Лето, как известно, считается за год

Батя высадил Артёма минут за пятнадцать ходьбы от участка.  Дальше дорога была уже совсем, мягко говоря, пиздецовая — просыхала она, кажется, только если дождей не было пару недель. Местные старательно наваливали туда камни, кирпичи и всякую шушеру, чтобы не застревать, но помогало это в лучшем случае через раз. Отец играть в эту русскую рулетку не решился. А может, просто не хотел нарваться на бабушкины три пакета еды, причитания про то, что он «совсем не приезжает», и неизменное, с придыханием: да вот, всё заросло, а косить-то и некому... На самом деле отношения у него с матерью — а бабушка была как раз по отцовской линии — были хорошие. Возможно, даже чересчур. Звонки бывало по два раза в день, а раньше он и сам зависал в деревне едва ли не пол-лета. Но теперь, похоже, эта обязанность передалась по мужской линии. Вместо наследства. Лучше бы, конечно, бизнес какой отписали — но, как говорится: по Сеньке шапка, по Ерёмке колпак. Так что, заключив, что в городе Артём «нихера не делает, а только проёбывается со своими дебилоидами», его под белы рученьки погрузили в машину и отправили проёбываться на природе — тут, видимо, дебилоидов водилось меньше. Спорить было бесполезно. В ход сразу шли все козыри — пьяные вползания домой под ночь, хуёвые оценки, недовольное лицо и вечное: совсем совести нет, ты когда последний раз с бабушкой время проводил? Короче говоря, жизнь — тлен. Артём подхватил сумки — одну с вещами, другую со знаменитым хламом, что выбрасывать жалко, дома держать уже негде, а в деревне, по логике родителей, пойдёт в дело — и смиренно двинулся в нужном направлении. Дорога шла по гравийной крошке, вперемешку с грязью, скользя под ногами. День стоял жаркий, с повышенной активностью всех жужжащих тварей и оглушающим треском цикад. К свежей добыче уже подлетел жирный слепень и закружил вокруг головы, как личное наказание. Не имея свободных рук, оставалось только дёргать шеей — и мысленно молиться, чтобы не укусил. Когда начались лужи, всё окончательно превратилось в привычный платформер: шаг вправо — грязь, шаг влево — грязь с пузырями. Кроссовки моментально обернулись в калоши из глины, и стало уже всё равно. Главное — не навернуться. Минут через десять показалось поле. Дальше шла узкая, знакомая с детства тропинка, вытоптанная босыми пятками и колёсами тачек. Здесь можно было хоть немного очистить подошвы о траву. Дом стоял у самой опушки, на краю деревни. Место, конечно, козырное — хоть на открытку фотографируй и наслаждайся. Ну, если не знаешь, сколько сил уходит, чтобы оно таким и оставалось. Каждый год поле приходилось прочёсывать секатором, чтобы не заросло кустами и берёзками. Красота, как водится, требовала постоянного труда — особенно от тех, кто «вон какой молодой, энергию девать некуда, за пять минут управишься». Короче, жизнь — тлен.  Участок был обнесён хлипким деревянным забором со скрипучей калиткой. Многие из соседей уже давно поставили себе металлические и повыше — чтоб «всё как у людей» и не видно было, кто с кем и что на обед. Но бабушка стояла насмерть: зачем это надо, деньги ещё тратить, вот раньше вообще без заборов жили, да и красть у нас нечего. Правда, один раз всё-таки спиздили. И не абы что — камни! Красивые, большие, притащенные в разное время — Артёмом, бабушкой и батей — которыми выложили развилки на дорожках между грядками. Негодованию тогда не было предела: ну кому, блядь, в голову пришло спиздить камни?! Тем не менее, "человеческого" забора так и не появилось. Видимо, решили, что раз самое ценное утащили, защищать больше нечего. Артём откинул щеколду изнутри и вошёл. Двор встретил его запахом прогретой земли, старой краски и удобрений из жестяных банок у сарая. Сирень под окнами уже отцвела, а между яблонями на верёвке висело несколько простыней, колыхаясь на ветру. Дом стоял на небольшом пригорке и, как и большинство тут, был составной. К старой части — бревенчатой, возведённой ещё во времена, которых, по подозрению Артёма, не существовало вовсе, — пристроили более «современную»: с нормальной кухней, работающей сантехникой и вторым этажом. Год постройки этого архитектурного чуда значился в семейной летописи как одна из самых тёмных эпох, о которой лучше не упоминать. Тогда, кажется, переругались все со всеми — между собой, с соседями, с рабочими. Хорошо хоть президенту не писали, чтобы тот разобрался, куда класть трубы, чтоб никто не доебался. Он вздохнул, поправил сумки в руках и медленно зашагал мимо уличной трапезной — массивного деревянного стола с кривыми скамьями и скатертью в горошек, пережившей не одно лето, не одно варенье и, наверное, не одного политического лидера. Здесь ели редко и в основном то, что притаскивалось прямо с огорода — чтобы вкуснее было.  По бокам дорожки гордо цвели клумбы: пионы, бархатцы, сортовые ромашки и более хитроумные растения, названия которых знали только посвящённые. Неподалёку лежали лопата и шланг, свернувшийся в кольцо, словно змея на дежурстве, ожидающая долгожданного работника.  Ну вы поняли — жизнь тлен. Артём подошёл к входной двери, и та, разумеется, оказалась не заперта — да и зачем, действительно?  Из дома-то камни не спиздишь.  Он толкнул её ладонью, и створка, тяжело вздохнув, приоткрылась, выпуская наружу знакомый запах: смесь старых ковров, укропа, пыли и — какого-то хуя — кошачьей шерсти. Хотя «домашней» кошки у бабушки отродясь не водилось, видимо, бродяг, забегающих на обед, хватало, чтобы добавить свою ноту изысканного аромата. Из большой комнаты доносился телевизор. Смысл программы разобрать было невозможно, но сам факт работы аппарата говорил о жизни. Артём поставил сумки у стены, скинул кроссовки — запоздало вспомнив, что по уму стоило бы оставить их ещё на улице — и двинулся на звук. В кресле, спиной к двери, сидела бабушка — Антонина Михайловна. Для своих — просто Баба Тоня. С возрастом она стала ниже ростом, видимо, стоптавшись от вечной беготни между грядками, но осталась всё такой же живенькой и, как любила про себя поговаривать, «боевой». Некогда каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, а тело укуталось в неизменный бирюзовый халат в цветочек: удобный, и вообще не вздумайте мне ничего покупать, вон весь шкаф тряпками забит. Артём подошёл ближе, шурша носками по пёстрому ковру, но концерт в честь какого-то суперзнаменитого певца, про которого он слышал впервые, орал так истошно, что бабушка, похоже, не замечала. — Антонина Михайловна, у вас гости! Встречать будете? — произнёс он, перекрикивая ведущего. Баба Тоня дёрнулась, схватившись за грудь, повернулась и уставилась на него испуганным взглядом: — Ты что, с дуба рухнул? Меня чуть кондрашка не хватила! — возмутилась она, а потом, уже спокойнее, добавила: — И чего не позвонил? Я бы калитку открыла. Артём невольно усмехнулся: — Ну я сам справился со сложной системой защиты в виде щеколды. Да и связь тут, как в бункере. Проще дойти. — Сам ты как в бункере, — фыркнула Баба Тоня, кивая в сторону тумбочки с стационарным телефоном. — Вон, у меня всё работает. На секунду у Артёма появилось бессмысленное желание объяснить, почему этот довод не выдерживает никакой критики, но он вовремя остановился — спасая и себя, и бабушку, и здравый рассудок обоих. — Ну в следующий раз позвоню, обещаю, — миролюбиво кивнул он. Баба Тоня наконец расплылась в улыбке, видимо, окончательно оправившись от минутного инсульта. Встала, проскрипев креслом, и крепко взяла Артёма за плечи: — Ну-ка, дай я на тебя посмотрю. А то приедете раз в год, и то будто с того света. Артём закатил глаза, но смирился. Бабушка, подёргав его за рукава и оценивающе оглядев с ног до головы, вынесла вердикт: — Вон как вытянулся, красавец… Только щёки ввалились. Мать тебя совсем не кормит, что ли? — Кормит, как на убой, клянусь. — Да по-любому какую-нибудь дрянь химическую там жуёте, — не унималась она. — Ладно, пойдём, супчиком накормлю, чайку попьём. Пойдём. Она решительно двинулась вперёд, но взгляд зацепился за сумки у порога. — А это ты что, на Северный полюс собрался? — пробурчала она. — Спину, поди, надорвал, пока тащил. — Да это родители тебе навалили всякого, — пожал плечами Артём. — «Дачная» одежда, книжки какие-то, хлам по мелочи. Баба Тоня прищурилась: — А мне-то зачем это счастье? — Я только курьер, — развёл руками Артём. — Все претензии к отправителям. — Вот заняться им нечем, — фыркнула она, но по-доброму. — Ладно, приспособлю куда-нибудь. На кухне пахло жареным хлебом, лёгким дымком от утреннего чая и деревенским воздухом, забившимся между занавесками и полками. Артём вдохнул и невольно улыбнулся: тлен — тленом, а запахи всё те же, как в детстве — тёплые, домашние и по-своему волшебные. Конечно, полоть грядки и материться на крапиву — сомнительное удовольствие, но вот раскидистое поле за домом, бабулина стряпня и ощущение, что все заботы «оттуда» растворяются далеко за горизонтом — такого под балконом пятиэтажки не найдёшь. Он уселся за стол и подпёр щёку рукой, наблюдая, как бабушка шуршит по полкам. Кастрюля с супом переехала на плиту, из холодильника в очередь выстроились блюдца и банки: огурцы, колбаса, салат под гордым названием «что под руку попалось, у родителей выпендриваться будешь». Когда за всем этим последовало пюре с курицей, желудок сам предательски выкатил голос на язык: — Ну куда столько? Я же не с голодного края. — Давай, давай, ничего не хочу слышать, — махнула баба Тоня подбородком, обрывая споры. — Я для кого старалась? Нечестный приём, — подумал Артём, но послушно взялся за ложку.  — Ну что, рассказывай, как там у тебя дела? — начала она привычный допрос, разливая чай в чашки с тонкой зелёной каёмкой. — Да что рассказывать, — пожал он плечами. — Всё вроде нормально. — А с учёбой как? — Да потихоньку, — протянул он. — Ну, если не считать тройки по химии и… ОБЖ, то год закончился без потерь. — Господи, — буркнула она, наконец усаживаясь напротив. — Ну ладно, химия, но ОБЖ-то как можно умудриться завалить? Артём оживился. — Так я же тебе в прошлом году рассказывал. Там у нас эта… — он едва не ляпнул «Шалавина», но вовремя сглотнул, — Облавина. Ну что я сделаю, если она меня терпеть не может? — Да что за глупости, — махнула бабушка рукой. — Поговорил бы с ней по-человечески, выучил, что ей там надо, и всё. — Так я пытался! А она… — и дальше понеслось: про Шалавину, про школу, друзей, даже про гулянки и мелкие приключения — разумеется, в приличном, «бабушкином» варианте. С бабой Тоней всегда так было: стоит начать — и уже не остановишься. Она умела слушать. Смотрела внимательным, безоценочным взглядом, будто всё, что он говорит, действительно имеет значение. Даже если половину слов и имён не понимала — всё равно выслушивала до конца. И в этом было что-то особенное. Не как с друзьями или родителями: там мир был слишком реальным для всяких откровений, а здесь — отдалённым, укромным и тихим, где время словно останавливалось, и даже самые наивные, детские мысли вдруг обретали вес.  — Ну хорошо, — заключила та, когда он наконец выдохся. — Сейчас чай допьёшь, и пойдём с тобой малину обрезать. Артём вздохнул. Задумался. Да, деревня — это прекрасно, конечно… первые двадцать минут. Пока тебя задабривают пряниками. А потом… потом начинается кнут: калоши, принудительная трудотерапия и борьба с колючими кустами, где бабушка — главнокомандующий, а он — пехота, которую не жалко пустить в расход. Короче говоря, жизнь — тлен, а отдых, как известно — смена деятельности. Но почему-то всё это звучало не так уж и плохо.

