Лето, как известно, считается за год

— Ты, блядь, что здесь забыл? — сквозь зубы процедил Артём, делая вид, будто просто подошёл стрельнуть зажигалку. Лёша, как ни в чём не бывало, пожал плечами и порылся в кармане. — Я же говорил, что переезжаю в другой район. Даже вроде говорил, что в твой. Ну типа… вот, переехал. В чём претензия? — ответил он и, протянув зажигалку, наклонил голову в ожидании продолжения. Кофта на нём была новая, не летняя и без сваленных катышков на рукавах. Джинсы — старые, те, что он измазал в траве у оврага. До сих пор было видно мелкие пятна на коленях: видимо не отстирывались. Артём раздул ноздри и попытался вспомнить, говорил ли Лёша что-то подобное. Может, и говорил, но доступ к этим воспоминаниям был закрыт, а все диалоги за три месяца, казалось, убрали в ящик, незамедлительно выкинув ключ. Сзади Рыжий заорал: — Э, а кто моё пиво уже успел спиздить?! — и происходящее вернулось на место. Сидели в парке — как обычно по субботам. Только вот не было это «как обычно». — Эй, Тёмыч, хорош трепаться, мы уже на тебя раздали! — Иду я, — бросил он, забирая у Лёши зажигалку. Щёлкнул, подкурил, отдал — ещё раз стрельнул глазами в эту невыносимо спокойную рожу — и пошёл к своим на лавки. Две из них — «игровые» — стояли друг напротив друга. Вообще, по уму, они должны были быть по периметру, но их столько раз таскали, что местные власти уже махнули рукой. На траве рядом валялась пустая пачка «Кэмела», скрученная банка из-под пива и чья-то замызганная кофта, давно ставшая частью пейзажа. Кабан, как всегда, развалился, закинув ногу на ногу, лузгал семечки и ржал. Рыжий — хотя рыжим он-то как раз и не был, а прозвище было дано по фамилии «Рыжиков» — худой и нервный, вечно на месте не сидел, уже махал картами: — Давай, Тёмыч, твой ход первый, не тупи. Девка его устроилась рядом, жмурилась от дыма, залипала в телефон, делая вид, что не скучно. Артём опустился на своё место, взял карты, раскладывая их в руке, но краем глаза всё равно искал того. Того самого — «нового». Кабан протянул ему бутылку «Козла» — тёмного, как полагается — и он щёлкнул крышкой об лавку, вместо открывалки. — Слышь, Кабан, — спросил он негромко, — а чё за хер новый? Он с кем пришёл-то? Кабан прищурился и повернул голову к соседним лавкам, где уже маячил Лёша, переключившийся на разговор с Бородой. — Да с Чёрным, вроде. Говорил, друг детства, или типа того. Тоже, мол, к нам сюда недавно переехал, — он кинул даму поверх бубновой восьмёрки, буркнул: «по масти», и добавил: — А чё ты меня спрашиваешь? Сам же должен знать. — Схуяли? — отрезал Артём, отводя взгляд от того, кого он — по идее — знать не должен. — Так Борода говорил, что он к вам перевёлся. Типа тоже до одиннадцатого… Э, ало, ты что, охренел?! — рявкнул Кабан уже на Рыжего, когда тот швырнул под него крестовую семёрку: брать четыре карты. Артём посмотрел в руку — семёрка есть, если переведут, не страшно. — А с чего Борода это взял? — он поморщился, откинувшись на спинку. — Больше недели прошло, я бы, наверное, запомнил уж новое лицо в классе. — Ну может не успел документы подать, я ебу? Тебе надо — ты и спрашивай. А лучше ходи, — ответил Кабан, кивнув подбородком на стопку карт. Артём кинул крестовый валет, посмотрел на почти докуренную сигарету и прицелился в мусорку — бычок шлёпнулся на плитку рядом со смятым чеком из «Пятёрочки» и липким фантиком от «Сникерса». Вокруг урны, подсвеченные фонарём, крутились мелкие мошки. Игра шла по инерции: масть на масть, значение на значение. В сумме он набрал уже восемьдесят шесть очков, ещё пятнадцать — и до свидания. Но сейчас было откровенно похуй. Лёша уже стоял в компании через дорожку: смеялся, курил, улыбался, будто ему тут заранее рады. Вот знали бы все — хуй бы он так лыбился. Да и вообще, весь он казался каким-то… не отсюда. Не из этих лавок, не из этого парка. У него даже осанка была другая — не свойская. Сидел бы дома, если уж переехал. Или сходил бы в магазин, или телек посмотрел, хрен его знает. Он постучал ногтем по карте, выбирая, какую кинуть. В пизду, пусть стоит где хочет — главное, чтобы подальше. Вскоре очередной «Козёл» начал подходить к концу, а в игре не пёрло как пиздец. По-любому из-за этого — притащил с собой неудачу. — Блядь, я тебе говорю, не заканчивают тузом! — не унимался Рыжий. — Иди нахуй, у тебя вообще меньше всего очков, чё ты выёбываешься? — пробурчал Кабан, выплёвывая очередную шелуху на землю, и потянулся за новой пригоршней. — Никит, я в туалет хочу, — прошептала Лера, наклоняясь к Рыжему. — Ну сходи до «Копатыча», что я тебе, ладошки подставлю? — бросил тот через плечо и снова повернулся к Кабану: — Да мы всегда тузами заканчивали, чё ты меня лечишь. Лера закатила глаза, поднялась, поправив юбку, и двинулась в сторону «Копатыча» — ближайшей забегаловки, работающей до десяти, а значит — признанному бесплатному туалету для тех, кто отказывался ссать за деревьями. В основном, правда, касалось это только дам. Артём проводил взглядом её перекособоченную походку, хрустнул шеей, собираясь вернуться к игре, но Кабан ткнул его носком в колено: — Пс, пиво спрячь, опять эта идёт. Артём перевёл глаза на аллею. По ней развалисто ковыляла баба Зина — местная легенда с синдромом вахтёра в пальто времён, когда хлеб стоил три копейки. Рядом плелась её собака — серый комок шерсти на коротких лапах по имени «Виолетта», которого жизнь, похоже, уже давно не радовала. Повидавшая, наверное, Сталина сумка болталась в руке, а завершал образ — вязанный берет цвета тоски. Бутылки мигом отправились в загашники — к ножкам скамеек, между колен — а парни синхронно скорчили рожи «мы тут просто воздухом дышим» и издевательски прикинулись ветошью. — Опять дебоширите, — проскрипела баба Зина, волоча Виолетту по плитке. — Смотрите, полицию вызову. Мне с окна всё видно. — Баб Зин, — с блаженной интонацией протянул Рыжий, — какие дебоширства? Мы тут культурно отдыхаем. Вон, в карты играем, память тренируем. — Азартные игры запрещены. И распитие в общественных местах тоже, — не унималась та. — Так мы ж не на деньги, — вмешался Кабан. — А я вот вообще за ЗОЖ. С утра пробежка, потом контрастный душ. Рыжий прыснул, не выдержав. Баба Зина сморщилась, будто лимон попробовала, буркнула что-то невнятное, цокнула языком и, треща подошвами, поплелась дальше. На прощание бросила через плечо: — Только попробуйте бутылки оставить — родителям всё расскажу. Все уверенно кивнули, а через пять секунд снова потянулись к пиву. Кабан выудил сигареты, чиркнул спичкой — потому что «от зажигалки вкус не тот» — и затянулся. Пламя на секунду осветило щёку и обожжённые пальцы. — Родителям, ага. Моим, блядь. Она сама им какую-то креплёную ягодную сивуху толкала раньше, — пробормотал тот, раскуриваясь. — Эй, ЗОЖник, поделись, у меня закончились, — протянул руку Рыжий. Кабан вздохнул, глянул на него исподлобья, но сигареты, как обычно, достал. Артём по зову коллективизма покопался в кармане, нащупал мятую пачку — осталась последняя, перевёрнутая сигарета. Мол, счастливая. Он подцепил её пальцами, перехватил из рук Рыжего зажигалку и подкурил. Вообще-то переворачивал он их чисто по инерции — то ли в каком-то фильме увидел, то ли привычку чужую перенял — но в этот раз желание всё же загадал. Простое и ясное: «Чтоб этого русого уёбка загребли сегодня лет так на десять». Но, судя по опыту, сигареты эти нифига не работали. Он снова залез в карман и достал телефон. Нажал на боковую кнопку — сообщений не было, экран показал 21:35. Значит, у вечера оставалось два сценария: все допьют пиво, поиграют ещё пару часов и разойдутся, или сейчас кто-нибудь скажет сакральное «в градус». Выстрелил второй. Сзади подошёл Чёрный, опёрся руками о спинку скамьи, за ним — Борода и, к сожалению, всё ещё не в СИЗО — русый уёбок. — Ну чё, вы сегодня до скольки? Батон предлагает до магаза дойти, взять ещё, — сказал Чёрный, мотнув подбородком в сторону Лёши. Реагировать не хотелось от слова совсем. Но глаза непроизвольно вперились в нежелательный объект, бровь приподнялась, а рот выдал с усмешкой: — Батон..? Чёрный с лыбой повернулся к Артёму, видимо, собираясь объяснить. Но первым отреагировал сам Лёша. Он посмотрел прямо, без тени смущения, будто они действительно виделись в первый раз, и небрежно проговорил: — Да, старая кличка. Я больше по имени люблю — Лёша, если что — но Чёрного это не сильно волнует. — Да потому что ахуенная кличка. А сиськи у той бабы были ещё лучше, — хмыкнул Чёрный. Артём чуть не поперхнулся дымом, но Рыжий уже влез вперёд него: — А чё за баба-то? — Да у нас тёлка во дворе была, — начал Чёрный, — ну где мы раньше с Батоном жили. Так он как-то вышел на неё, а она всем за буханку давала сиськи трогать. А там, блядь, трогать-то было что! — заржал он, обнажив зубы. Смех прокатился по кругу, а Рыжий протянул Чёрному бутылку, чтобы чокнуться. Брови Артёма сами полезли вверх, но он вовремя сделал большой глоток и отвернулся. От сисек, от Чёрного и особенно — вот это новости — от Батона. Тот, впрочем, только усмехнулся, тоже наклонился к спинке скамьи, почти вплотную, и сказал: — Короче, вы в магазин пойдёте? Или я один тогда. Его длинные, ещё загорелые пальцы, случайно — блядь, надеюсь — легли прямо возле плеча Артёма, задев его торцом ладони. Он почувствовал трение кожи о ткань, хрипло выдохнул и, не выдержав, допил остатки пива и выпалил: — Я с тобой схожу, как раз сигареты закончились. — О, возьмите тогда на всех пиво, — мгновенно оживился Рыжий. — Или крепкого, у Косяка вроде родители не приехали, можем потом к нему. — Да, и сигарет ему возьмите, — добавил Кабан, недовольно кивнув на Рыжего. — И пожрать чего-нибудь. Артём, поднимаясь с лавки, бросил бычок в урну — на этот раз точно — и буркнул: — Мы вам что, курьеры, — но, взглянув на наглые рожи друзей, всё же добавил: — Ладно, хуй с вами. Возьмём. Лёша кивнул, соглашаясь, и они двинулись вдоль аллеи, по плитке — каждая вторая шаталась и хлюпала под ногами после вчерашнего дождя. У бордюров блестела вода, в лужах отражались редкие фонари. Шли молча. Одни кроссовки шуршали по сырому бетону да вдалеке слышался звук колонки: басы доносились, но слов было не разобрать. Через минут пять ноги вывели их на боковую улицу, что вела к месту паломничества. Вообще-то в городе была ещё бо́льшая святыня — «Интер». Там толкали алкоголь и после десяти: сомнительные коктейли из пластиковых бутылок, мутное разливное пиво, водку из-под полы. Но он был далеко, за мостом, и туда шли только когда совсем припекало. «Градус» же стоял ближе всех к парку, и его облюбовали ещё задолго до того, как сюда добрались «пятёрочки» и «магниты». Дверь облезлая, этикетки у витрины выцветшие, зато продавщица не задаёт вопросов, и всё как-то