл, Ликс. Ничего не сказал. И теперь его нет, и я не понимаю, мне злиться или тошнить должно. Или всё сразу.       Тот тихо выдыхает.       — Он тоже не пришёл.       Голова Джисона резко поднимается.       — Что?       — Минхо на тренировке не было. Чан сказал, что он отпросился… ну, технически за него звонил Чанбин. Сказал, что ему нехорошо.       Желудок Джисона скручивает.       — Значит, он тоже прячется.       — Похоже на то. — Феликс легко толкает его коленом. — Вы оба безнадёжны.       Джисон сухо усмехается.       — Не говори так, будто это мило.       — Я и не говорю. — Голос парня снова смягчается. — Просто… постарайся не уйти в спираль, ладно? Вы оба сейчас пытаетесь разобраться с кучей всего.       Джисон стонет и роняет голову в ладони.       — Ты даже не представляешь.       — О, думаю, немного представляю, — отвечает Феликс, уголок его губ едва заметно дёргается. А потом уже мягче: — Он тебе правда нравится, да?       Тот не отвечает. Его молчание звучит достаточно громко.       Феликс кивает так, будто только что подтвердил то, что давно знал.       — Ладно. Тогда, наверное, следующий шаг - понять, что ты хочешь с этим делать. Когда снова сможешь мыслить нормально.       Джисон неровно выдыхает, глядя на полосы солнечного света сквозь жалюзи. Всё внутри по-прежнему спутано, безымянно, невозможно. Но впервые со вчерашней ночи тяжесть в груди немного отпускает - ровно настолько, чтобы можно было вдохнуть.       Феликс отказывается уходить, пока Джисон хоть что-нибудь не съест. Он сьедает немного - половину банана и два укуса тоста - но Феликс всё равно выглядит так, будто заслуживает медаль.       — Видишь? — говорит он, откидываясь на стуле. — Топливо. Нельзя переживать экзистенциальный кризис на пустой желудок. Это плохой стиль.       Джисон стонет, потирая глаза.       — Ты правда думаешь, что шутки помогают?       — Иногда. — Феликс пожимает плечами. — Иногда нет. Но когда не помогают, ты обычно говоришь мне заткнуться, так что я в безопасности.       Эта непринуждённость помогает. Нормальность происходящего - крошки на столе, гул кондиционера, то, что Феликс всё ещё просто Феликс. Спустя время шум в голове Джисона начинает понемногу оседать.       Они сидят в не неловком, но тяжёлом молчании. Джисон смотрит на жалюзи, на полосы света на полу.       — Не могу поверить, что он просто… исчез, — тихо говорит он.       Феликс переводит взгляд на него.              — Вернётся. Скорее всего, сейчас просто прячется от болтовни Чанбина.       Это вызывает у Джисона едва заметную улыбку.       — Ладно, — спустя минуту говорит Феликс, поднимаясь. — Ты не можешь прятаться весь день. Дневная тренировка начинается в два. Тебе станет только хуже, если не пойдёшь.       Джисон хмурится.       — Думаешь, я могу просто выйти туда, будто ничего не случилось?       — Нет. Думаю, ты выходишь туда именно потому, что что-то случилось. И ты это не решишь, сидя здесь.       Слова Феликса звучат с такой мягкой окончательностью, что спорить бессмысленно. Поэтому Джисон встаёт. Идёт в душ. Переодевается в тренировочную форму. Старается как можно меньше смотреть в зеркало.       К тому моменту, как они выходят наружу, воздух уже меняется. Солнце опускается ниже, жара становится мягче. Большая часть команды уже собирается на поле - кто-то разминается, кто-то шутит, по траве глухо разносится звук пасов.       Джисон останавливается у края поля, внезапно осознавая, сколько времени прошло с тех пор, как он разговаривал хоть с кем-то, кроме Феликса. Нервная энергия, утихшая раньше, возвращается обратно.       Феликс слегка толкает его плечом.       — Всё нормально. Никто тебя не съест.       — Кроме тренеров, — бурчит Джисон.       — Тренер слишком рад, что ты вообще пришёл.       Они идут к остальным. Первым поднимает голову Чан - брови приподняты, но злости в глазах нет.       — А вот и он, — кричит он. — Мы уже думали, наш звёздный нападающий потерялся в общежитии.       По группе прокатывается смех. Напряжение в груди Джисона немного ослабевает. Он виновато машет рукой и бормочет что-то про то, что проспал, что не так уж далеко от правды.       Тренер рявкает что-то про разминку, и команда расходится по позициям. Джисон погружается в знакомый ритм растяжки, пробежек, пасов - вещей, которые обычно успокаивают голову.       Но не сегодня.       Сегодня каждое движение кажется немного неправильным, будто мир всё ещё стоит под наклоном.       Он постоянно скользит взглядом по краям поля - наполовину надеясь, наполовину боясь увидеть то, что ищет.       И в какой-то момент всё-таки видит.       На другом конце поля, возле скамеек, Минхо разговаривает с Чанбином. Оба в тренировочной форме; Чанбин что-то активно жестикулирует, а Минхо стоит напротив с напряжённой челюстью. С такого расстояния Джисон не слышит ни слова, но чувствует это - тот же шторм, который бушует в нём самом всё утро.       Феликс прослеживает его взгляд.       — Значит, всё-таки пришёл.       Желудок Джисона проваливается вниз. Он ничего не отвечает.       Минхо поворачивается ровно в тот момент, когда Джисон отводит взгляд. Их глаза встречаются всего на долю секунды, но этого достаточно, чтобы у Джисона сбилось дыхание. Остальной шум вокруг будто размывается.       Во взгляде Минхо нет узнавания. Не совсем. Только напряжение, усталость и что-то нечитаемое.       А потом он отворачивается, что-то говорит Чанбину и уходит к противоположному концу поля.       Феликс тихо прочищает горло.       — Ну. Это было… что-то.       Джисон выдыхает через нос и заставляет себя снова сосредоточиться на упражнениях. Свисток. Очередной круг пасов. Он пытается думать только о мяче, о движении, о ритме - о чём угодно, кроме тяжести в груди.       Но каждый раз, когда он замечает Минхо боковым зрением, кажется, будто гравитация тянет сильнее. Пространство между ними натянуто слишком тонко, словно одно неверное движение может окончательно всё разорвать.       Когда тренировка наконец заканчивается, солнце уже клонится к закату, окрашивая поле янтарным светом. Джисон вытирает пот со лба и направляется к раздевалке.       Феликс хлопает его по плечу.       — Видишь? Выжил. И тебя даже не отчитали.       — Пока что, — бормочет Джисон.       Феликс улыбается.       — Шаг за шагом, приятель. Разберёшься.       Джисон кивает, хотя не уверен вообще ни в чём. Тело устало, но мысли продолжают крутиться по кругу - взгляд Минхо, тишина, сказавшая слишком много.       Уже уходя с поля, он в последний раз оборачивается.       Минхо всё ещё там - сидит на скамейке, опершись локтями на колени, и смотрит в траву так, будто она может дать ему ответы.