*** 

Кажется, пыль вытеснила из лёгких всё: и знаменитый «свежий воздух», излечивающий от всех болезней, и запах цветов, и даже осадок от сигарет. После третьего часа уборки Артём начал подозревать, что обрезка малины и прополка сорняков были не каторгой, а приветственным бонусом — по крайней мере, там можно было дышать. Вообще-то баба Тоня была чистоплотной, но старая часть дома давно перешла в разряд «необитаемых территорий». Комнаты стояли погружённые в полутьму, с замшелыми занавесками, которые выгорели от солнца и времени. Сюда складывали всё, что «ещё может пригодиться»: ящики с инструментами, ржавые грабли и тяпки, поломанные стулья, разномастные стеклянные банки и мотки верёвок. После смерти деда у бабушки уже не хватало ни сил, ни роста, чтобы дотянуться до всех углов и шкафов, а терпения на многочасовую возню со всем этим хламом — тем более. Так что любимый внук оказался как нельзя кстати. Артём вытер пот со лба и продолжил разгребаться в завалах, вымывая грязь. В одном углу стоял дедов верстак, укутанный плотным слоем серой ткани в разводах, в другом — шкаф с облезлой фанерой и треснутым зеркалом. На стенах висели фотографии в потемневших рамках, с которых глядели строгие, давно никому не знакомые, лица. Он пару раз протёр их тряпкой и то и дело ловил себя на странном ощущении — будто за ним наблюдают. Пыль крутилась в лучах света, падавших из окон и приоткрытой двери. Он чихнул, выругался сквозь зубы и подумал, что всё это — одновременно раздражает и успокаивает. Такая примитивная, честная работа, в которой не нужно думать ни о себе, ни о будущем, ни о чём вообще.  К тому же помогать бабушке было приятно. Сколько бы та ни храбрилась — «да мне не семьдесят один, а семнадцать, я не старушка!» — помощь ей, очевидно, нужна была. А Артём, к своему стыду, в деревню за последние лет пять выбирался раз-два за лето, да и то только когда родители силком затаскивали. Не то чтобы он не любил бабу Тоню, ягоды с куста или босиком по мягкой траве ходить — любил. Просто обычно вспоминал об этом только тогда, когда уже сидел на траве с ведром ягод. А стоило вернуться в город, и сразу: да какая деревня, у меня тут пацаны, пиво и прочая херня, не терпящая отлагательств. Короче, цитируя батю: «депутат хуев, на приём за месяц записываться». Он перевёл дыхание, нагнулся к очередному ящику и начал вынимать из него разносортный хлам: старые банки, колотые блюдца, пучки пожелтевших газет. Внизу лежала стопка потрёпанных книг с облупившимися корешками: «Наполеон и его армия», «Жизнь Наполеона», «Тактика великих полководцев». Дедовы, разумеется. Артём покрутил одну в руках, открыл, и на пол высыпались засохшие листья, использованные вместо закладок. И тут нахлынули воспоминания: как дед сидел на лавочке с ним в саду, медленно раскладывая карты и уговаривая: «Ну давай ещё партию, чую — победишь». Как показывал фокусы, заставляя Артёма удивляться ловкости рук снова и снова. Иногда ворчал, но всегда с мягкой, заботливой улыбкой. Да и вообще дед хороший был мужик, простой, сдержанный, но с какой-то внутренней силой. Работал лесничим и почти всю жизнь провёл среди деревьев. А ещё читал. Правда исключительно книжки про Наполеона — хрен знает почему, но другого персонажа для него будто и не существовало. Иногда цитировал, с пафосом, как актёр. Особенно под конец. — Гениальные люди — это метеоры, призванные сгореть, чтобы озарить свой век, — любил повторять, глядя сквозь телевизор. Вот и сам дед сгорел, — подумал однажды Артём. Только не от гениальности, а потому что курил как паровоз. И оказалось, что надписи на сигаретных пачках про «мучительную смерть», «страдания» и «рак лёгких» — не ради эстетики придуманы. Последнее деда и настигло. Держался он сколько мог. Ещё пару лет жил на терминальной стадии: шутил, ругался, вытягивал всё на упрямстве, цепляясь за каждый день. Но чуда не случилось. И, честно говоря, Артём понял, что случаются они редко — и чаще всего не так, как надеешься. Артём протёр книги, аккуратно уложил на полку шкафа, а затем разобрал прочую шушеру — всё, что реально было хламом, отправлялось в пятый уже, кажется, мусорный пакет. Закончив с этим, он выпрямился, осмотрел комнату, и удовлетворённо кивнул сам себе: территория очищена, можно приниматься за роль поломойки. Он подхватил тяжёлый мешок, выставил его за дверь, вернулся и взялся за дело. Старая швабра скользила по потемневшим, изогнутым на концах половицам, шурша о дерево. Время тянулось неопределёнными комками. И, когда казалось, что Артёма уже полностью загипнотизировало монотонное движение, со стороны входа вдруг раздался насмешливый голос: — Здравствуй, Золушка! Не подскажешь, злая мачеха дома? Артём дёрнулся, чуть не опрокинул ведро, запнувшись о собственную лодыжку, и непроизвольно выругался: — Ёб твою мать! И тут же вспомнил бабу Тоню с её «кондрашкой», мысленно извинившись. А затем наконец поднял взгляд, обрабатывая услышанное. В проёме, облокотившись о косяк, стоял незнакомый парень: высокий, с русыми волосами, в потёртой голубой футболке и невинной, довольной улыбкой на губах. — Чего, блядь? — запоздало пробормотал Артём, сузив глаза. Парень лишь улыбнулся шире, окинув его фигуру, застывшую со шваброй, с ног до головы. — Говорю, эффектно выглядишь. Не знал, что баба Тоня завела себе домработницу. Артём моргнул, а оперативка, кажется, дала сбой: он повернул голову и посмотрел сам на себя. И — в треснутом зеркале на шкафу — увидел полный фарш: некогда белая футболка превратилась в серое нечто, со странными пятнами, которые могли быть и грязью, и памятью о шашлыке десять лет назад; вместо штанов — мешковатые шаровары неизвестного происхождения, подозрительно напоминающие старые шторы; на ногах — фиолетовые шлёпки из набора «куча безразмерных тапок у входа»; завершали образ — волосы, сваленные в пыльные сосульки, влажная тряпка через плечо и тёмный развод на скуле. Короче говоря, подставь рядом Золушку — и она бы стала королевой бала. Он невольно закатил глаза и раздражённо выдохнул, возвращая внимание на вторженца: — Очень остроумно. Но вообще-то я внук, старательно помогающий бабушке. А вот что ты за хуй с горы — понятия не имею. Парень в дверях не растерялся — в отличие от Артёма — и с неиссякаемым дебильным довольством ответил, будто только этого и ждал: — Ну как же? — протянул он, приподняв бровь. — Прекрасный принц, получается. Вот, хрустальные туфельки принёс. Не твои? Тот поднял руку, и только тогда Артём заметил две стеклянные банки, болтающиеся между пальцами. — Слышь, прекрасный принц, а можно вот без этой хуйни? — буркнул он. — Да уж, с таким отношением, Золушка, никаких тебе туфелек не видать, — заключил тот с притворным сожалением, но, заметив, как Артём уже перехватывает тряпку с намерением запустить ею в рожу напротив, добавил: — Да ладно, не кипятись. Я банки принёс, не видно, что ли? Баба Тоня деду моему давала, он попросил передать. Она дома? — Нет, — отозвался Артём, протирая скулу тыльной стороной ладони. — К подруге какой-то ушла. Он мотнул подбородком в сторону полок у стены: — Поставь сюда пока. Я потом отнесу на кухню. Тот кивнул и, не раздумывая, двинулся вперёд — по только что вымытому полу — в грязных, забрызганных кроссовках. Артём застыл, глядя, как на досках один за другим проступают тёмные отпечатки. Вдохнул. И сдержался. Ровно на секунду. — Да чё стесняться-то, — выплюнул он. — Сразу бы насрал посередине! Парень растерянно застыл. Он посмотрел на Артёма, затем — вниз на кроссовки, будто впервые заметил, что у него есть ноги, а потом — снова на Артёма. Вид у него стал виноватый, но… не то чтобы очень. Артём не стал ждать очередной ахуенной шуточки: подскочил и почти вырвал банки из его рук. — Всё, пиздуй отсюда, — отрезал он. — Из-за тебя теперь и так перемывать всё придётся. Тот послушно попятился к двери, но уходить явно не спешил. Артём наклонился, поставил банки на полку, уже потянулся за тряпкой, и тут за спиной раздалось: — Ну, прости, Золушка, я ж не специально, — проговорил парень вроде как искренне, но в голосе всё равно сквозила усмешка. Он прокашлялся и уже спокойнее добавил: — Если хочешь, могу помочь. Вдвоём-то быстрее будет. Артём выпрямился, чувствуя, как раздражение подступает к горлу с удвоенной силой. Его всегда бесили такие вот — самодовольные придурки. Как будто им всё можно: они тут главные герои, центр вселенной, всё с них как с гуся вода. Однажды баба Тоня сказала — когда он жаловался ей на подобного индюка из школы — что он просто сам себе, мол, не позволяет быть таким же ахуевшим — вот и бесится. Но Артём с ней тогда, конечно, не согласился.  