по-доброму — пока не начинаешь считать сдачу. В воздухе стоял запах мокрой травы и жареных пельменей с кухонных окон и балконов. Сумерки уже выцвели, а небо потускнело до тёмно-серого полотна. Лёша шагал рядом, неторопливо, привычной расхлябанной походкой, а пахло от него чем-то новым, вроде свежего порошка или нормального дезодоранта — не знакомым с лета коктейлем из пота, табака и перегретой земли. Сигарету держал во рту — «на подхвате» — и вдруг заговорил сквозь дым: — Ну ты, как я смотрю, не сильно рад, да? Артём пнул камень на дороге, не поворачивая головы. — Радость, блядь… из ушей прёт, разве не заметно? — протянул он, а потом, будто само вырвалось: — А ты, я смотрю, быстро со всеми общий язык нашёл. Прям душа компании. — А что, нормальные ребята, — ответил тот, взяв наконец сигарету в руки и стряхнув пепел. — Весело у вас тут. — Весело? — Артём усмехнулся. — Ну-ну. Ещё скажи своё вот это: «романтика». — А почему нет? Осень, пиво, компания. — Пиво — да. Компания — бывает. А ты в ней — нахуй не нужен, — выплюнул Артём. Лёша фыркнул, опустив глаза на свои кроссовки. — Не думал, что тебя это так напряжёт. — А я думал, что ты вообще где-то там, на дне речки и остался, —  отрезал Артём. Лёша хмыкнул и затянулся. На десяток секунд повисла тишина: за забором гавкали собаки, а из-за угла вылетела машина, фарами скользнув по их лицам. — Ну вот не остался, получается. — Ну вот пиздец как жаль. Дальше шли молча. Асфальт под ногами шершаво цеплялся за подошвы, в щелях лежали бычки, мелкие камни, фантики и остатки летней пыли. Перед «Градусом» кучковалась мелюзга — лет по четырнадцать, максимум. Один в шортах и, какого-то хуя, в пуховике, другой с массивным портфелем на спине, третий — с горящими глазами и в клетчатой рубашке. Спорили, что брать: водку или джин. — Да иди ты со своими блядскими ёлками, — сказал тот, что в рубашке, нервно закурив, будто от этого выбора зависело вообще всё. Неоновые буквы мигали, и «ГРАДУС» горел то красным, то синим половинчатым «РАДУС». Они подошли к двери, и Лёша придержал створку, бросив с невинной усмешкой: — Проходи, Золушка. — Ой, не еби мозги, — закатил глаза Артём, ныряя внутрь. В торговом зале пахло моющим средством, дешёвым алкоголем и пластиком. Кондиционер гудел, а под потолком трещала муха, ударяясь о лампу. Кассирша, кажется, находилась в сидячей коме — ногтем щёлкает по кассе, вторая рука на телефоне, палец лениво листает ленту. Лёша первым подхватил корзинку. — Ну что, берём всем «Козла»? Или кому-то «Охоту»? — спросил он. — Рыжий говорил крепкого, а если пойдём к Косяку, то бутылки две водки, не меньше. — Тогда получается всё вместе и побольше? Или по бюджету? — По бюджету, — ответил Артём. — Мы ж не на званный ужин идём. Бери, короче, пива, я — водку и чипсов Кабану. Лёша кивнул, осмотрелся и направился к шумным холодильникам в дальнем углу. Артём двинулся к водке. Окинул взглядом полки, но выбор был не густ — разобрали почти всё приличное. Осталась «Беленькая» и всякая хуйня, которую они никогда даже не пробовали. Он подвигал бутылки, и — удача хоть в чём-то оказалась на его стороне — в глубине нашёл несколько «Деревенек». Пойдёт. Взял в руки. Тёплая, но жить можно. По пути схватил чипсы со сметаной и зеленью — ультимативный выбор, если никто не высказал других пожеланий — и двинулся к кассе. Через минуту подошёл Лёша с корзинкой, наполненной наполовину «Козлом», наполовину «Охотой». — Для баланса, — уточнил он, перехватив взгляд Артёма. — Я не идиот, понял, — ответил он, и обернулся к кассирше, попросив сигарет для себя и Рыжего. Та оторвалась от своих «дел», но, вытащив привычный «NZ» и «Кэмел», тут же снова запялилась в экран и начала рассеянно пробивать товары. Артём смотрел на девушку — ничего кстати, такую — когда вдруг услышал, как Лёша сбоку едва слышно усмехнулся себе под нос. — Что? — непроизвольно вырвалось. — Да так… просто déjà vu, — промурлкал тот и посмотрел на него, улыбнувшись. — Помнишь, как тогда... — Не помню, — резко перебил Артём. — Да ладно тебе. Ответом был раздражённый выдох. Кассирша закончила. Лёша махнул рукой — мол, «с меня», потом рассчитаемся. Купюры зашуршали, монетки сдачи бряцнули, и они вышли обратно на улицу. Сумерки сели плотнее. Похолодало. — Ну и? — спросил Лёша, когда они свернули обратно к парку. — Долго ты ещё будешь делать вид, что мы не знакомы? Артём остановился. Посмотрел на покачивающуюся, бесяче прямую спину впереди. И, не удержавшись, злобно выпалил: — А я ничего не делаю. Я ж, блядь, даже по итогу тебя и не знал. — Ну и ахуенно, познакомимся заново, — невозмутимо хмыкнул Лёша. И пошёл дальше, будто и не заметил, как у Артёма в руке смялся пакет. — Слушай, блядь — не ахуенно, — выплюнул он. — Ты ещё оказывается и в мою школу теперь ходить будешь. Я не согласен. — Артём, ну я уверен, что твои разумные доводы выслушают в администрации, — Лёша усмехнулся, — но не я ж, в конце концов, решаю, где мне учиться. — Ну так, блядь, вали из моего района, от моих друзей и от меня. Я, между прочим, могу им и рассказать. Думаешь, тогда Чёрный — у бляяя, сиськи, бабы — так радостно будет с тобой пиво пить и протискивать в нашу компанию? Лёша остановился на полушаге, обернулся и — падла — с вызовом скептично улыбнулся. — Ну так расскажи. Хули ты не вскочил и не сказал, как только меня увидел? А вот это всё — «есть зажигалка?», «что