Лето, как известно, считается за год

Артём вкалывал на огороде с утра — не потому что вдруг прочувствовал всю прелесть раннего подъёма, а потому что баба Тоня решила, что самое время. Решила, выдала партийное задание работнику — и ушла к подружкам. А он теперь завис над грядкой с морковкой, сгибаясь в три погибели третий час кряду. Спина начинала ныть через каждые пять минут, макушку пекло, а все мышцы хором молили о сиесте на мягком диване. Сорняки были бесконечные, земля — рассыпчатой и раскалённой сверху и липкой, жижеобразной в глубине. Он дёргал всё подряд, потом замирал, вглядываясь в зелёный хаос, сомневался — это враг или просто ещё одна подозрительная травинка? Баба Тоня вчера объясняла разницу — но объясняла она всегда одинаково: «Ну, это же видно!» Артёму нихера «видно» не было. Одно сплошное поле боя. Он выпрямился, пытаясь разогнуть одеревеневшую поясницу, — и в глазах на секунду потемнело. Жара вроде бы миновала свой пик, но от раскалённого гвоздя в небе некуда было деться даже после полудня. Футболка намертво прилипла к спине, ладони были в земле по самые запястья, а под ногтями спрессовалась коричневая масса. Хорошо, что хотя бы из земли. Он снова согнулся, превратившись в болезненный вопросительный знак, и продолжил методично выдёргивать будущее компостное золото. В одном ухе громко тарахтел наушник, гоняя по кругу музыку, что давно перестала доходить до мозга… …когда со стороны калитки послышался скрип. Артём выпрямился, сощурился от солнца — и увидел Лёшу. Тот стоял у края участка: руки в карманах, довольство дежурное, походка расслабленная. Видимо, проснулся недавно, хлебнул чайку и решил почтить окружающих своей отдохнувшей, беззаботной аурой. Что может быть лучше. Тот небрежно махнул рукой, ловко перешагнул узкую полосу клумб и двинулся меж грядок, как по променаду, совершенно не заботясь о том, что у него под ногами. — Доброе утро, Золушка, — бодро выдал он, подойдя ближе. — Вижу, тебя всё-таки выпустили подышать свежим воздухом. Без конвоира, молодец. Артём закатил глаза, медленно вытащил наушник и посмотрел на него, прикидывая, сойдёт ли «перегрев на солнце» за смягчающее обстоятельство. — Тебе эта хуйня никогда не надоест, да? Лёша уверенно покачал головой, улыбаясь. Солнце блеснуло в чистых, незапылённых волосах. — Ни-ко-гда. И Артём закатил глаза ещё раз — уже для проформы. Потому что, к своему раздражению, был вынужден признать: ладно. Ладно. Не настолько уж Лёша оказался дебилоидом. Точнее, нет — дебилоид из него как раз был отменный. Просто… уже как будто знакомый. Эдакое личное проклятье, что околачивается поблизости каждые пару дней, заводит непринуждённые беседы и с неиссякаемым энтузиазмом прогрызает себе тропинку в зону под названием «ну хорошо, не буду я слать его нахуй при каждой встрече». Со знаменитой первой Алексеево-Артёмовской войны с участием Духа Зелёной лягушки прошло без малого полторы недели. И Артём — несмотря на периодически накатывающее желание всё-таки оформить повестку в суд за регулярное появление на частной территории без предупреждения — нехотя согласился: общение, в общем-то, заладилось. Правда, обычно «ладилось» оно ровно до того момента, как Лёша не выкинет очередную клоунскую херню. Но обижаться на неё становилось всё страннее. Злиться — тяжелее. А какая-то дурацкая улыбка всё чаще умудрялась заползать на лицо раньше, чем Артём успевал её перехватить. Не то чтобы он был готов окрестить их друзьями. В конце концов, знакомы они без году неделю. Да и вообще дружба в таких местах — как курортный роман в третьесортном санатории: лето кончится, все разъедутся по своим, и на этом сказке конец. А у такого, как Лёша, этих «своих» там, в городе, небось вагон и маленькая тележка. Но лето — длинное. Скука — смертная. Дни — бесконечные. Оправдание его терпеть — имелось. Так что… — Ну и как успехи? — прервал его размышления Лёша. — Долго тебе ещё? Он уже пристроился рядом и присел на корточки, заглядывая в ведро с выдранными вредителями. Между спутанными корнями и листьями то и дело метались муравьи и жуки, внезапно лишившиеся жилплощади, без уведомления от коллекторов. — Ого. Да ты тут натуральный геноцид устроил. Бедные одуванчики. — Я тут сам как бедный одуванчик, — пробурчал Артём, снова хватаясь за ручную, мелкую тяпку. Дерево противно заскрёбло по высохшей коже. — И у меня ещё пол-огорода впереди. Лёша притих секунд на десять. Артём уже приготовился к очередной дурацкой шуточке — но тот, оценив масштаб работ, неожиданно рассеянно протянул: — Да… пол-огорода — это жопа. Он наклонился в сторону, пытаясь поймать взгляд Артёма, корпящего над морковкой. — Но это легко исправить. Как известно, одна пара рук — хорошо, а две — уже бригада, — заключил он и, выпрямился, отряхивая ладони. — Я помогу. Артём поднял голову и скептично оглядел его сверху донизу. Бежевая — неприлично чистая и выглаженная — футболка, и тёмные — но столь же свежие, будто их только что сняли с верёвки — джинсы. Короче — цивильный человек, походу, случайно выброшенный не на той остановке. — Поможешь? — переспросил он, издевательски выгибая бровь. — Да ты через пять минут весь в дерьме будешь. Тебе оно надо? Лёша пожал плечами. — Да похуй, — невозмутимо ответил он. — Что мне потом, на бал ехать? Делать всё равно нечего. Я помогу, а потом… смотаемся на речку. Посидим там, окунёмся. Вся хуйня. Он прищурился, и в уголках глаз заплясали весёлые морщинки: — Как тебе план? Говорил он это с каким-то чересчур уж бодрым, подозрительным энтузиазмом — и Артёма это покоробило. Ему хотелось ныть, ковыряться в земле в одиночестве и ненавидеть каждую травинку в своём, выстраданном темпе. А не впахивать рядом с этим человеческим моторчиком, который ещё, не дай бог, решит, что прополка — скучновато, и придумает, как её «разнообразить». Но… речка. Мысль о мутной, прохладной воде в этом расплавляющем мозги пекле была слишком заманчивой. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Только чур: не выёбываться, если пизда придёт твоим шмоткам. И не лезть на мою территорию. И… не выёбываться. — Договорились, — с показной серьёзностью кивнул Лёша. Он театрально похлопал себя по карманам, развёл руками и протянул: — Ну и где, собственно, инвентарь, о повелитель грядок? Готов к тяжкому труду на благо урожая бабы Тони. Артём выразительно, всей грудью вздохнул, свернул и запихнул наушники в карман шорт, уже отсыревший от пота, — и кивнул подбородком в сторону покосившегося сарая. — Там, слева от двери, у стены. Надеюсь, объяснять, как выглядит ручная тяпка, не надо? Лёша уже развернулся, но на полпути оглянулся через плечо: — Попрошу, Золушка. Я, между прочим, в деревне побольше некоторых времени проводил. Просто ты ж тут теперь хозяйством заведуешь — мало ли, по каким тёмным углам всё распихано. И широким, лёгким шагом направлялся к сараю. — «Попрошу, Золушка»… — не удержавшись, передразнил себе под нос Артём, кривя губы. — Придурок. И снова наклонился к грядке. Машинально выдёрнул очередной пучок зелени. Потом ещё парочку. И тут же поймал себя на том, что работает уже не в том медитативно-разгильдяйском ритме. Нога встала аккуратнее — потому что так правильно. Взгляд — до этого лениво скользивший по зелёному бардаку — теперь с неестественной въедливостью сверял каждый листик с туманными воспоминаниями о вчерашних наставлениях бабы Тони. Пальцы перестали рвать с мясом, а осторожно поддевали и вытаскивали, исполняя мелкую ювелирную операцию. Как будто над головой внезапно рассадили целый стадион зрителей, требующих делать всё как следует. Но стадиона не было. Был только один человек — идущий сейчас к сараю. И этого почему-то хватило, чтобы запустить дебильный механизм старательности. Честное слово — было бы перед кем выделываться. Перед самодовольным индюком, который, по-любому, и морковь-то от свёклы не отличит. Пф. Артём закатил глаза на самого себя, покачав головой. А сбоку уже раздался знакомый скрип покосившейся створки. — Экипирован, — торжественно объявил Лёша, возвращаясь с тяпкой в руках. — Куда бить, Золушка? Указывай цель. Артём фыркнул, но всё же выпрямился наполовину, стряхнул липкую землю с пальцев и кивнул на соседний, ещё нетронутый ряд. — Бить — туда. Цель — сорняки. И постарайся без фанатизма. Он помолчал секунду, но, не удержавшись, добавил: — «Без фанатизма» — это, если что, чтобы потом не пришлось половину морковки реанимировать. Видишь, вот эти, с белёсыми листьями и колючками по краям? Это осот. Его надо глубже поддевать, иначе он, как зомби, через два дня обратно вылезет. Лёша перевёл взгляд на грядку, прищурился и кивнул. — Угу. Короткое зелёное не трогать. Длинное и красивое — безжалостно рвать. Понял, принял. — Оно не длинное, — машинально поправил Артём и тут же поморщился. — В смысле… корень длинный, а сверху нет. Бля… Он вздохнул, раздражённо вытерев пот со лба рукой: — Ладно. Короче, просто смотри внимательнее. Мне потом отвечать. Лёша перешагнул на свою зону ответственности и присел на корточки, устраиваясь явно удобнее, чем следовало для «тяжкого труда». — Да понял я, понял, — отозвался он. — Ну и вообще… здорово, что ты так разбираешься. Хозяйство, связь с родной землёй, ответственность перед предками, всё такое. Артём взглянул на него исподлобья. Тупо — но этот беглый, полунасмешливый комплимент задел сильнее, чем откровенная издёвка. Как будто его только что похвалили за то, что он очень старательно старается — и это вполне себе заметно. — Да я не разбираюсь, — буркнул он. — Мне просто вчера лекцию три часа читали. И будут читать ещё три, если бабушка увидит, что от её огорода осталось одно воспоминание и вытоптанная пустошь. Лёша глубокомысленно кивнул — и наконец взялся за дело. Взялся — и тут же превратил прополку в анархию. Тяпка мелькала слишком быстро, а руки работали рывками, без раздумий и сомнений. Он не выдёргивал сорняки — он их, блядь, ликвидировал, без суда, следствия и права на апелляцию. Характерный сочный чвак раздался почти сразу, как и последующее: — Ой. Артём медленно выдохнул. — «Ой»? Лёша поднял голову. Посмотрел на Артёма, потом — на несчастного белёсого зародыша в руке. И снова, едва ли не с детским недоумением, на Артёма. — Кажется, я что-то не то выдрал, — объявил он, пожимая плечами. Артём на секунду прикрыл глаза. — Это не «что-то». Это морковка. Та самая, которую мы тут, вообще-то, пытаемся оберегать. — Ну извини, да я просто… — невинно выдал Лёша. — Она просто какая-то убогая была. — Это ты убогий, — отрезал Артём. — А она нормальная. Просто не доросла. Он ткнул пальцем в грядку: — И вообще, золотое правило: сомневаешься — лучше не трогай и спроси. — Хорошо, профессор агрономии, — покорно согласился Лёша, выдёргивая очередную жертву с корнем и тут же отбрасывая в ведро. — Но как в этом зелёном аду вообще понять, что трогать? Вы тут последний раз когда пололи — в прошлом году? Артём ощутил мгновенный укол раздражения. — Когда надо, тогда и пололи. И глазами смотреть надо — оно видно! Он осёкся, узнав в собственной интонации отчётливое эхо бабы Тони. Чудесно. Ещё пару недель — и можно начинать ворчать на распущенную молодёжь, смотреть сериалы про слепых гадалок и прицениваться к ортопедическим стелькам. Хотя, честно говоря, стельки бы сейчас не помешали. И мазь для спины. — Короче, просто не херачь так быстро, — выдохнул он уже спокойнее. — У тебя ж не последний поезд уходит. Лёша задержал на нём взгляд, будто собирался добавить что-то привычно дебильное. Но лишь молча забросил новый пучок в ведро и снова наклонился к земле. На этот раз — медленнее. — Ладно, сорян, — проговорил он спустя минуту, не поднимая головы. — Просто до вечера тут ковыряться не хочется. Жарко, пиздец. — Так не ковыряйся, — пожал плечами Артём, смахивая пот с висков. — Тебя ж никто не заставлял помогать. Вон, взял бы Палыча — и на речку. Ему, думаю, не лишним было бы помыться. Лёша усмехнулся, но прозвучало как-то тускло. — Не, Палыч, конечно, дед мировой, — ответил он, — но боюсь, без самогона и трёх историй про то, что он Брежнева лично знал, там не обойдётся. А потом ещё вылавливать его в камышах… сомнительное удовольствие. Артём хмыкнул в ответ, но глаза автоматически продолжали послеживать за руками Лёши — те работали почти также спешно, но теперь заметно избирательнее. Длинные, гибкие пальцы осторожно расчищали почву, круговым движением выуживая особенно зловредные корешки. Невольно подумалось, что с такими руками впору бы пиздовать на клавишные. Ну или кошельки в толпе из сумок выуживать — тут уж каждому своё. Сам Артём когда-то прошёл круг ада под девизом «отправим на фортепиано, пусть балакает, слух тренирует». Но дальше пары лет дело не пошло. Слух может и был, а вот пальцы… пальцы, походу, произрастали прямиком из задницы. — Справедливо, — отозвался он наконец, вынырнув из мыслей и с силой поддев очередной корень. — Но, если уж тебе так необходимо сопровождение, боюсь, придётся подождать. Мне после этого ещё помидоры подвязывать. А там, ебать, целая плантация. Лёша вдруг тихо, но с явным негодованием выдохнул: — Твою мать… И Артём ощутил, как его собственная рука замирает в десяти сантиметрах от земли, сжимая пучок несверенной с внутренней памяткой зелени. Растерянность, злость и усталость мгновенно сплелись в один горячий комок в горле. Сам, значит, припёрся, сам напросился — а теперь ноет, как будто его сюда за шкирку притащили. Он уже открыл было рот, чтобы выдать что-то в духе: «Всё, достал, объявляю