Потому что ничего он себе не не позволяет. Он просто человек хороший. Нормальный. Ну, почти. Ну может, немного зажатый, бывает. И чё теперь? Зато не мудак самоуверенный, который лезет куда не звали и ждёт, что ему все улыбаться будут с порога. Он обернулся: — А ты не ахуел, «помощник»? — процедил он. — Приходишь, доёбываешься до меня со своей «Золушкой», топчешься по моему чистому полу, будто мы с тобой пиво пили уже сто раз. Я тебя знать не знаю. Приличные люди, между прочим, хотя бы имя называют. А лучше: «простите за беспокойство, за то, что незаконно проник на вашу территорию, смиренно прошу принять банки и не подавать на меня в суд». У парня слегка расширились глаза, брови приподнялись, но улыбка так и не исчезла. — В суд? За что? За предложение полы помочь вымыть? — За то, что околачиваешься на нашем участке и входишь в дом без спроса, — огрызнулся Артём. — Е-ебать, — протянул тот. — Ну да, дом ваш, конечно, прям секретный объект. А ты что, прокурором заделался? — Представь себе, почти. Юристом. Он даже не соврал. Ну не важно, что до юриста ему ещё как до Пекина раком, да и вообще он не решил — ползти ли в этом направлении или послать всё к чёрту: родителей, экзамены, себя самого. Но детали — не главное. Главное, что звучало солидно. — Ну, раз юрист… — начал парень, скользнув взглядом по Артёму. — Особенно в фиолетовых тапках, то да… дело серьёзное. — Иди нахуй, — закатил глаза Артём. — Ты понял, о чём я. — Да нет, нет, я всё понял, — поднял руки парень. — Сказал бы сразу, что хозяйка не разрешает помощников брать. Чего сразу повесткой-то в суд размахивать? И усмехнулся — сука. Артём не выдержал и швырнул в него тряпку. Тот ловко увернулся и, уже оборачиваясь, бросил через плечо: — Ладно, всё, понял я. Не хочешь — не надо. Я дважды предлагать не буду. Он уже вышел, но с улицы донеслось: — Меня, кстати, Лёша зовут, товарищ юрист! Вдруг для документов понадобится! Артём выдохнул, глядя на дверь. Вот ведь ебанат, — подумал он. И пошёл поднимать тряпку.

***

По прошествии недели Артём понял главное: это не деревня. Это пиздец какая деревня. Не такая, где у каждого второго — «Тойота», «Пятёрочка» через дорогу и вайфай ловит даже в сортире. Нет, эта — из тех, где тётя Люба держит один-единственный магазин «Ромашка», барыжит тем, что мужик привозит раз в неделю из города, а сеть ловится только в блаженном углу у остановки — и то если ветер подует под нужным углом. Развлечений — тоже с гулькин нос. Если не считать сплетен, кто кому изменяет, кто умудрился залететь, и редких пьяных дебошей дяди Толи, о котором Артём пока слышал только по рассказам. Речка неподалёку, леса и просторы вокруг считались местом «активного отдыха» — но энтузиастов, желающих активничать, как-то не наблюдалось. Родители, как ни бесило признавать, оказались совершенно правы: дебилоидов тут и правда водилось меньше. Как, впрочем… да всего в принципе. Ну, если не считать этого «Лёшу».  Как выяснилось, жил он и правда неподалёку от бабы Тони — с её же слов. Периодически приезжал к деду, а в этом году, видимо, тоже «на всё лето». За что такое наказание досталось ему, сокамерник не уточнял, но по убеждению Артёма — за всё хорошее сразу.  У таких одной хуйни не бывает, только коллекция. Артём шёл по дороге, уткнув руки в карманы джинс, с неясной целью — вроде как к речке, но просто чтоб не тухнуть дома. Баба Тоня объявила выходной, большую часть дел он уже переделал, и скука — вместе с субботними ток-шоу по телевизору — давила сильнее, чем работа. Пыльная колея вилась под ногами, солнце лупило в затылок, а возле уха лениво гудела муха. Он почти дошёл до изгиба, когда за спиной раздалось: — Здарова! И чужая рука легла на плечо. Артём вздрогнул, выругался сквозь зубы и обернулся. Перед ним, как из воздуха, стоял Лёша — в той же наглой, расслабленной позе, с улыбкой и, кажется, непрошибаемой уверенностью, что «разговор заладится». Но схуяли ему залаживаться? — Здоровее видали, — буркнул Артём, стряхивая с себя ладонь. Он не стал останавливаться — шагнул мимо, будто за спиной никого и не было. Но не помогло: Лёша на секунду притормозил, а потом обогнал его слева, повернулся и пошёл задом наперёд. — Слушай, — сказал он, — ну я согласен, первое знакомство у нас вышло… сомнительное. Но раз повестку в суд я всё ещё не получил, значит, шанс законнектиться по-нормальному остается. Артём скосил на него взгляд, не сбавляя шага: — А с чего ты взял, что нам вообще нужно «коннектиться»? Лёша, не глядя под ноги, ловко перешагнул через яму, потом едва не споткнулся о ветку — но, к раздражению Артёма, удержался. — Ну как зачем? Ты, Золушка, как я понял, тоже застрял тут на всё лето. А выбор компании, как ты мог заметить, не велик. На безрыбье, получается, и рак щука. Артём фыркнул. — Слышь, рак, если это твоя тактика по налаживанию «коннекта», то, по-моему, ты хуёво справляешься. Лёша притормозил, кивнул с усмешкой, как бы соглашаясь, а потом всё-таки повернулся как человек — лицом вперёд — и пристроился рядом. — Ладно, справедливо, — выдохнул он. — Но суть-то ты понял. Зароем топор войны, начнём с чистого листа. Как там это делается… Он театрально откашлялся и вытянул руку: — Привет, я Лёша. Давай дружить. Артём невольно остановился. Повернулся, посмотрел на протянутую руку, потом — на лицо. Улыбка была вроде бы «располагающая», но с явной неловкостью, будто тот и сам не до конца понимал, что делает. Глаза у него оказались голубые. Нет, на солнце даже не просто голубые — цвета морской волны, яркие до противного. Конечно, и тут придурку повезло. У самого Артёма глаза были ни о чём. Не то зелёные, не то болотные, не то серо-карие — не пойми что, короче. Ни один человек на такой цвет не позарится. Он снова глянул на протянутую руку. Отвечать не хотелось вовсе. Хотя, если честно, тот был по-своему прав: скука тут и правда способна сожрать кого угодно. Но это же не повод устраивать себе аттракцион под названием «новые знакомства». Потом ведь не скажешь: «Слушай, ты мне что-то не нравишься, давай раздружимся».  А пока всё говорило о том, что этот Лёша умеет только раздражать — и, похоже, собирается делать это регулярно. — Прости, но мой КПП для таких предложений закрылся ещё в детском саду, — наконец выдал он и двинулся дальше. Но Лёша — ну как же иначе — не отстал. Секунд десять-пятнадцать шёл позади, но потом снова нагнал, словно ничего не произошло.  — Ну хорошо, я понял, — сказал он невозмутимо. — А можно хоть узнать, куда ты идёшь? Ну, чтоб, не дай бог, не помешать тебе тухнуть в одиночестве. Артём закатил глаза: — К реке, — коротко бросил он, но, не удержавшись, добавил: — И я не тухну, я отдыхаю. Это разные вещи. — Да не, я понимаю — медитация, дзен, всё такое, — протянул Лёша и, задержав взгляд на лесу впереди, вдруг спросил: — Но ты же, надеюсь, не через лес пойдёшь? Артём замедлил шаг, нахмурился и повернулся к нему: — А как мне, блядь, ещё до реки идти? Лёша удивлённо покачал головой, подхватывая лёгкий ветер волосами. — Ну в смысле? В обход, по полю. Через лес сейчас никто не ходит. Ты что, не знал? Я думал, ты раньше сюда приезжал, Баба Тоня тебе не говорила? — А что она мне должна была сказать? Я этот лес с детства знаю, — раздражённо бросил Артём. Лёша фыркнул: — Ну так-то да… Во времена нашего детства туда ещё ходили. Ты вообще когда в последний раз там был? Артём задумался. Он и правда не помнил. Наверное, лет шесть назад — когда ещё приезжал в деревню хотя бы на пару недель, а не чисто на выходные «отметиться». Тогда они с дедом ходили за грибами, строили шалаши между елей, учили названия птиц. Но что, блядь, может измениться в лесу за шесть лет? — Ну, давно был. И что? — наконец выдохнул он. — И про