ты здесь забыл?» — спектакль же. Он наклонил голову. — Тебе же придётся рассказать, откуда ты знаешь. В этом всё дело? Ну… когда Рыжий, или — как там его — Кабан, спросят. Внутри у Артёма закипело. Потому что этот склизкий хуй был прав. Очевидно же, что, как только он решит всем поведать, что в их прекрасную компашку затесался любитель гомоебли, все сразу поинтересуются: а каким это, любопытно, образом Артём, который познакомился с «Батоном» — таким охотником до сисек — только сегодня, это выяснил? Ситуация была патовая, но не безвыходная. В конце концов, он мог бы что-нибудь придумать через пару недель. Варианты уже сами накидывались в голове — можно соврать, будто кто-то сказал, что видел или слышал что-то. Его-то они все знали почти с пелёнок, а этого самоуверенного пидараса — только Чёрный. Но не успел он выплюнуть угрозу, как Лёша закатил глаза от повисшего молчания, снова достал сигареты и щёлкнул зажигалкой. — Слушай, хорошо, я понял. Встать на мирные рельсы не получится, — он сделал паузу и затянулся. — Ну и хуй с ним. Окей? Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Но я, блядь, не собираюсь заставлять отца переезжать, только потому что тебя это так ебёт. Он выдохнул дым в сторону дороги и продолжил: — Если хочешь, я с тобой даже говорить не буду. Мол, не поладили, не нравится мне рожа твоя. Только хорош нахуй меня слать через каждое слово, а то как-то странно выходит. Не думаешь? — заключил он, приподняв бровь. Артём повёл челюстью. Подумал. Сценарий ему не понравился. Но, подумав получше, наконец выплюнул: — Хуй с тобой, пусть так. Но держись от меня… подальше. Лёша оглядел его с ног до головы, видимо, прикидывая, насколько тот серьёзен, стряхнул пепел и развернулся обратно. — Договорились. Только пакет разожми, а то ещё Кабановы чипсы все помнёшь, — бросил он на ходу. Вот ведь сука, — подумал Артём. И двинулся за ним к парку.

***

В квартире Косяка было душно и тесно от спертого воздуха, который ещё не выветрился с августа. Сквозняк лениво тянул с балкона, принося с улицы запах выцветшей травы, вперемешку с куревом, а пыльная люстра под потолком светила желтовато. Но за неимением лучшего аэродрома все были довольны и этим. Кабан с Рыжим и Лерой развалились на диване, как у себя дома, выгнав с него самого Косяка — тот привычно устроился на подоконнике, где за последние годы уже отполировал себе место, с одним наушником в ухе. Наверняка слушал очередную «пробивную демку» по десятому кругу. Чёрный с Бородой курили на балконе, обсуждая что-то своё — обычно то баб, то «тему, которая точно выгорит, поверь». Перед диваном стоял кухонный стол — скрипучий, с облупившейся кромкой, который каждый раз притаскивали сюда, когда родители Косяка уезжали пожить на дачу. На противоположных концах — две одинаковые, неудобные табуретки. На них сидели Артём и Лёша.                    Казалось бы, одинаковые условия, но первому не давало покоя, что второй обладатель такой же убогой сидушки почему-то пользуется куда большей популярностью. Особенно для того, кто здесь вообще оказался впервые. И кого, по уму, стоило бы усадить по-другому — со стороны ножек. Все его, блядь, слушали. Даже Рыжий, обычно орущий с поводом и без, теперь замолкал, чтобы не перебить. — И чё с ним потом произошло? — с энтузиазмом спросил тот. Лёша слегка откинулся назад, глотнул пива и усмехнулся: — Да хрен его знает, сидит, наверное, я его давно не видел… Вообще у него ещё друг был, тоже с припиздью. Мы его в детстве Саня–Грузчик звали. Такой, знаешь, вечно в растянутых трениках, но с амбициями. Решил как-то на спор переплыть водохранилище ночью, типа: «Не ссы, там нешироко». — Ага, ща, метров шестьсот, — вставил Кабан. — Вот именно. И он реально полез. Телефон, сигареты — всё другу отдал, и пошёл, ебать, прямо в одежде. Минут десять его видно было, но потом темно стало. Мы уже думали: ну, всё, доплавался герой. А через час сидим на лавке — этот возвращается. Весь в тине, без одного кроссовка, ржёт. — Переплыл? — Да хуй там. Говорит: «Не переплыл, но зато теперь знаю, что в середине вода холоднее». Компания загоготала. Даже Косяк на подоконнике хлопнул себя по колену, а Чёрный с балкона крикнул: — Да врёшь ты всё, Батон! Не плавал Саня–Грузчик. — Да не, серьёзно, — протянул Лёша. — Ты просто переехал уже тогда. Потом его жена ещё приходила искать, с фонариком. На всю набережную орала, что он опять, мол, напился и ушёл «умирать». Артём молчал. Смотрел, как Лёша рассказывает — спокойно, типа не выёбывается, но видно, как все на него уже смотрят с интересом. Свой, мол. Смешной и без напряга. И снова поймал себя на том, что злится. Уже даже не на Лёшу, а на то, что все остальные приняли его, будто знали всю жизнь. Хотя, во-первых — нихуя они его не знали. А во-вторых — он-то знал. И именно поэтому этот «свой парень» в его сторону даже не смотрел. Понятное дело, что так и нужно — они же договорились. Но всё равно бесило. Он, между прочим, эту историю про Саню-Грузчика уже второй раз слышал. И что ему? Ржать, как конь? Да и дичи подобной у них самих хватало. Лёша жил-то всего лишь в другом районе, за «водохранкой» — и теперь, выходит, что? Всё, что оттуда, сразу с налётом легенды? Клоун, блядь. Да просто эти истории никто ещё не слышал — из Чёрного юморист был так себе, к тому же он переехал сюда лет сто назад. Вот пройдёт пару