амнистию, пиздуй отсюда» — но Лёша поднял голову первым. — Не, я… — он провёл тыльной стороной ладони по лбу, размазав грязь тёмной полосой. — Сорян, походу от жары мозги реально плавятся. Готов хоть до рассвета тут корячиться, клянусь. И… что там у тебя: осот, пырей? Выучу всех этих ублюдков в лицо. Чтобы больше не позориться. Лёша оглядел ведро, забитое увядающей зеленью, потом свои руки в земле, — и вдруг, словно поймав на лету спасительную идею, выдал с привычной охотой: — Может… в слова? — В слова? — переспросил Артём, отмахиваясь от слепня, с назойливым жужжанием выбиравшего себе место на его икре для банкета. — Ну да, в слова, — пожал плечами Лёша. — Классика. Часов на шесть хватит, не меньше. Можно с сорняков и начать. Артём скептически задумался — но всё же качнул головой, соглашаясь. Развлечение, конечно, сомнительное, но не тупее, чем молчаливо пялиться в землю и считать оставшиеся метры до края грядки. — Ну ладно, — сказал он, переводя взгляд на сорняковое море, — пусть тогда будет… одуванчик. Лёша улыбнулся — на этот раз уже не так вымученно. — Окей, — кивнул он, — К… Крапива. — Хм… Американка. Лёша прищурился, оторвавшись от земли. — Это что ещё за зверь? — Да хер знает, — честно признался Артём, тоже выпрямляясь и похрустывая поясницей. — Но баба Тоня её люто ненавидит. Каждое утро заводит, как мантру: «Опять эта американка всюду прет!» Правда я до сих пор так и не вкурил, как она выглядит. — Ладно, принимается, — великодушно заключил Лёша и снова принялся за работу. — Значит, «А»… Астра. — Это не сорняк. — А ты знаешь ещё сорняки на «А»? — парировал тот. Артём задумался. Безуспешно. В голове всплыли только «арбуз» и «апельсин». — Ладно, хуй с тобой, — сдался он через несколько секунд. — «А»… Азалия. — Яблоня. — А это вообще дерево! — беззлобно возмутился Артём. — Ну да, — ухмыльнулся Лёша. — А «американка» — гражданка США. Но я же не придирался. Артём нехотя хмыкнул — и игра потекла дальше. Правда, сорняков на «Я» больше тоже никто не вспомнил — так что пошло, как пошло: «Ясень», «Незабудка», «Акация», «Пошло оно нахер, это “Я”», «Ирис»… Потом и эта шаткая нить порвалась окончательно. Слова возникали уже без всякой логики — из того, что попадалось на глаза: «Ведро», «Облако», «Огурец», «Цветок», «Комар», «Ревень»… — Носорог, — вдруг выдал Лёша после долгой мыслительной подзагрузки, глядя на поле поверх забора. — Что? — не сразу сообразил Артём. — Ну, слово на «Н». Носорог. — Он тут где, носорог-то? — развёл руками Артём, обводя покосившийся сарай, лениво шевелящиеся на ветру кроны яблонь и бесконечные грядки. — В воображении, — отмахнулся Лёша. — У меня их там целый зоопарк. Тебе на «Г» или сдаёшься? — «Г»… говно твои «слова», — выдал Артём с усмешкой. — Браво! — подхватил Лёша, пересекаясь с ним взглядом. — Однозначно по теме. И они продолжали играть. Сорняки — вырываться с тихим хрустом корней. Морковка — периодически страдать от невнимательности и спешки одного из гроссмейстеров. Но теперь Артём лишь вздыхал и без прежнего раздражения бросал в ведро очередную ботву-калеку — ловя себя на мысли, что работать стало как будто легче. И не из-за игры.

***

— Да ты опять перетягиваешь, — всё сильнее закипал Артём, сжимая челюсть. — Это же не канат, блядь! — Да я чуть-чуть, — отозвался Лёша справа, нервно шурша шпагатом между пальцами. — Они у тебя валятся, как пьяные, я просто фиксирую. — Это помидоры, а не мешки с картошкой. Им потом расти! — парировал Артём, — Ты сейчас его к палке перетянешь — и всё, кирдык. Он дальше пойдёт вбок, стебель перекрутится, и потом баба Тоня придёт и скажет, что это мы рукожопые. — Она это в любом случае скажет, — фыркнул Лёша. — Даже если мы тут с линейкой будем бегать и молиться на каждый куст. Тот снова с торопливой резкостью потянулся к стеблям, будто хотел проскочить целый участок за один присест. Пальцы дёргались, шпагат путался, узлы выходили кривые. Парилка в теплице давила на виски, а пар, казалось вот-вот попрёт из ушей. И всё — из-за этого белобрысого слона в помидорной лавке. — Да не гони ты так, ёб твою мать! — не выдержал Артём. — Мы не на скачках! — А кто сказал, что нет? — огрызнулся Лёша, но тут же, поймав его взгляд, смягчил тон: — Просто хочется побыстрее закончить, ладно? Их же дохера. Артём закатил глаза к потолку из поликарбоната, за которым плыло размытое солнце, и выдохнул сквозь стиснутые зубы. — «Побыстрее» — понятие растяжимое. Ты так их сейчас так поперевязываешь, что потом ещё раз всё переделывать придётся. Он цокнул языком и почти что выдрал верёвку у Лёши из рук. Грубый джут зацарапал кожу. Пара аккуратных движений — и узел плавно обвился вокруг нежной зелени, покрытой густым пушком. — Вот. Видишь? Надо свободнее, чтоб стебель мог дышать. Оно ж, блядь, живое, понимаешь? Лёша молчал, наблюдая за его руками. Потом тяжело вдохнул и почесал шею, размазывая по ней липкую смесь пота и грязи. — Да вижу я, — выдохнул он. — Просто… ну бесит. Стоим в этой блядской сауне второй час, и конца-края этому нет. Артём почувствовал, как внутри снова бухнет злобный ком. Не из-за помидоров — хуй бы с ними, он вообще не фанат этих красных недоовощей/недофруктов/недоягод — а из-за этого нервного темпа Лёши, который всё время несётся куда-то сломя голову, но не считает нужным объяснять — куда, блядь, именно. — Это огород, — бросил он. — У него в принципе нет конца. У тебя что, реально последний поезд уходит, я не понимаю? Лёша хмыкнул, но улыбка не сложилась. — Нет, не уходит, — коротко ответил он и снова наклонился к кустам. — Ладно. Давай по-другому. Ты показываешь — я, как обезьяна, повторяю. Только не как в прошлый раз, когда ты потом ещё полчаса нудел, что «вот тут не так». — Я нудел, потому что было не просто «не так», а «хуёво», — буркнул Артём. — И сейчас, кстати, у тебя снова получается «хуёво», если что. — Да бля… — выдохнул Лёша. — Вот умеешь же ты поддержать командный дух. Артём уже набрал в грудь раскалённый воздух, чтобы запустить новый виток немотивированной агрессии — как дверь теплицы скрипнула. На пороге появилась баба Тоня. В руках у неё болталась пустая авоська, а взгляд, вопросительный и острый, безошибочно выхватил их в зеленых джунглях. — Вы чего тут орёте, как на базаре? — произнесла она подчёркнуто тихо. — Вас ещё с соседнего участка слышно. Всю курицу у тёти Шуры перепугали. Оба разом замолчали. Артём ощутил, как щёки, уже раскрасневшиеся от жары и перепалки, наливаются пуще прежнего — эффект бабушкиного взгляда, как всегда, работал безотказно. Он опустил голову, вперившись в спутанные стебли и шпагат, что внезапно стали самым интересным зрелищем на свете. — Здравствуйте, баб Тонь, — отозвался первым Лёша, видимо, вспомнив про вежливость. — Да