Духа Зелёной Лягушки ты тоже, значит, ничего не слышал? — с абсолютно серьёзным лицом выдал Лёша. Артём мысленно оступился и уставился на него, как на умалишённого: — Чего..? Какой ещё, блядь, Дух Зелёной Лягушки? Лёша тяжело выдохнул, посмотрел себе под ноги и покачал головой: — Вот так всегда. Сами ничего не знают, а спорить — первые. — Слушай, если это очередной твой подъёб, можешь не продолжать, — буркнул Артём, но тот уже не слушал. — На том конце леса, — завёл Лёша, — дед живёт. Палычом зовут. Может, видел участок — там совсем в пизде на гвозде, где ещё ворота перекошенные. Артём хмыкнул. Видел, конечно. Дом в бурьяне, ржавая бочка, забор, которому сто лет в обед. Правда, никакого Палыча он там не припоминал. — Так вот, — продолжал он. — Раньше мужик был нормальный, с ебанцой, конечно, но тихий. А сейчас… всё, финалочка. И не просто так. У него жена была, Люда. Всё вроде хорошо у них шло, но, как оказалось, Люда — та ещё Люда. Когда муж по хозяйству работал, она в деревню бегала… ну, понимаешь, возраст любви не помеха, все дела. — Угу, и к чему это? — вставил Артём. — Не перебивай, — отмахнулся Лёша. — Ну короче, узнал Палыч — и понеслось. Грозился всех поубивать, член мужику отрезать, классика в общем. Только вот любовник у Люды был помоложе, покрепче, так что старый пошёл по лёгкому пути — жену изводить начал, в доме запирать. Может, и бил, хрен его знает. Ну, она и не выдержала: шарахнула его чем-то по башке — бух! — и подумала, что насмерть. А потом, значит, с горя, пошла и утопилась. Артём скептически приподнял бровь. — Прекрасно. Мораль басни — не выходи замуж за деревенского психопата? — Подожди, не гони, — Лёша поднял ладонь, удерживая ритм рассказа. — Это ещё не всё. Палыч-то, сука, выжил. Очнулся, а её — нет. Пропала, а тело не нашли. Вот он и тронулся окончательно. Мол, душа её не упокоилась. Стал по болоту бродить, искать. И, говорят, со временем — нашёл. Вернее, она его. Артём хмыкнул, но почему-то не перебил. — Появилась у дома, вся в тине, разбухшая, глаза как у дохлой рыбы, и лягушки вокруг — как свита. Вот и пошло: Дух Зелёной лягушки. Теперь кто через лес идёт, особенно к реке, где болото рядом, — тем она и показывается. Сначала лягушки выпрыгнут, а потом и она, будто, ебать, прямо из болота, стоит и пялится. Одного мужика, говорят, чуть до инфаркта не довела. Вот народ туда и не суётся. — Господи, — бросил Артём, — ты обнюханный что ли?  — Слушай, да я сам не верил, — уверенно отрезал Лёша. — Пока не пошёл проверить. Дед рассказал, думаю, херня, чего там. Шёл-шёл, тишина, комары… и вдруг, блядь — лягушки на тропу, с десяток. И звуки такие — то ли квакают, то ли кто в воде хрипит. Ну я, естественно, и ёбнул оттуда. Байки байками, а умирать не хочется. Артём покачал головой. — Нет, определённо обнюханный.  Лёша цокнул языком: — Нет, ну, если не веришь, можешь сам проверить. К болоту сходи. — И нахуя мне это делать? — сухо отозвался Артём. — Ну ты же по какой-то причине записал меня в список уёбанов заранее, — невозмутимо ответил тот. — Вот и докажешь, что я пиздобол, а ты прав. Ты же всё равно к речке идёшь, что тебе стоит, если это всё хуйня? Артём посмотрел на него. На слишком яркие, но, увы, не обнюханные глаза, на дурацкий уверенный тон и насмешливо наклонённую голову. Не то чтобы всерьёз верил в призрак женщины, сопровождаемой свитой из земноводных, но история была настолько тупая, что проверять её не хотелось чисто из принципа. — Слушай, мне заняться, что ли, больше нечем? — Нет, ну если ты боишься — так и скажи, — с издевательской улыбкой протянул Лёша. Ну конечно. Что ещё можно ожидать от мудака, который, видимо, живёт ради того, чтобы приставать к окружающим. Артём перевёл взгляд в сторону — на дорогу, уходящую к опушке.  — Я не боюсь. И вот эти твои «а слабо» на меня не действуют, можешь даже не стараться, — спокойно ответил он. — Ну и отлично. Вот вся деревня боится, а ты нет. Может, благородно докажешь всем, что это просто байка? Можем даже на спор. Он подошёл ближе, оставляя между ними всего пару шагов. В глазах прыгали солнечные блики. — Вот дойдёшь до болота — и я от тебя до конца лета отъебусь. А если дашь дёру — откроешь своё КПП на дружбу, — заключил тот и с самым наглым видом протянул руку. Артём задумался. Ну разумеется, он не боялся. Да и чего тут вообще бояться — луж, комаров и разыгравшейся фантазии? А вот официальный повод попустить этого навязчивого придурка звучал заманчиво. К тому же он ведь и правда шёл к речке — что ему лишние сто метров? Он снова посмотрел на лес. Знакомый, тёплый и совсем нестрашный. Вдохнул. — Хуй с тобой, давай, — наконец сказал он и пожал руку. — Но как ты, гений, проверишь, что я вообще дошёл до болота? — А я тебе, знаешь, доверяю. Глаза у тебя честные, — с нарочитой серьёзностью ответил Лёша. — Угу, я понял, — закатил свои «честные» глаза Артём, — И где ты собираешься околачиваться, чтобы торжественно зафиксировать итоги нашего «спора»? Тут стоять будешь, как сторож на проходной? — Ну, других дел у меня сегодня всё равно нет, — беззаботно ответил Лёша. — Вон там посижу, — он махнул рукой в сторону небольшого перелеска из берёз, у которого виднелся старый деревянный столик со скамьями, когда-то предназначенный для пикников. — Ладно, — кивнул Артём. — Значит, я дохожу до болота, возвращаюсь — и ты больше до меня не доёбываешься. — Всё верно, — кивнул Лёша. — Окей, договорились, — бросил Артём, развернулся и зашагал в сторону леса. Он начинался почти сразу за изгибом дороги, без плавного перехода, словно поле просто обрубалось, уступая место зелёной стене. Артём свернул на узкую тропу, утоптанную резиновыми сапогами и велосипедными шинами — никто тут, ага, триста раз, не ходит. Под кроссовками мягко захрустели ветки и хвоя. Хотелось, чтобы этот фарс закончился побыстрее, но ноги предательски не торопились. Солнце пробивалось сквозь кроны тонкими полосами, пыль танцевала в воздухе, периодически жужжали слепни и осы. Ничего необычного.  Совсем ничего. И всё же, стоило вспомнить рассказ Лёши, как в голове начали всплывать липкие, непрошенные картинки: разбухшие руки, тина между пальцами, глаза, как у дохлой рыбы. "Дух Зелёной лягушки", блядь — ну что может звучать нелепее? Он усмехнулся сам себе, но почему-то стало только холоднее, будто солнце вдруг ушло за облака. Он заставил себя смотреть исключительно под ноги, на тропу. Лужи после вчерашнего дождя уже подсохли, но кое-где оставались влажные пятна. И в каждом из них, стоило присмотреться, отражалось мутное небо, казавшееся зеленоватым. Глупости. Просто оптическая херня, вода и свет. Артём вздохнул, поправил футболку и ускорил шаг. Но чем дальше он шёл, тем чаще ловил себя на том, что прислушивается: не хлюпает ли вдалеке что-нибудь, не трещит ли позади ветка. Всё это, конечно, бред, но мозг же, сука, не выключишь.  Попробуй не думать о зелёной лягушке — и будешь думать только о ней. Хотя, справедливости ради, мысли попеременно метались между утопленницей и этим долбоёбом Лёшей. Не ясно было, зачем тот вообще всё это нагородил? К тому же «на спор»? Если ради развлечения — то дебильное оно какое-то, одноразовое. Напиздел, проверили, обосрался — и дальше что? Он же обещал, что отъебётся до конца лета. Один раз пошутил — и всё, снова скучай в одиночку. Сомнительная выгода. А если ради «дружбы» с Артёмом — ещё страннее. В деревне, конечно, тоска, но чтобы настолько? У таких, как он, обычно друзей хватает. И внимания хватает. Да и заход этот детсадовский… Может, от жары ёбнуло? Хотя… иногда было бы неплохо, если бы всё реально работало вот так: «Привет, давай дружить». Без кривых взглядов и неловкости. Просто — «ты вроде нормальный, я нормальный, пойдём бухнём». Но нет. Выглядеть будешь как умалишённый идиот. Или как Лёша, что, в принципе, видимо, одно и то же. Он усмехнулся под нос, переступая с кочки на кочку. Тропинка постепенно превращалась в грязную мешанину, а в каждой ямке стояла мутная вода. Под ногами чавкало, запахло прелью и камышами: болото было уже совсем близко, метров сто пятьдесят впереди. Сбоку квакнула лягушка. И ещё раз. Артём остановился и прислушался: тишина, только мелкий комар жужжит у уха. Он отмахнулся и двинулся дальше. Под кроссовками расплывалась жижа, комар всё не успокаивался, и вдруг… из зарослей рядом с тропой, точно нарочно, выпрыгнула лягушка. Обычная, зелёная лягушка. Но не одна. За ней — вторая, третья, четвёртая. Мелькнули животами, хлюпнули в грязь и замерли поодаль, как игрушечные. Артём застыл.  