недель — и этот удивительно харизматичный гомосек заебёт всех своими шуточками, а смех скатится в привычное хмыканье. Он снова взглянул на Лёшу, который уже завёл следующую байку, на бутылки пива, смятую пачку чипсов и порезанную Косяком колбасу. Про себя пробормотал: «Да в пизду их всех…» и встал: — Я на кухню за водкой схожу. Рыжий сразу повернул голову на него: — О, и мне захвати тогда рюмку и стакан. Ну и сок. — И мне, Тём, только с колой, — вопрошающе поморгав, улыбнулась Лера. Кабан мгновенно осушил четверть «Охоты» и бросил: — Да на всех тогда уж неси. Этим тоже, наверное, — кивнул он в сторону балкона. — Да, да! — отозвались оттуда. Артём закатил глаза и цокнул языком. Уже хотел красноречиво отправить их всех в дальнее путешествие, но не успел — Лёша, оторвавшись от своей болтовни, допил последний глоток, поставил бутылку на стол и небрежно сказал с полуулыбкой: — Давай я с тобой схожу. Принесём в две руки, быстрее будет. Я всё равно в туалет собирался. Ох уж блядь, спасибо, благодетель, Алексей! И историю расскажет, и за водкой сходит — вы только посмотрите на него! — хотелось ответить Артёму. Но он не ответил. Неопределённо махнул головой, мол: «Да без разницы», развернулся и зашагал в сторону кухни. Старый линолеум заскрипел под ногами — четырьмя, чтоб их. — Сейчас я подойду, ты пока достань из морозилки, — бросил Лёша, заворачивая к двери туалета. Артём и не кивнул. Он двинулся дальше по коридору, впершись взглядом в жёлтые обои с невнятным узором, выцветшие и слегка отклеившиеся у плинтусов. На кухне его встретил густой, прокуренный воздух — дым тянуло через форточку с балкона даже сильнее, чем в комнату. Или запах просто въелся в стены, мебель и пепельницу на подоконнике. На самом деле, хата Косяка не была таким уж гадюшником. Дома у Артёма, конечно, поприличнее, но и здесь всё не так плохо: холодильник нормальный, белый, вроде не старый и даже не гудит. Сантехника изрядно постанывала, умоляя о капремонте, но всё работало исправно. Да и если бы не они, квартира выглядела вполне чисто, особенно когда родители Косяка были в городе. Хер знает, как те вообще оставляли её без опаски, что однажды вернутся на пепелище, но факт оставался фактом. Он открыл морозилку. Пельмени, замороженные котлеты, какие-то заиндевелые перетёртые ягоды в пакете… и среди всего этого разнообразия — «Деревенька». Артём взял бутылку в руки, покрутил и только теперь подумал: зачем вообще водке дали такое дебильное название. «Деревенька». Из «деревенек» ничего хорошего не привозят — разве что укусы комаров, запах костра и одного назойливого клеща, который никак не хочет оставаться в этой ебучей… — Ты достал? — раздалось за спиной. Артём закатил глаза, поставил бутылку на столешницу и повернулся к Лёше. — Достал. Я же делаю, что собирался, — тихо произнёс он, приподняв бровь. — А твоё «могу с тобой даже не разговаривать» как-то быстро закончилось. Лёша ухмыльнулся, шагнув ближе. — Ну, если бы ты видел свою постную рожу, тебя бы тоже ненадолго хватило. — Ой, иди нахуй, — пробормотал Артём, отворачиваясь обратно к гарнитуру и, скрипнув проржавелыми петлями, открыл шкафчик, чтобы достать рюмки. Лёша подошёл, встал рядом, потянулся за стаканом, намереваясь смешать для Леры водку с колой, и как бы случайно коснулся его плечом. Артём непроизвольно дёрнулся, отстранившись: — Да ты заебал, что тебе места мало? Пиздуй вон, на подоконник мешай. — Слушай, может тебе валерьянки вместо водки налить? Расслабься, я же с тебя не трусы снимаю, — ответил тот раздражающе спокойно. И не шёпотом, нихуя. — Слышь, умник, а может тебе захлопнуться нахуй, — процедил Артём. — В каком смысле? — невинно улыбнулся Лёша. — В смысле, я тебе твои клешни переломаю, если ещё раз до меня дотронешься, — прошипел Артём. Лёша поднял бровь, явно не особо впечатлённый, и, подхватив стакан с налитой водкой и колу, всё же отступил к подоконнику. —  Да сдался ты мне. Я просто хотел помочь, чтобы ты тут всё не побил к хуям. На узкой кухне иногда плечами сталкиваются, представь себе. Он налил колу, закрыл крышку, и снова подошёл ближе. Подхватил пальцами свободной руки несколько рюмок и, развернувшись в сторону коридора, бросил: — И я бы поспорил, кто бы кому клешни переломал, в случае чего, Золушка. — Да пошёл ты… — тихо выдохнул Артём, но Лёша уже исчез за изгибом дверного проёма. Он постоял ещё минуту, стараясь унять злость, и, подхватив оставшиеся рюмки и бутылку, тоже вернулся в комнату. На диване Лера уже закинула ноги на Рыжего, скрестив щиколотки и слегка откинувшись назад, показывая, что ей и без добавки уже хорошо. Кабан завис в телефоне, скроля ленту и время от времени хмыкая или качая головой. Косяк подошёл к столу, налил себе водку с соком, но тут же снова вернулся в облюбованное подоконное царство. А Борода и Чёрный, закончив наконец своё бесконечное курение, уселись на бортики дивана, добавив к и без того тесной компании ещё пару тел. Так и сидели. Лёша снова начал рассказывать очередную «ахуенную» историю. Рыжий вставлял свои комментарии, Кабан подхватывал их шутками — старыми и заезженными, но смешными именно потому, что всем здесь были знакомы. Ну почти всем. Глотки водки, колы и сока перемешивались в горле вместе с чипсами, звуки бутылок и стук рюмок по столу заполнял уши. И больше Лёша в сторону Артёма не смотрел. Совсем. Как и договаривались.