мы просто… эмм… Он неопределённо обвёл рукой кусты. — Я просто помочь хотел. Но мы тут немного… не сошлись во мнениях. — Да, не определились, — не удержался Артём, — нужен ли нам в принципе урожай или пусть всё к чертям сгниёт. Баба Тоня шагнула внутрь, оглядывая результат их бурной деятельности. Ситцевое платье зашуршало о листья, и пальцы провели по одному из узлов Лёши, затем — Артёма. Брови медленно поползли вверх. — Господи, вы из-за помидоров чуть не подрались, что ли? — проговорила она с беззлобным изумлением. — Ишь ты, дебатёры огородные. Нашли повод. Она наклонилась ниже, подёргала верёвку и покачала головой. — Вот у деда твоего, Артёмка, вообще руки из одного места росли, когда до помидоров доходило. Наорет, меня прогонит, закроется тут, а потом навяжет так, что хоть топором руби. Ну и ничего, — почти философски пожала она плечами. — Выжили же как-то. Лёша повернулся к Артёму и театрально развёл руками, мол: «ну вот, я же говорил». Артём закатил глаза. И беззвучно, но очень членораздельно, выдал губами: «Иди. Нахуй». Баба Тоня, меж тем, отвлеклась от осмотра и выпрямилась, упирая руки в бока. — Ладно, работнички, — заключила та, тяжело вздохнув. — Идите давайте, разбирайтесь там со своими войнами на свежем воздухе. Я уж сама тут доделаю. А то помидоры от ваших криков завянут раньше, чем от жары. Она уже тянулась к мотку шпагата, явно не принимая возражений. — И воды себе налейте, — добавила через плечо. — А то тоже вон какие — красные, как эти. Лёша не заставил себя ждать ни секунды. — Вы уверены? — спросил он, уже делая шаг к двери, но из приличия добавил: — Мы можем… — Да идите уже, идите, — махнула на него рукой баба Тоня, с мрачным интересом разбирая самый уродливый Лёшин узел. — А то вас ещё час послушать — и себя не узнаешь, начнёшь по-немецки говорить. Сами же орали, что спешите куда-то. На речку, что ли, собрались? — Угу, — ответил Лёша, но взгляд встретился с глазами Артёма, всё ещё полными праведного  негодования. — То есть… наверное… да, собирались. Окунуться. Артём не ответил — молча отряхнул руки о шорты и двинулся к двери, нарочито обойдя Лёшу сбоку. Створка теплицы простонала, и на кожу легла волна влажного, но уже не спёртого зноя. Свет ударил в глаза, заставляя щуриться, а летучие твари — комары, слепни, всякая непонятная мелочь — тут же налетели со всех сторон, жужжа и делая пикирующие виражи. Лёша вышел следом. Он распрямился во весь рост, глубоко вдохнул и потянулся, прохрустев костями. На лице расплылась слабая, но явно облегчённая улыбка. — Ну вот видишь? — бросил он, поровнявшись с Артёмом. — Помидоры выжили. Мы — тоже. Значит, можно на марш-бросок, командир. В магазин, а потом — к воде. Он на миг замолчал, а затем — видимо, оценив красноречивое выражение лица напротив — уточнил: — Ты же не… передумал? — Не передумал, — выдохнул Артём, проглатывая привкус земли и скопившейся злости. — Только нахуя нам, скажи на милость, в магазин? Он оглядел Лёшу с головы до ног — и обратно. — Мы ещё и выглядим, будто из окопа выбрались, — заключил после. — Я бы нас даже в «Ромашку» в таком виде не впустил. — Ну ты бы не впустил, — невозмутимо ответил Лёша, разворачиваясь в сторону дома. — А Лиза впустит. Артём нахмурился. — Какая ещё, блядь, Лиза? — спросил он, догоняя. — Там тётя Люба — и она как раз не то, что не впустит, ещё и пару ласковых вдогонку подбросит. Пока до речки лететь будешь после её пинка за то, что половину товара заляпал. Лёша покачал головой и остановился у старой ржавой бочки с водой. Ладони нырнули в бликующую гладь, расчищая небольшой кружочек от пыли, мёртвых мух и травинок. — Да там эта её… внучка. Или племянница, хуй знает, — он замолчал, плеснув воду на лицо и шею. — Лиза, короче. На лето подработать приехала, я с ней ещё в том году пересекался. Ей похер, хоть голый заходи, лишь бы деньги платили. Она нормальная. Несколько прохладный капель, отскочив от умывающегося Лёши, брызнули на предплечья. Слова залетели в уши. И тут внутри у Артёма заскрипели шестерёнки, вставая на места. А весь предыдущий цирк сложился в простую, глупую и до тупого… обидную картинку. Чистейшая — ну была до прополки — футболка. Лихорадочная спешка, будто тот боялся куда-то опоздать. Нежелание тянуть до вечера. Всё это, потому что в «Ромашке» сейчас сидит какая-то… Лиза? И… что? Нужен третий лишний элемент, чтобы всё выглядело «невзначай»? А это третье колесо — Артём?! Ну конечно. Невзрачный такой, не отсвечивающий своими не-голубыми глазами, не рассказывающий дебильных баек про духов в лесу. Кто ещё лучше подойдёт на роль «страшной подружки», пока тот блеснёт улыбкой, потянет время у прилавка и выдаст пару своих охуенных шуточек? Пиздец. Дожили. Он опёрся на ободок бочки, слегка наклонился к воде, и — чтобы Баба Тоня из теплицы не услышала — скрутив регулятор громкости, выдал: — Так это и есть твой «последний поезд», который уходил? Мои помидоры, мои нервы, что, из-за какой-то Лизы из «Ромашки» пострадали?! Лёша поднял голову: солнечные блики заиграли на влажной коже, а капли стекли ниже по шее. Глаза расширились в неподдельном изумлении, будто Артём только что заговорил на древнешумерском. — Чего…? — выдавил тот, морща нос. — Ну а хули ты торопился-то как ошпаренный? — не сдавался Артём, уже почти уверенный в своей версии. — Чтобы успеть, пока она там, да? И «второй пилот» нужен был, чтобы яйца невзначай поподкатывать у прилавка… или… хуй знает… с нами на речку её позвать? Лёша растерянно моргнул. Несколько раз. Но уже через десяток секунд на лице появилось бесячее, нарочито серьёзное выражение. — Ага, именно, — произнёс он с явной издёвкой. — Спешил на свидание. С водкой «Колхозная» из-под прилавка и томными вздохами тёти Любы из-за занавески. Там ещё дядя Толя присоединиться хотел вечерком — ну знаешь, вместе веселее, все дела. Сначала игра на гармошке, потом — тайная вечеря за сараем. Очень романтично. Артём молчал. Блестящая догадка начала рассыпаться под собственным весом— но отметать её полностью он не собирался. Лёша выдохнул, а напуская серьёзность спала, уступив место миролюбивой улыбке. — Да заебал, Артём,— сказал он уже без насмешки. — Нет у меня никого уходящего поезда, и девиц в «Ромашке» я не окучиваю. Просто, ну… зайти, пива холодного взять, не знаю. Отметить, что огород нас не победил. Я угощаю. Всё. Тот развёл руками с таким немым и искренним отчаянием, что сказанное показалось… правдоподобным. И стало даже неловко — в очередной раз. — Ладно, — согласился Артём, отводя взгляд. — Только подожди, я тоже умоюсь. А то реально выгляжу, как нелюдь. — Очень даже как людь, — с лёгкой усмешкой возразил Лёша. Артём закатил глаза — и поспешил спрятать зарождающуюся улыбку в прохладных брызгах.