Смотрел на них, как идиот, будто впервые на болоте лягушек увидел. Тоже мне, сенсация года. Но мозг уже выдал нужную картинку — синяя кожа, разбухшее лицо, стеклянные глаза. Как назло, до самых мерзких деталей. Он шумно выдохнул, мотнул головой и сделал шаг вперёд. И в тот же момент из тех же кустов выпрыгнули ещё две. Прямо под ноги. Артём дёрнулся, чуть не оступившись. — Да что за херня… — тихо пробормотал он. И тогда, словно в ответ, лес ожил. Ветки зашевелились, а из кустов раздался звук. Не кваканье, а противный горловой хрип, будто кто-то пытается воздух втянуть в сдавленное горло, а не может.  Он окаменел. В голове сразу прокрутились сотни кадров из дешёвых ужастиков с репликами вроде «да похуй», «на спор», «кто там прячется, выходи». А следом — собственные, насмешливые комментарии: «Не, ну они и тупые, надо было сразу съебаться». Но ноги не двигались.  Ну не может же он всерьёз поверить в эту поеботу про Духа Зелёной лягушки. Просто мозг от страха глючит. Наверняка. Он уже собрался шагнуть к кустам — доказать себе, что всё это игра звука и воображения — как ветки зашуршали сильнее, и хрип повторился. Протяжнее. И ближе. — Да ну нахуй, — вырвалось у него. И тело развернулось само. Пошло обратно. Быстро. Но не слишком — средне-быстро, как уходишь от злой собаки, что пялится в спину. И без бега. Потому что бежать значило бы признать, что он поверил. А он не поверил. Просто… не хотел проверять, кто там хрипит. Или… что. Ноги не останавливались, но спустя минут пятнадцать территория показалась достаточно безопасной, чтобы перевести дыхание. Включить мозг. А вместе с ним проснулось и раздражение. Ну надо же — обосрался из-за пары лягушек. Отличное начало дня. Конечно, всё это сопровождалось надсадным хрипом из кустов — вот это объяснить было немного труднее. Но ведь не невозможно. Да мало ли кто там может хрипеть в болотных зарослях — цапля, блядь, или ёжик захлебнулся. И чем дольше он это прокручивал, тем убедительнее всё звучало. Даже подмывало вернуться, доказав себе, что ничего там нет. Но тело упрямо шло в другую сторону. А потом пришло раздражение посерьёзнее — вперемешку со стыдом за собственную трусость. Потому что ведь придётся что-то говорить этому Лёше. Врать Артём не любил, особенно в спорах, но и признаться, что свернул с дороги из-за, мать его, «Духа Зелёной лягушки» — тоже, мягко говоря, не вариант. Ещё и слушать в свой адрес злорадные шуточки три месяца к ряду — спасибо, не надо. В конце концов, он же почти дошёл. Ну почти же! Там всего-то десяток-другой шагов оставался. Значит, по сути, всё честно — задание выполнено. С этой мыслью он и вышел на опушку. Воздух стал жарче, под ногами снова появилась густая трава. Между берёзками вдалеке виднелся столик с лавками и знакомая фигура, постукивающая пальцами по деревянной столешнице. Он выдохнул и направился к Лёше, стараясь выглядеть максимально естественно. Тот сидел спиной, но, услышав шаги, обернулся, когда Артём был ещё в нескольких метрах. — Ну что? Встретился с Духом Зелёной лягушки? — ухмыльнулся он. — С лягушками — да. А вот Дух, видимо, взял выходной, — буркнул Артём, подходя ближе и усаживаясь напротив. Лёша скептически прищурился. — То есть ты хочешь сказать, что дошёл до болота? И прям ничегошеньки тебе не помешало? — Почему же — помешали. Грязь под ногами и нежелание тратить силы на этот бред. Но в остальном ничего особенного, — отозвался он, невозмутимо пожав плечами. Со стороны Артёма, может, конечно, и было слегка низко юлить. Но пошёл он к чёрту, этот Лёша. Никто ведь не заставлял его верить в едва знакомые «честные» глаза. — Ну, получается, стальные яйца у вас, товарищ юрист, — с показным уважением хмыкнул тот. Артём криво усмехнулся. Да уж. Стальные. Особенно громко они звенели, когда он драпал от шуршащих кустов. — Тогда всё, получается? Спор торжественно завершён, я победил, и до встречи никогда? — он протянул руку, приподняв брови. Казалось бы, вот и всё: цель выполнена, допинг-комиссия не в курсе, можно разойтись, как в море корабли. Но Лёша лишь взглянул на протянутую ладонь, потом медленно поднял глаза и спокойно произнёс: — Если позволишь, я бы ещё пару минут подождал. Вдруг всплывут какие-то… дополнительные улики по делу. Ну знаешь, для надёжности. Артём нахмурился. — Какие ещё, нахуй… — начал он, но закончить не успел. К столику, со стороны леса, вдруг подскочили два довольных пиздюка. Девочка и мальчик, лет по одиннадцать, почти одинаковые, с выгоревшими каштановыми волосами. Сандали были перепачканы в земле от тропинок, в руках — банки, в которых громоздились мокрые, блестящие лягушки. — Лёша! Всё прошло заебись, он зассал! — выпалил мальчишка, чуть ли не подпрыгивая на месте. Лёша улыбнулся, но в глазах промелькнула строгость. — Юра, выражения, — поправил он, наклонив голову. Мальчишка театрально кивнул, шлёпнув ладошкой по губам, а из-за его спины осторожно выглянула девочка. Она поставила на стол большую банку с лягушками и грустно протянула: — Только мы Альберта потеряли. — Альберта..? — уточнил Лёша, опершись локтем о стол. — Это… который старый? Девчонка кивнула, тяжело вздохнув. — Ну, не расстраивайся. Будем считать, что вы его отправили на пенсию в родные края, — заключил Лёша с полуулыбкой, потрепав её по волосам. А после перевёл наглые, полные удовлетворения глаза обратно на Артёма. А Артём сидел.  Переводил взгляд с банок с лягушками на пиздюков — и обратно на Лёшу. Медленно, но верно в голове подсвечивалось осознание: как же его знатно наебали…  И ебать, какой он дурак. И при чём… как это… вообще могло получиться? Он же сразу пошёл в лес, как они пожали руки. Нет, у него, конечно, на секунду тоже закрадывалась мысль, что его могли просто весело "подъебать", спрятавшись в кустах. Но ведь Лёша не смог бы обогнать его незаметно. Значит, произошедшее было спланировано… заранее. Заранее! И ради… ради чего, блядь? А если бы Артём отказался? Да и нахуй тогда вообще был весь этот спектакль про дружбу-хуюжбу. Про честные глаза. Да про всё это. Чтобы тупо забайтить? И сработало же. Пиздец. Вот понял же сразу, что Лёша этот — полный ебанат. Зачем вообще с ним связался? Кретин. Злость вспыхнула мгновенно. Мало того что тот прилип к нему, как банный лист. Наебал. Использовал детей. Заставил на мгновение поверить в, мать его, Духа Зелёной лягушки! Так ещё теперь наверняка выставит Артёма трусливым пиздоболом и доверчивым идиотом в одном флаконе. Сука. — Ну так что, Золушка… — начал Лёша, но Артём уже не слушал. — Да пошёл ты нахуй, шутник, блядь, — вырвалось само. Он резко поднялся со скамьи и, не оглядываясь, зашагал обратно к дороге, чувствуя, как злость, стыд и обида смешиваются в один тяжёлый, горький комок.  