***

Прошло пару недель, а перспективы по-прежнему не радовали. Удивительно харизматичный гомосек так и не заебал никого своими шуточками. Кроме, понятное дело, Артёма. Оказалось, Лёша действительно не успел подать документы к началу учебного года: возвращение из деревни, переезд, суета. Но теперь этот русый уёбок стабильно просиживал задницу на парте сзади, не собираясь исчезать, несмотря на уже, кажется, десять выкуренных «счастливых» сигарет. Сейчас он опять устроился за спиной, по диагонали, рядом с Чёрным. После девятого из их компании, кроме самого Артёма, не ушёл только он и Борода. Что, если честно, само по себе уже было довольно удручающе: с Рыжим и Кабаном — которые ещё год назад умотали в областной центр в колягу и появлялись только по выходным — он был ближе. Как-то само так сложилось. А теперь всё стало ещё хуже: благодаря Чёрному, «другу детства» русого уёбка, центр внимания, и без того смещённый, окончательно скатывался к этому заднеприводному. Артём уже и не мог вспомнить те блаженные времена, когда можно было не просыпаться каждое утро в надежде, что именно сегодня его схватит ангина или ещё какая хуйня, лишь бы не идти в эту пыточную камеру. Хотя, справедливости ради, сама школа была вполне приличная — первая в городе по местным меркам, если верить цифре на торце здания, которой, казалось, все особенно гордились. К одиннадцатому классу осталось целых десять — теперь одиннадцать — человек: шесть мальчиков и пять девочек. А самые ёбнутые уже слились. Их предводитель — Павлик — всё ещё был на месте, но даже он, похоже, уже не горел желанием кидаться на первого попавшегося додика из-за всякой херни. Урок географии тянулся вяло. Елена Петровна, худосочная женщина лет сорока, как обычно старательно вещала у доски, но её мало кто слушал: возможно, потому что географию в конце года никто не сдавал, а может, потому что у неё просто не было того самого «гена учителя». Все затыкались только тогда, когда подходила очередь опроса по параграфу — чтобы именно его не спросили. На задней парте русый уёбок шуршал тетрадью, будто делал заметки, но на деле листал какие-то сообщения в телефоне. Артём наблюдал краем глаза, всеми силами стараясь не смотреть. Выходило, очевидно, хуёво, в то время как сам Лёша исправно соблюдал условия «договора»: почти не разговаривал лишний раз, не пытался доебаться с «весёлыми» воспоминаниями или подколками. Но покоя это всё равно не приносило. Когда тот тихо смеялся над чем-то в ухо Чёрному, или пальцы стучали по экрану, Артёму хотелось засунуть голову в плечо и не дышать. И каждый раз, когда он пытался отвлечься на тетрадь или доску, глаза сами натыкались на блядскую русую голову. Это раздражало. Но терпеть приходилось: демонстративно игнорировать нового любимца компании, не объясняя причин, было бы ещё дебильнее и подозрительнее. Вот и в этот раз он услышал тихий, знакомый шёпот в сторону Чёрного. Но не успел мысленно закатить глаза, как почувствовал лёгкое прикосновение к плечу и непроизвольно дёрнулся в сторону: — Пс, у вас учебник есть? — прошептал Лёша, пальцами задержавшись на ткани рубашки. Какой, нахуй, учебник? — пронеслось в голове, пока глаза высверливали дыру в тёплой ладони русого уёбка, который, словно с нарочной медлительностью, вернул её на стол. — Учебник? — невольно повторил Артём, с усилием поднимая взгляд. — Да, учебник. У нас нет, а я хотел пробежаться по теме. Она сейчас спрашивать будет, — спокойно ответил тот, кивая вперёд. Артём рассеяно вернулся в реальность и посмотрел на доску. И правда — Петровна взяла журнал в руки, скользя глазами по фамилиям в поисках жертвы, а класс, наконец, притих. Ну конечно же, этот мудак всё подмечает — не ему же приходится терпеть себя под боком. — Нет, у нас нет, — ответил вместо него Борода и тоже замолк, уткнувшись глазами в парту. Сзади послышался разачарованный вздох, а Петровна уже оторвалась от страниц и — блядь, что может сделать день ещё лучше — проговорила: — Калугин, готов пересказать первый пункт параграфа? А он готов не был. Справедливости ради, он даже тему не знал, да и учебника посмотреть не было возможности, чтобы сориентироваться. Он вздохнул — капитуляция казалась единственным выходом, но сзади вдруг послышалось: — Да ладно тебе, похуй, выходи, наговоришь чего-нибудь. И «выходить» перехотелось окончательно. Но Лёша был прав — как всегда. Сука. Он ещё летом рассказывал про это своё железное правило, с которым Артём вынужден был согласиться: знаешь — не знаешь, до пизды. Надо хоть попробовать. Так точно двойка, а так, может, чего случайно и выдашь на ходу. Артём вздохнул и поднялся. Петровна кивнула, будто подтверждая: теперь всё на нём, и отошла к дальним рядам, оставив обречённого на растерзание классу. Он двинулся вперёд, мысленно перебирая последние темы, пытаясь вычленить хоть что-то, что не звучало бы как «ну какая-то хуйня про климат». Просто блеск. Встал посреди пространства перед доской, где пол ещё хранил следы грязных подошв после перемены. Под потолком уныло гудели флуоресцентные лампы, которые, казалось, начинали мигать ровно в тот миг, когда в классе становилось слишком тихо и неловко. Вот и сейчас нелепое