***

Минут через тридцать — с умыванием Артёма, коротким заходом Лёши к себе за рюкзаком и парой бессмысленных перепалок на ровном месте — они наконец двинулись к «Ромашке». Дорога тянулась вдоль чужих заборов и огородов: перекошенные калитки, ржавые ведра у крылец, лейки с застоявшейся дождевой водой, в которой уже зеленела тина. На верёвках болтались простыни, выгоревшие под солнцем до состояния картона. По пыльной раскалённой улице единожды пробежала тощая рыжая собака — оглянулась, тявкнула разок для проформы и нырнула в щель между сараями. Артём шёл, засунув руки в карманы, и время от времени косился на Лёшу. Тот всё ещё выглядел… блядь, странно. Не так, чтобы прямо «что-то случилось» — но и не нормально. Если за пару недель вообще можно понять, что для человека считается «нормально». Он то ускорялся, то вдруг сбрасывал шаг, будто сам себя одёргивал. Плечи опустились, взгляд утыкался в пыльную колею, а иногда — в сторону, словно он там что-то высматривал, хотя по факту смотреть было не на что. Артём мысленно поморщился. Ну торопится человек. Ну хочет в магазин. Ну, может, и правда из-за Лизы этой ебаной. Что, нельзя, что ли? Версия со свиданием в «Ромашке» всё ещё крутилась в голове, хоть уже и не казалась такой охуенно умной. Но выкидывать её совсем не хотелось — слишком удобно та всё объясняла. Да и вообще: чего бы этому голубоглазому блондину — а что важнее, практически единственному молодому мужику на всю деревню — не воспользоваться шансом по-быстрому замутить с такой же, условно говоря, единственной мадам? Ничего удивительного. Жизнь в захолустье, как она есть. И всё же ощущение странности никуда не девалось. Лёша был какой-то… дёрганый. И при этом понурый. Как будто ему и похер на всё вокруг — и совсем не похер одновременно. И это бесило сильнее всего. Потому что непонятно: лезть или просто отъебаться и идти себе спокойно. Артём снова глянул на него. Некогда чистая, глаженная футболка всё ещё резала глаз. Потому что… а зачем? В деревне. Ради похода в сраный магазин-склад и на заросшую тиной речку? Артём бы сам в таком виде здесь никуда не пошёл — стыдно как-то, выделываться перед курицами да бабками на завалинке. Не в кассу. А этому, видимо, норм. — Ты чего такой загруженный сегодня? — не удержался он, когда они свернули на нужную дорогу. Лёша дёрнул плечом, не сбавляя шага. — Да нормальный я, устал просто. Артём скептично хмыкнул, но дальше не полез. Ну ладно — может, правда из-за девчонки. Или просто настроение с утра говно — у всех бывает. Впереди замаячила «Ромашка» — хлипкая пристройка к покосившемуся бревенчатому дому. Облезлая синяя вывеска, в единственном пыльном окне-витрине — банки с тушёнкой, пачки «Юбилейного», бутылка в форме Эйфелевой башни с ликёром «Столичная ночь», видимо, так и не добравшаяся до Парижа. Деревенский магазин без прикрас: место, где берут пиво, батон, гречку — заодно перемывают кости всем соседям — и разбредаются по своим делам. Лёша первым подошёл к двери, открыл и придержал её, давая Артёму пройти вперёд. И Артём прошёл. Внутри кожу обдало прохладой, благодаря толстым стенам и вечной полутьме. Пахло хлебом, сыроватым деревом и спёртой пылью. Справа возвышался холодильник с напитками: неработающий, с мутным стеклом, давно переквалифицированный в шкаф. Слева тянулись полки с макаронами, крупами в целлофановых пакетах, печеньем и консервами, расставленными без всякой логики. На прилавке — выцветшие ценники, написанные от руки и приклеенные желтоватым скотчем. За прилавком — на табуретке, сидела девушка. Чёрные, до синюшного отлива, волосы — то ли свои, то ли крашеные — торчали в разные стороны, выбиваясь из небрежного пучка. Возраст угадать было сложно: кажется, немного старше их, года на три-четыре — но может иллюзия заёбанности и полного отсутствия косметики. В деревне это вообще определяется херово. Она уткнулась в телефон, большой палец лениво скользил по экрану. Судя по сосредоточенному виду — пару блаженных палок интернета здесь всё-таки ловилось, открывая цифровое окошко во внешний мир. Дверь за Артёмом хлопнула, звякнув жестяным колокольчиком, и Лиза подняла голову. Лицо мгновенно преобразилось: усталость сменилась непринуждённой улыбкой. — О, приветик, — сказала она. Голос был немного низковатым, похоже, прокуренным насмерть. Артём машинально кивнул — и только потом сообразил, что, возможно, это вообще было не ему. Он замедлил шаг, давая Лёше пройти вперёд, и остановился у прилавка, делая вид, что с интересом разглядывает ассортимент средств от жуков и пакетиков с неизвестной приправой. — Я тут видела напоминание в ВК, — продолжила Лиза, уже глядя прямо на Лёшу. — Если бы знала, что ты зайдёшь, может, что-нибудь приготовила бы. Торт там из города деду заказала, или типа того. Лёша слабо улыбнулся, потупив голову. Рука с явной неловкостью прошла по волосам, а потом он — очень быстро — краем глаза скользнул вниманием по Артёму. И Артём заметил. Шестерёнки в голове — ме-е-едленно, но верно — начали проворачиваться. — Да нет, забей, — тем временем отмахнулся Лёша. — Нам так, по паре пив. Тёмного, что есть. Лиза приподняла бровь, улыбка стала шире. — Точно? — протянула она, облокотившись руками на прилавок. — А то у нас завоз был позавчера. Есть чем порадовать. — Точно, — Лёша уверенно покачал головой. — Не будем лишать дядю Толю изысков. Ему нужнее, пусть культурно отдыхает. — Ну смотри сам, — хмыкнула она с лёгким сожалением и