От его всплеска, кажется, даже дети затаились. Гул в ушах заглушал всё, кроме собственного сердцебиения, но сзади всё равно донёсся бесячий голос: Лёша тихо сказал им что-то вроде «не парьтесь, вы молодцы», а потом, догоняя, крикнул: — Да стой ты! Артём и не притормозил. Но через несколько шагов почувствовал руку на плече. Ладонь давила настолько, что стряхнуть её не выходило, и он по инерции повернулся. Лёша стоял рядом, молчал пару секунд, словно подбирая слова, а потом на удивление серьёзно произнёс: — Слушай… ну, блядь, прости. Ну я же не знал, что тебя это так заденет. Это же просто… — Просто что? — резко перебил Артём, не в силах подавить вспышку. — Ну… просто шутка. Типа попугаться, посмеяться, общение завести. — Угу. Общение завести. Это… типа выставить меня полным придурком, я правильно понимаю? — бросил Артём, поджав губы. — Да схуяли придурком-то? — Лёша развёл руками. — Ну, испугался. Да я бы тоже обосрался. Я и обсирался! История реальная, мне её сам Палыч рассказывал. С тех пор я сам ебал на это болото один ходить. А вот Юре с Юлей похуй, они местные, я с ними эту схему ещё с того года отработал. Артём скосил взгляд на детей. Те уже устроились на лавках, увлечённо обсуждая своих мокрых узников в банках. — Допустим. Но во-первых, с чего мне тебе верить? — проговорил он. — В Палыча и всю эту хуйню. А во-вторых, даже если так… и что? На мне-то зачем было эту фигню проворачивать? Спор этот ещё дебильный затевать. Лёша ненадолго замолчал — то ли не знал, что ответить, то ли не хотел сделать ещё хуже — но потом выдал: — Ну а как ещё к тебе подступишься? Ходишь такой весь: «Пошёл нахуй, мудак» с порога. Я и хотел по-человечески, давай дружить там, вся хуйня, — он тихо усмехнулся, — а ты со своим КПП. — Да чё ты меня лечишь, — буркнул Артём. — Пиздюки должны были быть там заранее, чтобы всё получилось. Значит, ты всю эту хуйню планировал ещё до КПП. Лёша закатил глаза: — Да я же говорю, сценарий отработан был. Они местные, короткие пути знают, живут близко — я их и вытянул после того, как мы с тобой договорились, пока ты ковылял до болота. Честно. — Ты мне уже «честно» затирал про «Духа Зелёной лягушки», — парировал Артём. Лёша усмехнулся, признавая аргумент, но не сдавался: — Ну справедливо, ладно. Но я тебе говорю: история — за что купил, за то и продаю. Не веришь? Давай вместе к Палычу сходим, он тебе ещё хлеще расскажет. Артём бросил на Лёшу оценивающий взгляд. Идти куда-то с этим долбоёбом желания не было, верить ему — тем более. Того глядишь, ещё какую-нибудь хуйню «по приколу» выдаст и окончательно повесит на него ярлык доверчивого дурачка. Но сдаваться тоже не хотелось. По любому никакого «Палыча» там и в помине не существовало. Артём видел забор, видел дом, но ни разу не сталкивался с каким-то конченным стариком. Дети — ладно, ещё куда ни шло, но рандомного-то деда Лёша же не подкупит. — В пизду, пойдём к твоему Палычу, — сдался Артём, скользнув взглядом по лесу. — Но. Если там никого не будет, или это ещё какой-нибудь ахуительный пранк — покатишься ты далеко и надолго. — Без проблем, товарищ юрист, — с насмешливым энтузиазмом кивнул Лёша. — Только без суда, пожулуйста. И, прежде чем Артём успел закатить глаза, Лёша уже обратился к ребятам: — Юр, Юль, мы до Палыча дойдём. Дети подскочили и почти одновременно выдали: — О, а можно мы с вами? Лёша с улыбкой отмахнулся: — В другой раз, лучше домой идите, маман помогите, а то она и так жалуется, что вы со мной постоянно околачиваетесь. Те разочарованно вздохнули, но, смиренно подхватив банки с лягушками, двинулись в сторону деревни.  Лёша обернулся к Артёму: — Ну что, двинули? Артём нехотя кивнул. И они пошли к лесу. Трава зашуршала под ногами, свежий воздух понемногу остужал разгорячённые от злости щёки, а над головой лёгкая прохлада листвы приглушала дневной зной. Шаг за шагом, молча, они двигались к дому Палыча — который, возможно, никогда и не существовал. По крайней мере, Артём очень на это надеялся.

*** 

Надежды не оправдались. Палыч во плоти стоял прямо перед ними. Живой. И явно с ебанцой. Такой себе припизднутый дед полуотшельник: в потертых штанах, с рваными карманами на рубашке, густой седой бородой, скрученной в непонятные завитки, и глазами, которые сразу давали понять — мозг у него варит как попало, но при этом довольно изобретательно. Участок соответствовал хозяину по всем фронтам: кривые грядки, раскиданные бочки, словно инсталляции, кучки дров, бессистемные ягодные кусты, с торчащими во все стороны ветками. Сам Палыч копал лопатой землю, перебрасывая комки почвы с места на место. Без видимой на то причины. Лёша подошёл ближе, пока Артём держался немного позади. — Ну вот, я же говорил. Александр Павлович, собственной персоной, — протянул он с лёгкой улыбкой, представив Палыча. Дед выпрямился и, взглянув на Лёшу, удивлённо протянул: — О, Лёха… А я думал, ты того… уехал уже. Школа там, родители… — Так это год назад было, Палыч, — покачал головой Лёша. — А, ну да… логично, — рассеяно кивнул старик. Затем перевёл взгляд на Артёма и прищурился, точно изучал неизвестный биологический вид. От этого стало немного не по себе. — А ты это что… друга привёл знакомиться? — Ну почти, — с полуулыбкой пояснил Лёша. — Новенький, можно сказать. Не верит в Духа Зелёной лягушки. — Тьфу ты… — цокнул Палыч. — Не упоминай в суе. Да… это нехорошо. Это исправлять надо. Он откинул лопату на землю. — Ты тогда, Лёха, отнеси вон в сарай, а мы как раз пока познакомимся, чай наведу. Или вам самогона? — с гостеприимным энтузиазмом уточнил тот, глядя на Артёма. — Эммм… — протянул он, взглянув на Лёшу, который многозначительно расширил глаза и покачал головой позади Палыча. — Нет, думаю, чай в самый раз. — Ну хорошо, — заключил дед, кладя руку на плечо Артёму. — Пойдём тогда. А ты давай, шевели маслами тоже, — бросил он Лёше и, не дожидаясь ответа, двинулся к дому. Сруб был старым и скособоченным, с кривыми цветастыми ставнями и покосившейся крышей. Но внутри оказалось странно уютно. Доски пола скрипели под ногами, кое-где щели заделали фанерой. Пучки цветов и чеснока свисали с потолка, на кривых полках стояли банки с сушёными травами, а между ними — маленькие глиняные фигурки и пыльные книжки. В углу лежали груды дров, рядом — ржавые ведра и кастрюли. На облупившейся чугунной печке уже стоял чайник. Палыч двигался вперёд, Артём осторожно за ним. Они прошли в «кухню»: простой стол с двумя скамьями, на столешнице — блюдце сушек, несколько банок с травами и коробочек с непонятным содержимым. Палыч сразу принялся проверять печку и подгонять чайник. — А тебя как хоть зовут, Фома неверующий? — спросил он, не отрываясь от своих дел. Артём неловко прокашлялся. — Артём… Калугин. — Прям так, официально, — хмыкнул Палыч. — Ну правильно. Сразу видно — человек серьёзный. Он наконец оставил воду кипятиться и опустился на скамью напротив. — И вот, значит, в Духа Зелёной лягушки не веришь. — Да я не... — начал Артём, сам не зная зачем оправдывается. Под взглядом Палыча почему-то стало даже стыдно, словно не верить во всю эту чепуху действительно было чем-то неприлично снобским. — Да нет, нет, — перебил тот. — Я понимаю. Звучит же как бред сумашедшего. Имя ещё какое придумали — “Дух Зелёной лягушки”. Как будто она и впрямь лягушка. Ну, это как всегда бывает: один сказал, другой подхватил. А ещё меня маразматиком называют. Он усмехнулся, покрутив пальцем у виска, и Артём, сам не заметив, тоже улыбнулся. — Люда, конечно, не идеальной была, но не жабой же, — пробормотал Палыч уже тише. Потом вскинул взгляд, рассеяно возвращаясь к теме разговора: — Ну так чего ты, Артём Калугин, в Люду-то мою не веришь? Что тебе этот оболтус рассказал? Артём замялся. Вспомнил, с каким энтузиазмом Лёша пересказывал байку — с подробностями и ухмылками — но повторять эти красноречивые формулировочки при хозяине дома казалось бестактным. С другой стороны, если старый действительно довёл жену до того, что она его приложила по башке — может, и заслуженно, конечно. Но он всё же сдержанно проговорил: — Да так, в общих чертах. Мол, вы с ней… повздорили. Она подумала, что убила вас, и… утопилась. — Да ладно, чего ты тут сиськи мнёшь, — фыркнул Палыч. — По-любому Лёха тебе всё в красках рассказал, и как мы «повздорили», и… Он осёкся, когда дверь скрипнула, и в дом уверенно вошёл сам «Лёха». Тот, не раздумывая, прошёл к «кухне», будто бывал здесь не единожды, и уселся рядом с Артёмом, сцепив руки на столе. — Ну что, Палыч, рассказ в самом разгаре? — Нет, как раз только начал, — пробормотал тот, поднимаясь. Сняв чайник с печки, Палыч вытер руки о штаны и поставил на стол три разные кружки: одна с трещиной, другая облупленная, третья, похоже, детская, с облезшим зайцем. Запах заваренных трав, пропитанный лесной свежестью и лёгкой сладостью от сушёных яблок, заполнил комнату. — Ну, значит, расскажу ещё раз, раз пришли, — начал Палыч, пододвигая кружку Артёму, потом Лёше. — Люда у меня была… баба что надо. Шустрая. Только уж больно ей скучно со временем, видимо, стало. А я… ну, что я. Утром в огороде, вечером у печи копаюсь. Она смеяться любила, в деревню бегала, по праздникам к подружкам. А потом я стал замечать — губы крашеные, платье новое, глаза блестят… ну думаю: не к подружкам