молчание повисло на пару секунд, растекаясь предвкушением позора по спинам присутствующих. Взгляд упал на своих. Черный с Бородой еле сдерживали ржач — и на том спасибо. А русый уёбок с невинной улыбкой кивнул на Пухлого и сделал рукой какое-то круговое движение, типа что-то подсказывая. Артём нихуя не понял. Он невольно прищурился, глядя на Лёшу с выражением «И чё блядь?» на лице. Но в ответ тот лишь демонстративно закатил глаза и ещё настойчивее дёрнул подбородком в сторону Пухлого. Артём опустил голову. Ну да. Пухлый. Ну да, тот самый: огромный, забитый, вцепился глазами в раскрытый учебник, почти не двигаясь. Сидит на первой парте, глотая сопли, и отчаянно изображает самого «ответственного» ученика. И тут — в этом неподвижном внимании — в голове у Артёма, наконец, щёлкнуло: блядь, точно, учебник же! — Пс, — едва слышно шикнул он. Пухлый поднял глаза, поймал его взгляд и непонимающе замер. Артём едва заметно показал жестом, мол, «на меня переверни». Тот секунду потупил, но всё же медленно сдвинул книгу ближе к краю парты. — Калугин, ты отвечать будешь? — нетерпеливо спросила Петровна, прошляпив этот пятисекундный спектакль. Или сделала вид, чтобы хоть кто-то ответил. — Да, буду… — поспешно сказал он, — Первый пункт параграфа… «Рекреационные ресурсы»… Глаза мгновенно пробежали по первым абзацам. Благо, тема была плёвая, и почти сразу голос стал увереннее: — Начать стоит, разумеется, с климата… Пухлый аккуратно переворачивал страницы, держась, как конспиратор. Слова текли из рта Артёма на автомате, и класс постепенно вернул себе привычное равнодушие. Вскоре Петровна кивнула и двинулась обратно к первым рядам, бросив формальное: — Хорошо, Калугин, пять. Садись. И он сел. С облегчением и даже гордостью за быструю реакцию. Но чувства тут же рассеялись, когда сзади прозвучало довольное, видимо, заранее заготовленное: — Ну вот, я же говорил. Артём взглянул на Лёшу боковым зрением. Хотел было сказать что-нибудь язвительное, чисто из вредности, но язык сам выдал сдержанное: — Угу, спасибо. И он тут же отвернулся, сделав вид, будто именно за окном сейчас происходит нечто исключительно занимательное. Смотрел на захудалую лиственницу с редкими облезлыми ветками, под которыми валялись жёлтые иголки, прилипшие к грязному асфальту. Но тихую усмешку Лёши всё равно уловил. И в груди — чтоб его — сразу отпустило и стало как-то тепло. Потому что это был не тот «издевательский», «выёбывающийся» смешок, от которого хочется чем-то тяжёлым по башке стукнуть. А просто радостный, будто вот они снова что-то провернули вместе, как команда. И как бы не хотелось затолкать это подальше, приятно было. Слишком. К сожалению. Потому что ебал он в рот такую «команду». *** — Ну что, ты с нами? — спросил Чёрный, поправляя на плече рюкзак. Борода и Лёша подошли следом, пока Артём застёгивал ветровку в раздевалке среди запахов десятка дезодарантов и дешёвого кожзама. Они намеривались двинуться к Косяку: посидеть, попиздеть, ничего особенного. Среда — не повод устраивать ночные пьяные загулы, но родители Косяка должны были вернуться к выходным, так что последние дни «вольницы» в импровизированном притоне планировалось отхватить по максимуму. Артём не то чтобы был против — других развлечений всё равно не намечалось — но стоило взгляду упасть на русого уёбка, идти сразу же не хотелось. Без Рыжего и Кабана всё опять сведётся к тому, что он просто будет сидеть, слушать разговоры и мысленно материться. Хер знает, почему так выходит, но теперь выходит всегда. Ни сил, ни желания разбираться в этих премудростях не было — кто кому друг, кто при ком молчит, кто с кем ржёт. Пусть хоть вся эта социальная инженерия катится к чёрту. Ясно было одно — пять часов к ряду смотреть, как Лёша «правильно» делает вид, что Артём всего лишь второсортный знакомый его главных «пацанов» — испытание не для слабонервных. — Не, я отцу обещал помочь, — сказал он, отмахиваясь. — Из подвала вещи тёплые достать. К тому же родители мне на днях мозги вынесли, что я дома не появляюсь. Так что мимо. Ответ приняли без лишней вежливости. — Ну окей. Тогда до завтра, — бросил Чёрный и направился к выходу из школы. Борода кивнул и двинулся вслед за ним. Как и Лёша. Артём наклонился, якобы поправляя разболтавшиеся шнурки. Но на самом деле просто не хотел идти следом и выглядеть, как пристроившийся отщепенец. Пусть уйдут. Может хоть не так душно станет. Он выждал несколько секунд, прислушиваясь к гулу в коридоре, и уже собрался встать, когда услышал у двери, сквозь перемешанные голоса: — Ща догоню, кажись, наушники проебал. Да ёб твою мать. Это был — ну кто ж ещё — русый уёбок. Артём вздрогнул, замешкавшись, и не успел подняться, как Лёша стоял уже прямо над ним, с видом, будто всё в мире существует только для того, чтобы он мог на это слегка усмехнуться: — Шнурки сложно завязывать, согласен. Сам лет шесть учился, не меньше. Артём шумно выдохнул и поднялся. — Ты вернулся, чтобы доебаться до меня лишний раз, или что? — Нет, я… сорян, — тот провёл рукой по волосам, притушив улыбку. — Я наоборот вроде. В плане, как сказать... Короче, я не хочу, чтобы ты не общался с друзьями из-за меня или вроде того, и