присела, шаря на нижней полке. Послышалось бульканье бутылок и звон стекла. Артём и не попытался разобрать, что именно она там вытаскивает. Взгляд застрял на Лёшиных руках. Длинные пальцы нервно постукивали по прилавку, под ногтями кое-где ещё засела свежая, грядочная земля. Кожа натянулась и тонкие сухожилия под ней перекатывались, когда он сжимал ладонь. В голове успела оформится одна-единственная мысль: Ну ахуеть. Приплыли. А раньше сказать нельзя было? На этом размышления закончились — остальные, похоже, опаздывали на экстренное совещание, столпившись в районе затылка. Лиза выпрямилась, с глухим стуком поставив на прилавок четыре бутылки тёмного «Козла». Подумав секунду, снова опустила руки и добавила пятую — пол-литровую, стройную бутылку «Williams»’а. — Это от меня, — произнесла она, подталкивая её к Лёше. — Вдруг передумаешь. Если что — передашь деду, он оценит. — Лиз, — Лёша закатил глаза, — Ну не надо, правда… Та решительным жестом отмахнулась, всем видом показывая: споры бессмысленны. Лёша слабо, но благодарно улыбнулся — и аккуратно расстегнул рюкзак. Молния местами заедала, видимо, протестуя против раннего алкоголизма. Поддалась наконец — и тот начал пихать бутылки в рюкзак одну за другой. Пока он возился, Лиза перевела взгляд на Артёма — впервые прямо, но без всякого напряга, будто они знакомы сто лет. Похоже, этому навыку — смотреть на других, чтобы им не было неловко, — учили здесь же, наряду с умением отличать настоящую сотку от подделки и считать сдачу без калькулятора. —Ты, значит, Артём? — спросила она просто. — Баба Тоня с Лёшей рассказывали, что ты тут на всё лето приземлился. Но я уж подумала, они тебя выдумали от скуки… Шиза здесь дело такое, нередкое, сам понимаешь. Она легко и по-доброму рассмеялась с собственных слов, и Артём невольно улыбнулся в ответ. — Да я как-то не заходил… повода особо не было. — Ну вот, появился, получается, — кивнула она. — Как праздновать будете? Её взгляд снова скользнул к Лёше, а брови изогнулись с игривым укором. — Меня вот, между прочим, никто не позвал… Лёша вдруг резче дёрнул рюкзак, застёгивая молнию до конца. — Нет, мы… — перебил он, но ту же запнулся, смягчив голос. — В смысле, я не праздную. Мы так… прогуляться на речку. Лиза, видимо, удивившись тону, посмотрела на него внимательнее. Глаза на миг стали серьёзными, но затем она лишь пожала плечами: — Ну ладно, как знаете. Лёша закинул рюкзак на плечо, полез в карман джинсов, достал смятые купюры — явно с расчётом и на пиво, и на лишнюю бутылку виски — и протянул ей. Лиза взяла только часть, ловко отсчитала сдачу с пива и вернула остальное вместе с купюрой за «Williams»’а. — Не обижай меня, — добавила с иронией. — Себе в убыток не останусь, ты же знаешь. — Ладно, я понял, — смиренно кивнул Лёша и убрал деньги в карман. Он повернулся к Артёму, совершенно невозмутимо спросил: — Погнали? — и, не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Артём никуда не «погнал». Ещё пару секунд стоял, подгружая оперативку. И только затем развернулся к выходу, бросив Лизе на ходу: — Спасибо. Тогда… до встречи. — Да, заходи как-нибудь! — донеслось вслед, и створка захлопнулась, отрезав прохладный полумрак магазина от усталого, близящегося к закату зноя. Лёша уже успел уйти вперёд размеренно-быстрым шагом. Рюкзак с бутылками глухо позванивал стеклом о стекло, а Артём упёрся в его прямую спину, пересечённую полосами солнечного света — и хмурился. Мысли всё ещё не хотели собираться, налетая друг на друга у створок лифта к мозгу. Но ноги несли сами. Он догнал Лёшу через пару десятков метров. — У тебя, блядь… — начал он и запнулся, подбирая слова на ходу. — У тебя что, день рождения сегодня, что ли? Лёша шёл, как шёл, не сбавляя темпа. — Ну да, — невозмутимо пожал плечами он. Артём растерянно моргнул. Дважды. — А… — он шумно выдохнул. — А по-человечески сказать нельзя было? Ну или хотя бы вообще сказать? Чтобы я тебя, блядь, не обкладывал трёхэтажным матом за помидоры в день, мать его, рождения. Лёша усмехнулся, всё также не оборачиваясь. — Да ладно тебе, нормально обложил, — ответил он ровно. — С душой. Я оценил. И махнул рукой, как бы закрывая тему: — Да не знаю я. Не пришлось к слову просто. Артём остановился. Сдвинул брови, переваривая информацию. Нихуя не переварил. И, сделав два шага вперёд, почти неосознанно схватил его за плечо, вынуждая наконец притормозить. Ладонь легла на тёплую, слегка влажную ткань футболки. — Да что значит «не пришлось»? — выпалил он громче, убирая руку и давая выход раздражению. — Это ж не ядерная физика, ёб твою мать. Такое вообще в любой момент к слову приходится. Типа: «здорово, как дела? У меня вот др кстати, пойдём бухнём». Всё. Конец. Анекдот рассказать сложнее. Лёша сузил глаза, словно подбирая внятный ответ — но, видимо, для таковых в этой белобрысой голове места не находилось. — Да забей, Артём, честно. Похуй вообще, — выдал он наконец. — Я всё равно не праздную. Пойдём лучше. Он кивнул вперёд, на поле, где дорога тонула в золотистой дымке пыли, мелких мошек и цветочной пыльцы. — А то так совсем стемнеет. А нам ещё, между прочим… — он нарочито понизил голос, — через владения Зелёной лягушки идти. И, не дожидаясь реакции, развернулся и двинулся вперёд, будто упоминание мифической духа было самым железобетонным аргументом в мире. Артём постоял секунду, глядя ему вслед. — Вот ведь ебанат, — выдохнул мысленно. И зашагал быстрее, догоняя удаляющийся силуэт.