ходит. Лёша молчал, ухмыляясь в кружку, а Артём слушал, не зная, куда деть глаза. — Раз, — продолжил Палыч, — я за ней пошёл. Прокрался, значит, во двор чужой, слышу — смех в доме. Захожу… а там этот, Колька-механик, что трактора чинит. Рубаха расстёгнута, она хохочет. Ну и… и я не святой, конечно. Послали бы вы меня тогда к чёрту — не обиделся бы. Он криво усмехнулся. — Взбесился, в общем. Орал, грозился, кулаком по стене вмазал. Потом её до дома оттащил, стал никуда не выпускать. Ну и в один день опять, значит, разорались мы. Я ей мол — «потаскуха, управы на тебя нет». А она в ответ — «да пошёл ты, мол, старый пень». Потом, видать, испугалась, я-то злой был, взял кочергу… и бах! — по столу. Не по ней, рядом. Только вот она шарахнулась, да так, что я и опомниться не успел, как треснула чугунком по башке. Он опустил взгляд и покачал головой, потирая затылок. — Ну значит, очнулся — темно, тишина. Зову — а нет её. Ну я вначале думал ушла, к Кольке там или ещё куда. Но не было её нигде. А потом на болоте платок нашли. Белый такой, с васильками. С тех пор и спать не мог. Вроде ноги не держат, а как глаза закрою — она там стоит. Мокрая вся, волосы к лицу прилипли, губы синие. Говорю ей: «Люд, прости меня, дурака». А она — молчит. Только лягушки кругом квакают, и будто задыхается кто рядом, прямо у уха… Он поднял глаза и посмотрел на Артёма. Тот машинально сглотнул — чай остывал, но пить не хотелось. — А потом… потом Людка и во плоти пришла. Ночью дверь приоткрылась, а в проходе — она, в окружении лягушек своих. Вначале думал, что и сам помер, а со временем — привык. Сначала каждый вечер приходила, потом всё реже. А лягушки остались. До сих пор почти каждый день под ночь стекаются, десятками. Да и народ, говорят, видит её, — он усмехнулся под нос. — Ну да, верно. Людка любила внимание. Даже после смерти, видать, не успокоилась. Палыч выдохнул, закончив, и повисла тишина. В печи потрескивали головешки, в окна проскальзывал лёгкий ветер, шелестевший между пучками трав, а Артём вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он взглянул на дверь, представляя в проёме «Людку», и казалось, она может явиться в любой момент — со свитой склизких лягушек и мертвыми, мутными глазами. — И вы это… — не удержавшись, выдавил он. — Серьёзно всё? Палыч поднял на него рассеянный, печальный взгляд, а затем, совершенно невозмутимо, произнёс: — Нет. — Ну ты, конечно, старый, и артист, — хохотнул Лёша, не выдержав. — Хватку не теряешь. Артём перевёл растерянные глаза с Палыча на Лёшу и обратно. Нахмурился. — В смысле? Палыч вдруг оживился и широко улыбнулся. — В смысле, Фома, — выдал он, — не было у меня жены никогда. И правильно ты делаешь, что не веришь всяким прохиндеям. Выдумал я всё — чтобы деревенские меньше совались. Хотя… — он глянул на Лёшу, — не очень помогает. Артём нахмурился ещё сильнее. Повернулся к Лёше — тот сидел с видом святейшего невинного, но губы дрожали от сдерживаемого смеха. И тогда до Артёма дошло окончательно, а в голове осталась только одна мысль: Невероятно, блядь. — Ясно, — выдохнул он и встал. — Александр Павлович, спасибо за чай. А ты, — он ткнул пальцем в Лёшу, — иди к чёрту. И больше ко мне не суйся. Он уже сделал шаг к выходу, когда за спиной раздался довольный голос Палыча: — А он-то что? Такой же дурак! В том году тоже, мол, «не поверил», когда я ему рассказал — пошёл, значит, проверять. И что ты думаешь? Лягушек несчастных перепугал, чуть в болоте не утонул — разве что в штаны не наделал. Я потом деду его ещё бутылку самогона подгонял, за то, что чадо его чуть не угробил. Артём невольно обернулся. Лёша сидел, с неловкой улыбкой и выражением лица, в котором не наблюдалось ни стыда, ни совести — ни оправданий. — Ну я же говорил, — развёл он руками. — За что купил, за то и продаю. Ты ещё стойко выдержал — мне, между прочим, никто лягушек на тропинку не подбрасывал, а я всё равно себя накрутил. — Во-во, — подхватил Палыч. — Так что чего уж сразу «к чёрту пошёл»? Таким ссыкунам наоборот вместе держаться надо. А то ещё пойдёте в одиночку через лес в деревню — и Людку встретите. А там глядишь… всё, кирдык. Артём закатил глаза: — Так нет же никакой Людки. — Ну а кто знает, что я вам и про это не соврал, — заговорщически подмигнул Палыч. Артём глубоко вздохнул и повернул голову к Лёше: — А он точно не твой дед? Удивительное фамильное сходство. Лёша усмехнулся, отхлебнув чай. — Ну разве что по духу… — он прокашлялся, притушив улыбку. — Ну так что, громко хлопнешь дверью и пойдёшь в деревню? Артём взглянул на него и... Не то чтобы он боялся мифической Людки на болоте — хотя, если совсем честно, ходить там одному теперь особого желания не было. Но вдруг показалось, словно в этом покосившемся доме, в этом чудном Палыче и даже — прости, Господи — придурке Лёше сама себя подсветила какая-то… жизнь.  Подсветила — оставив там, за дверью, только пустоту и трель дятлов на деревьях. Конечно, была ещё баба Тоня, но по-хорошему, если бы не Лёша, он сегодня просто дошёл бы до речки, потупил там час-другой, а потом устроился бы тупить на диване, пытаясь поймать единственную блаженную полоску интернета — и всё. Никакого тебе «Духа Зелёной лягушки», никакой истории.  Да, его знатно наебали — дважды, строго говоря. Но почему-то теперь это не ощущалось унижением. Скорее, странным образом, словно Лёша поделился тем настоящим, что когда-то стало живым и для него. Звучало, глупо, конечно — но, блядь, так оно и было.  Он глубоко вздохнул и, расслабив плечи, произнёс: — Ну… думаю, ещё немного можно посидеть. Он подошёл обратно к столу, опустился на скамью и, взглянув на довольную гримасу сбоку, не удержавшись, добавил:  — Чай просто вкусный. Лёша кивнул, но ехидная улыбка с лица, конечно же, не сошла. И разговор потёк дальше. Палыч завёл ещё пару баек — про лес, про деревенских. Оказалось, большую часть жизни он прожил один. По молодости, мол, чуть не спился до смерти, потом перебрался сюда: выбил себе кусок леса, построил дом и зажил в своё удовольствие — пить, правда, не перестал, но теперь только «своё», мол, «природное». Про прошлое говорил смазано, видимо, не хотел вспоминать, и только намёки скользили между словами. Артём и Лёша слушали, потягивая чай, кружки сменялись одна за другой. Пару раз Палыч охотно предложил всё-таки хряпнуть самогона, но Лёша вежливо отказывался, а Артём не стремился узнавать на собственной шкуре — почему. Время тянулось неторопливо: вечер уже сгущался, свет за окнами помутнел, а в дом начали заползать звуки готовящегося ко сну леса.  — Ладно, товарищи, — наконец заключил Палыч, опершись руками о стол, — пора вам. А то ваши старики мне потом уши надерут. Лёша кивнул, Артём следом — и нехотя поднялся. Честно говоря, уходить теперь совсем не хотелось. Так бы и сидел, слушая Палыча. Было в нём что-то особенное — в этих чудаковатых стариках вообще есть: поживших своё, с отпечатком жизни в глазах и ворохом историй за пазухой. С такими не споришь, даже когда начинают поучать — хочешь, не хочешь, оно само в голове откладывается. Но свернуть лавочку всё же пришлось. Они вышли на улицу. Вечер уже подступил всерьёз: воздух похолодел, в траве щёлкали кузнечики, а дневной оркестр певчих птиц притих, уступая дорогу ночным. Ветер лениво шевелил верхушки сосен, а небо между ветвей стало серо-оранжевым, словно ещё одно мгновение — и совсем стемнеет. Артём достал телефон: экран резанул по глазам белым светом. 