вообще… тебе не кажется, что всё это… ну, по-дебильному как-то? — Что по-дебильному? — Артём посмотрел прямо на него. Голубые глаза, как назло, светились непрошибаемым спокойствием, и он, не дожидаясь ответа, сразу добавил, защищаясь: — Нет, мне не кажется, что помочь отцу вместо того, чтобы проёбываться у Косяка — это "по-дебильному". Лёша фыркнул, выгнув бровь. — Да кого ты лечишь, Калугин. Ты же сам рассказывал, что у вас какая-то конченная тётка с этажа выше подвал отжала лет сто назад. Где ты ему там помогать собрался — под дверью стоять? Сука. Ну вот когда он успел этому пидарасу всё порассказывать? Надо завести привычку заклеивать рот заранее, перед каждой встречей. — Слушай, а тебя это ебать не должно, — ответил Артём, уже чувствуя, как злость подступает к горлу. — Может, у меня другие дела. Что я теперь, отчёты вам сдавать должен? Лёша сунул руки в карманы, слегка пошевелив плечами — ветровка натянулась на спине, хрустнула молния. — И какие у тебя, интересно, дела в среду вечером? — протянул он, лениво усмехнувшись. — Уроки учить? А то вдруг Пухлого сегодня машина переедет, и некому будет учебник перевернуть? Артём вскипел окончательно. — Да какие угодно, — выпалил он. — Фильм посмотреть, подрочить в присядку. И вообще, слушать лучше надо: я ни перед кем, а уж тем более перед такими, как ты, отчитываться не обязан. Так что пиздуй вон с этими, может, Чёрного очаруешь — глядишь, переметнётся. Ему, вроде, похуй, кого ебать. У Лёши дёрнулся угол челюсти. Вся его расслабленная уверенность на секунду сбилась, а Артём почувствовал, как в груди всё странно ёкает: вроде бы доволен, что попал в цель, а всё равно неприятно, будто сам себя по зубам ударил. — А если я не хочу Чёрного очаровывать? — тихо сказал Лёша, уже без привычной усмешки. Артём пару секунд молча стоял, уставившись на него. Мозг завис, а под злостью в теле волной забурлило другое — знакомое, тёплое и заставляющее стискивать зубы. — А никого не ебёт, чего ты хочешь, — выплюнул он. И, не дожидаясь ответа, рванул мимо него к выходу. Куртка задела плечо Лёши, тот качнулся от удара, но ничего не сказал. Артём не оборачивался. У дверей задержался на миг — в отражении стекла сзади мелькнула русая башка. Но он не остановился. Открыл створки и быстрым шагом двинулся в противоположную от дома сторону. Похуй. Дойдёт в обход.

***

Карусель стояла посреди площадки — выгоревшая, с облупившейся краской и вмятинами на сиденьях. Оттолкнёшься от земли пяткой, и та поедет нехотя, с протяжным, жалобным скрипом. Артём крутанулся один раз, но потом остановился, уткнув взгляд в потрёпанные серые кроссовки. Двор был пустой. За гаражами время от времени гремела крышка мусорного бака, а из открытого окна на первом этаже доносился телевизор — реклама орала про майонез, который сделает вашу семью особенно счастливой. Было ещё относительно тепло, но воздух уже пропитался моросью и запахом подгнивающей листвы. Он вытащил из кармана мятую пачку «Кэмела», встряхнул, достал сигарету. Щёлкнул зажигалкой, прикрыв огонь ладонью. Затянулся — дым прошёл тёплой полосой по горлу, оставив горечь на языке. Хотелось просто посидеть. Немного. Дом был рядом, минуты четыре ходу, но туда не тянуло. Вообще-то родители и правда на днях опять бурчали, что он только погостить на ночь является, ещё и с лицом, будто с фронта вернулся. Да и уроки, по-хорошему, надо было сделать. Ну или хотя бы открыть тетрадь и написать пару строк для чистоты совести: завтра общага, которую в конце года ему предстоит сдавать. Надо бы. Но не сейчас. Он выдохнул и откинулся на спинку — карусель слегка покачнулась. Сигарета тлела косым огоньком. Артём залез в карман, достал телефон: сообщений не было, на экране — 16:37. Ещё успеет. Можно посидеть минут тридцать. Или сорок. Вдруг послышался треск веток, и из-за кустов вылезла кошка — бело-серая, с рыжим пятном на спине. Постояла, поводила хвостом, потом тихо запрыгнула на соседнюю сидушку. Артём глянул на неё и точно на секунду споткнулся — Плюшка. Ну почти, по крайней мере. Такая же наглая морда и уверенная походка, только это городская версия — псевдоПлюшка, с грязными лапами и микроосколками от бутылок в глазах вместо солнца. Он поморщился, втянул дым и отвернулся. — Ещё тебя тут не хватало, — пробормотал. — Ничего ты не понимаешь, Плюшка. Кошка дёрнула ухом, фыркнула в ответ, и, не раздумывая, сиганула с сидушки на землю. Подошла ближе, прошуршав по листве, а потом прыг — и уже на коленях. Устроилась тёплым, тяжёлым комом, как летом, и явно не собиралась уходить, если только сам не прогонишь. Но он не прогонял. Осторожно провёл ладонью по шерсти — против и по ходу — чувствуя, как та мягко колосится между пальцами. Молчал минуты три. А потом выдохнул, поднимая взгляд на двор. — Какой же пиздец, — сказал тихо в воздух. Карусель снова качнулась. Он положил ладонь на холодное железо, уткнулся лбом в перекладину. Из окна всё ещё надсадно гремел телевизор, за домом доведённый до ручки родитель кричал ребёнку: «Домой!» А он всё сидел. ПсевдоПлюшка мурлыкала под пальцами. Остатки дня сползали по крышам и водостокам. А в голове в очередь выстраивались воспоминания, утягивая его за собой.