***

Солнце, отработавшее за день годовой план, медленно сползало к кромке дальнего леса, окрашивая всё в тёплые тона: золотой, сиреневый, рыжый. Воздух стал разреженным и лёгким, пахнущим травой, влажным песком и самой речкой. Вода в этом месте делала ленивый поворот, образуя небольшую заводь, спрятанную за кромкой деревьев. Точка для местных была излюбленная, но в такое время едва ли можно было кого-нибудь встретить. По крайней мере — из людей. Территорию Духа Зелёной лягушки они прошли без потерь. Даже с приобретением: по дороге к ним безапелляционно прибилась знакомая кошачья морда широкой души. Теперь Плюшка устроилась рядом на вытертом пледе — оказывается, Лёша предусмотрительно закинул его с собой, — разлеглась бочком и довольно грела пузо о ноги временного «хозяина». Лёша полулежал, оперевшись на локти, и смотрел на речку. В воду — несмотря на дневную решимость — никто пока не сунулся: жара спала, а перспектива быть заживо съеденными полчищами комаров, похоже, негласно считалась достаточной причиной ограничиться созерцанием. Артём сидел, скрестив ноги, чувствуя, как остывает земля под тонким пледом. Первые бутылки «Козла» уже были аннигилированы, а разговор — насколько его таковым можно было назвать — плавно скользил по самым будничным, безопасным темам: Как тут ловятся караси — никак; Куда в этом году снова не доехал рейсовый автобус — до райцентра; Насколько страшен дядя Толя воочию — легенды явно преувеличивают. Любые попытки свернуть к «празднованию» именинник отбивал настолько ловко, что Артём едва успевал вставить слово. Каждый раз, когда пауза становилась достаточно длинной, а в воздухе появлялось место для вопроса — Лёша находил чем его заполнить. То доставал из рюкзака пачку сигарет. То обращался к Плюшке с дурацким комментарием. То заводил очередную байку, что, кажется, продуцировались у него бесконечно. — …и вот этот мужик, — продолжал тот, слегка покачивая бутылкой, — он в «Магните» каждый день одно и то же покупает. Банку дешманской тушёнки, две пачки «Беломора», бутылку водки и шоколадку «Алёнка». Без исключений. И всегда, блядь, один и тот же диалог. Подходит к кассе и говорит этой Кате: «Ну что, по старой схеме?». А та ему: «Коль, ну когда уже по новой?». А он: «А зачем новое, если старое работает?». И так каждый раз, слово в слово, клянусь. Я в прошлый раз за ними стоял, думал, у меня крыша уже едет. Они даже интонации не меняют! Как два робота, которые застряли в дне сурка. Я сигареты хотел побыстрее взять, но не стал — боялся сломать им программу… Он закончил рассказ, фыркнул и отхлебнул пива. Повисла пауза. Подходящая. Артём скользнул взглядом по его рукам и лениво урчащей Плюшке, по бутылке «Williams»’а, торчащую из рюкзака и… …не выдержал. — Нет, ну это всё равно странно, — выдохнул он, даже не усмехнувшись на историю. — Так и я говорю — странно, пиздец как, — охотно согласился Лёша. Артём машинально покачал головой. — Да я не про это. Лёша медленно перевёл на него взгляд, сдвинув брови. — А что странно тогда? — Ну у тебя же… типа… день рождения, — повёл плечами Артём. — Тебе сколько вообще исполнилось? Ты вроде говорил, что в одиннадцатый переходишь… Лёша демонстративно закатил глаза, будто это был самый надоедливый вопрос во вселенной, и сделал большой глоток из бутылки. — Восемнадцать, Шерлок. Восемнадцать мне исполнилось. Но что ты пристал с этим днём рождения, как банный лист? И Артём действительно задумался. А чего он, собственно, пристал? Ну да, странно ведёт себя человек. Но ему-то какое дело? Никакого. И всё же — навязчивое ощущение… несправедливости, что ли, не отпускало. В его мире день рождения был как ежегодный техосмотр на социальную и душевную пригодность: проснуться, улыбнуться, ответить на десятки одинаковых сообщений в ВК, устроить хоть какую-то минимальную движуху — позвать всех встречных-поперечных, даже тех, кого, может, и видеть не хотелось. Потому что иначе — ну как бы неловко. Словно признаешь всему миру: со мной что-то не так, я не справился, у меня нет тех, кто меня поздравит. Глупо — возможно. Но это же… День рождения! А Лёша… Лёша сидит в глухой деревне, где интернет ловится раз в сто метров. И за весь день даже не притронулся к телефону, как будто сегодня — обычный вторник, а не совершенолетие. Но так не бывает! Особенно у такого, как Лёша. Там личка, наверное, скоро взорвётся от количества уёбских смайликов, восклицательных знаков и пожеланий — об отсутствии импотенции и огромного мешка денег. Как это вообще — «мне похуй на день рождения»? Это как… как «мне похуй на дыхание». Бред! — Ну не знаю, — выдавил он наконец, почти со смущённым отчаянием, — в году триста шестьдесят четыре одинаковых, пустых дня. А вот есть твой один. К тому же — восемнадцать лет! А ты, блядь, даже не… ну не отпраздновал, не знаю… свечку там не задул, вся эта хуйня. Лёша глубоко вздохнул и откинулся на спину, глядя на рассеивающийся закат: — Да херня все эти празднования, — тихо ответил он. — Напиваешься в хлам с кучкой полузнакомых людей, творишь всякую дичь, чествуешь… что? Себя? Бред же. Пустая трата времени и денег. Артём повёл глазами вдоль его профиля: по расфокусированному взгляду, устремлённому вверх и напряжённой линии скулы, подёрнутой теперь синевой быстро сгущающихся сумерек. — Ну раз бред, — продолжил он, ухватив, как ему казалось, главное противоречие, — что ж ты так торопился с огорода свалить, чтобы «непраздновать» вечером? Вырядился, как на смотрины, голову там помыл… я хуй знает. Лёша на мгновение прикрыл глаза, а потом повернулся и перехватил взгляд Артёма. На лице появилась кривая ухмылка. — Ну так, — выдал он, — ты же сам сказал: восемнадцать лет, событие, все дела. Вот решил сделать исключение и «непраздновать» по-особенному. С размахом. Артём фыркнул, делая глоток. — Очень по-особенному — комаров кормить на речке с бутылкой пива. — Ну а давно ты комаров кормил у речки в день рождения? — парировал Лёша с привычной насмешливостью. Он поднялся с локтей и сел, оперевшись о колени. Плюшка недовольно мявкнула от потревоженного тепла. — А, Золушка? Восемнадцать лет, деревня, закат, пиво… Романтика, блядь. Кошка вон, под боком мурлычит. С другом новым сижу, — он кивнул в сторону Артёма. — Красота. Лучше не придумаешь. Он произнёс это с такой нарочитой, пафосной искренностью, что звучало и как шутка — и как серьёзное заявление. А Артём… Артём не находил что ответить. Он снова перевёл взгляд на речку, где последние отсветы заката растворялись в тёмной