21:12. — Нихера себе… — пробормотал он, пряча телефон обратно в карман. Наверняка баба Тоня уже решила, что он где-нибудь в речке кверху пузом плавает. С другой стороны, она же сама говорила, что нужно больше гулять и дышать свежим воздухом. Ну вот он и… подышал. Через десяток секунд участок Палыча остался позади. В сумерках болотистый лес выглядел ещё менее приветливо, чем днём, но идти было приятно: после тёплого дома улица освежала, а тишина и кваканье лягушек уже не казались такими враждебными — особенно в компании. Лёша шёл рядом легко, будто дорогу знал наизусть. Артём краем глаза наблюдал за ним: за слегка прищуренными глазами и тем, как вечерний свет ложился на скулу, подчёркивая небольшую ямку у щеки, когда тот улыбался чему-то своему. Хотелось сказать что-нибудь нейтральное, просто чтобы не молчать, но мысль не успела оформиться — по ноге вдруг проскользнуло тепло. Артём непроизвольно вскрикнул, отпрянул и чуть не упал задницей в траву. — Ёб твою мать! Послышалось недовольное шипение, Лёша по инерции тоже отшатнулся, глаза округлились. Но потом тихо рассмеялся и, присев на корточки, протянул руку: — Плюшка… А ты всё здесь околачиваешься, нахалка. Из тени дерева вышла кошка — бело-серая, с рыжим пятном на спине. Подошла неторопливо, недоверчиво косясь на Артёма, но затем потёрлась о колено Лёши и громко замурлыкала. Тот погладил её между ушей, усмехнулся и поднял голову: — Не ссы, юрист. Плюшка здесь на законных основаниях. По сроку давности. Артём, казалось бы, должен был закатить глаза на очередную дебильную шуточку, но губы сами дрогнули в улыбке.  Ну а что… забавно ведь. — Это кошка Палыча, что ли? — спросил он, глядя, как цветастое пятно ластится о ноги Лёши. Тот поднялся с корточек и провёл ладонями по джинсам, отряхивая шерсть. — Да фиг его знает, — пожал он плечами. — Скорее ничейная. Периодически у него зависает, потом уходит. А бывает, за кем-нибудь увяжется. Как-то пару недель у нас с дедом тусила. Плюшка, как говорится — кошка широкой души. Артём усмехнулся, и они двинулись дальше. Широкая душа, шурша по траве, неторопливо побрела следом. — Видимо, у Палыча набралась, — заметил он. — Это точно, — согласился Лёша. — Он вообще мужик мировой. Я ему в прошлом году по хозяйству помогал — по мелочи, но всё же. Рассказывать он умеет… да и слушать тоже. Редкое сочетание, если вдуматься. — И когда он тебя со своей «Людкой» наебал, ты совсем не взбесился? — с легкой иронией спросил Артём. Лёша хмыкнул. — Ну… нахуй я его пару раз, конечно, послал, — признался он, — но только когда из трясины вылезал. А так… только зауважал, наверное. Мне у него, по сути, самому учиться и учиться. — В смысле? — невольно заинтересовался Артём. Лёша неловко повёл плечами, будто пожалел, что сказал лишнего. — Ну я… эм… вообще-то хотел на сценариста поступать. Истории там придумывать, вся хуйня. Ну, и… хочу, наверное, — он перевёл взгляд на деревья. — Так что, можно считать, беру у него мастер-классы. Бесплатные, кстати — тоже та ещё редкость. Артём тихо усмехнулся в ответ, но слова не пошли. Мысль, что Лёша, оказывается, не просто трепач с обострённым чувством юмора, а человек «с мечтой» — да ещё такой, настоящей и личной, — выбила из колеи. Словно в этом раздражающем элементе вдруг обнаружилась логика, не заметная с первого взгляда. И стало неловко. И стыдно — по-честному. Потому что теперь подумалось, что Лёша, может, и правда пытался «общение завести» — просто на своём языке. Языке, на котором он, похоже, говорил со всеми. Ну или, по крайней мере, выбрал его для Артёма. А он, выходит, повёл себя как последний придурок: вспылил из-за задетого самолюбия, нахамил, а теперь идёт рядом — с тёплым послевкусием лесного чая в груди и чувством странной благодарности. Захотелось сказать что-нибудь нормальное, по-человечески. Может, даже извиниться, вроде: «ладно, хрен с тобой, сорян, что погорячился». Но как это сказать, чтобы не звучало глупо? Ни одно слово не подходило. Всё либо чересчур извинительное, либо какое-то детское. Он уже было открыл рот, но тут Лёша, видимо, почувствовав, что тишина начинает тянуться слишком долго, сам перебил: — Куришь? — протянул он приоткрытую пачку «Мальборо». На самом деле Артём подумывал бросить сигареты хотя бы на лето. Во-первых, нюх у бабы Тони был как у ищейки, а во-вторых — лёгким лишний раз дать передышку тоже не мешало бы. Но курить, конечно, хотелось по-страшному — как и занять руки, пока мозг усиленно думает, что из себя выдать.  Он кивнул и поддел пальцами сигарету. Лёша достал зажигалку, прикрыл пламя от ветра, подкурил себе и протянул Артёму. Тот повторил ритуал и глубоко затянулся — дым привычно резанул по горлу, а от долгого перерыва голову слегка повело. — А ты вообще откуда, если не секрет? — спросил Лёша, выдыхая дым. — В смысле откуда? — переспросил Артём, но через секунду соображалка догнала. — А я… ну, из города. В районе Лесзавода живу. У меня там батя работает. — Хм, я там почти не бывал, — хмыкнул Лёша, глядя под ноги, где то и дело крутилась Плюшка. — У меня там друг один живёт, но сам я за Водохранкой обитаю. Правда, в этом году, может, переедем… Кто знает, может, соседями станем. — Вот уж подарок, — протянул Артём, не удержавшись. — Там ты тоже всем будешь про Духа Зелёной лягушки затирать? — Боюсь, придётся придумать что-нибудь новенькое, — усмехнулся Лёша, стряхивая пепел. — В духе: «Пятёрочка — зелёный магазин-призрак» или «Саня-Грузчик – человек амфибия». Артём невольно улыбнулся, приподняв бровь: — Саня-Грузчик? Лёша повернул голову. Они уже выходили с опушки. Вечернее солнце село низко, окрашивая высокую траву в золотисто-красный свет. Полевые цветы колыхались от лёгкого ветерка, а Плюшка кинулась вперёд за несчастным шмелём, которого, похоже, ждала неминуемая гибель.  — Да, фигня, забей, — махнул рукой Лёша. Артём прищурился:  — Нет, ну так дела не делаются, — с насмешливым упрёком произнёс он. — Раз уж начал — продолжай.  Лёша качнул головой, затянулся и повёл бровями, мол: не поспоришь. — Ну, короче, мужик у нас один во дворе был, мы его в детстве Саней-Грузчиком звали… …и история потекла. Лёша говорил легко, залихватски, с ехидной интонацией, будто каждая фраза сама находила своё место в потоке рассказа. Он то оглядывал окрестности, то делал паузы, вставляя мелкие смешные штрихи, превращая обычные бытовые моменты в маленький спектакль. И Артём против воли ловил каждое слово, иногда посмеиваясь вслух, иногда просто улыбаясь про себя. Плюшка всё это время кралась между ними, то и дело виляя хвостом и исчезая в траве, чтобы снова вынырнуть у ног Лёши. — …короче, как он ещё жив к своим годам остался — загадка та ещё, — заключил тот, когда они подошли к дому Артёма, — но его жене я не завидую. Легкий смех пробежал в воздухе, и они остановились неподалёку от скрипучей калитки. В окнах дома мигал свет — похоже, баба Тоня смотрела телевизор, а может просто включила на фоне под всякие домашние дела. Артём немного неловко прокашлялся: — Ну… я пойду, наверное. А то бабушка уже наверняка крутится у телефона, планируя с полицией и собаками меня в камышах разыскивать. Лёша улыбнулся, поправляя волосы: — Разумеется… только, как там это делается… — он сделал торжественную паузу, протягивая руку с выставленным мизинцем. — Мирись, мирись и больше дерись? Артём опустил взгляд. Поднял.  — Ну ты же это не серьёзно? Лёша потряс рукой: — Да ладно тебе, давай, заебал. Артём закатил глаза — на этот раз с улыбкой — и всё-таки протянул мизинец. Они скрепили «примирение». Лёша засунул руки в карманы джинс, уже собираясь уходить, но на прощанье бросил через плечо: — До встречи, Золушка, передавай привет хозяйке. — Да ёб твою мать, — пронеслось в голове. — Да что ты доебался до меня со своей Золушкой! — раздражённо выпалил язык. Лёша не обернулся, но в голосе послышалась ухмылка: — Ну так ты же мне, приличный человек, имя своё так и не назвал, — бросил он на ходу. Артём нахмурился. И, к своему удивлению, осознал, что действительно ни разу даже не представился. Он посмотрел на удаляющуюся спину и громче ответил: — Я Артём. — Я знаю, Золушка. Баба Тоня ещё до твоего приезда сказала. Приятно познакомиться, — донеслось в ответ. — Вот ведь ебанат, — подумал Артём, наблюдая, как тот исчезает за поворотом. И тихо выдохнул под нос: — Взаимно… Он посмотрел под ноги. На траве, подёргивая ушами, словно прислушиваясь, сидела Плюшка, глядя на него любопытными глазами. Артём присел, собираясь погладить пушистую морду, но та вдруг чихнула, повела хвостом и бросилась вслед за Лёшей. Вот тебе и кошка широкой души. Он глубоко вздохнул, напитывая лёгкие запахами вечернего поля, и выпрямился. Взгляд упал на лес — знакомый, но теперь наполненный новым воспоминанием. И улыбка сама прокралась по губам: — Дух Зелёной лягушки… — он провёл ладонью по лбу. — Невероятно, блядь. И, развернувшись, направился к дому.