воде. Лёгкая молочная дымка начинала подниматься с влажных берегов, а багрово-красная полоса на западе постепенно бледнела, сдаваясь ночи. Над головой вспыхивали первые, самые яркие из звезд. И правда… красота. Лучше не придумаешь. — И когда это мы успели стать друзьями? — спросил он, уцепившись за иронию, чтобы выдать хоть что-то. Лёша наклонил голову. — Ну как? Ты же гость на моём дне рождении! — ответил он с усмешкой. — Разве это не маркер дружбы по умолчанию? Где твоё чувство социальных условностей, Золушка? — Ну, может, лет в двенадцать это и работало, — беззлобно закатил глаза Артём. Лёша хмыкнул, и всё вокруг снова утонуло в тишине: один стрекот насекомых, редкая птичья трель со стороны леса и шорох листвы над головой. Именинник покрутил в руке пустую бутылку пива, машинально потряс — внутри глухо перекатились последние капли — и пристроил её в траве. Потом взгляд зацепился за нагло торчащее из рюкзака горлышко «Williams»’а. Он прищурился. — Ладно, — сказал вдруг с неожиданной решимостью. — Хочешь празднование? Хуй с тобой. Давай. Леша резко выдернул бутылку, будто боялся передумать, скрутил крышку одним движением — и без церемоний сделал большой, жадный глоток. Морщина на секунду исказила лицо от крепости. — Пошли купаться, — отрезал тот, протягивая виски Артёму. Рука автоматически приняла бутылку — а глаза тут же уставились на воду с чистым изумлением. Речка уже почти слилась с небом, а поверхность казалась густой и… совсем не располагающей к героизму. — Ты ебанутый? — искренне поинтересовался он. — Уже почти ночь на дворе. И вода, сто процентов, ледяная. — Да похуй, — отмахнулся Лёша, уже поднимаясь с пледа и отряхивая джинсы. Сонная Плюшка недовольно отскочила в сторону. — У меня же, блядь, день рождения. Имею право. А ты — не имеешь права отказаться. Он навис над Артёмом почти что угрожающим силуэтом, возвышаясь на фоне тёмного неба. — Не-е, я хуй туда пойду, — мрачно сообщил Артём. — Мне жизнь пока дорога. Лёша лишь зазывающе повёл рукой — мол, поднимай задницу, не позорься. — Давай, давай. Сам напросился, никто тебя за язык не тянул. День был жаркий, вода наверняка подпрогрелась. У меня праздник, а ты без подарка. Так что отрабатывай за приглашение, тут без вариантов. Он самодовольно улыбнулся и приподнял бровь, пресекая любые возмущения. Артём вздохнул. Тяжело. Поднёс бутылку ко рту. «Williams» обжёг горло, и сладковато-терпкий поток разлился внутри, выталкивая остатки здравого смысла. — Твою ж мать, — простонал он, поднимаясь на ноги. — Если мы там оба утонем, я первым делом найду тебя в следующей жизни. И придушу. Лёша рассмеялся — на этот раз искренне — и уже начал стягивать футболку через голову. Артём хотел было отвернуться. Честно — хотел. Скинуть шмотки на плед, заняться собой и не пялиться ни на кого, как нормальный человек. Но предательский, любопытный взгляд невольно зацепился — и застрял. В обрамлении ночного полумрака тело Лёши выглядело иначе, нежели днём: под одеждой и на слепящем солнце. Широкие плечи, очерченные тенями ключицы, чёткие контуры мышц на животе — не качок, конечно, но видно, что не с дивана слез. Артём, будучи худощавой воблой, мог бы уже мысленно фыркнуть: ну разумеется, и здесь придурку подфартило. Но глаза застряли не из-за этого. На левом боку, как граффити на белой стене, проступали шрамы. Три… нет, четыре. А может и больше, под линией джинс. Толстые, рваные полосы, пересекавшие талию и ребра под косыми углами. Светло-розовые, уже подзажившие — но явно свежие. Месяц, может, два от силы. Один рубец тянулся почти до позвоночника. Они не были похожи на царапины от ветки или порез, мол, «да так, зацепился». Выглядело… серьёзно. Он открыл рот, чтобы... чтобы что? Спросить «откуда это»? Ляпнуть какую-нибудь идиотскую шутку про медведя? Язык не поворачивался, и он тут же отвел глаза, но… …было поздно. Лёша, стягивая джинсы, заметил излишнее внимание к своей нескромной персоне. В лице мелькнула растерянная неловкость — будто он и сам забыл об этих отметинах — но она тут же сменилась привычной ухмылкой. — А, это… — он небрежно махнул рукой в сторону рёбер. — Очередная охуенно весёлая история. Драка с трактором «Беларус». Победил, можно сказать, с минимальными потерями. Потом расскажу. Если выживем. Ну и если будешь хорошо себя вести. Артём кивнул, выдав сконфуженную полуулыбку. Неловкость расползлась сильнее, но язык и правда не поворачивался. «Трейлер» истории звучал дебильно, но мало ли бывает — пацан вообще явно с приветом. Может потом. Если к слову придётся. — Давай, — бросил Лёша, явно уловив его смятение. — Празднование не ждёт. И, стянув джинсы до конца, двинулся к воде. Артём ещё раз приложился к бутылке, поставил её на траву рядом с пледом и, крепко выругавшись на весь белый свет, начал раздеваться. Стянул футболку — холодный вечерний воздух тут же обсыпал кожу мурашками, а мысль о купании окончательно добила последние крохи боевого духа. Он всё-таки оглянулся — украдкой, стараясь не задерживаться на чужих рёбрах и их нежелательной биографии. Лёша уже стоял у самой кромки воды, в одних трусах; спина напряглась, явно подготавливаясь к погружению. — Не раздумывай до утра, Золушка, а то река превратится в тыкву! — крикнул он напоследок, и бросился вперёд с головой, поднимая фонтаны брызг. Артём смотрел, как тот исчезает в чёрной воде, слышал торжествующий, слегка дикий вопль — и поймал себя на том, что снова невольно улыбается. Под слоями неловкости и неозвученных вопросов медленно, но уверенно поднималось нечто вроде знакомой теперь странной благодарности. Потому что, может, самодовольный придурок и прав. Может, лучший способ провести особенное «непразднование» — это заниматься откровенной хуйнёй в глуши, с кошкой в роли единственного свидетеля. Он опустил взгляд на Плюшку — та изучающе смотрела в ответ ореховыми глазищами. — Похуй, Плюшка? — пробормотал он. Та дёрнула ухом. — Правильно — похуй, — кивнул Артём. Он стянул шорты, небрежно бросил их на плед и, не давая себе ни секунды на колебания, направился к воде. Но колебания всё же настигли. Стоило зайти по щиколотку — и он едва не взвыл. Вода была ледяная. Просто пиздец какая ледяная. Даже для середины июня — градусов пятнадцать, не больше. Видимо, за пару жарких дней речка не успела прогреться даже на толщину пальца. Тело сразу включило режим паники и начало визгливо уговаривать: «Нахуй-нахуй-нахуй-нахуй, давай обратно, пока не поздно!» Но поздно уже было. В чёрной глади снова мелькнула светлая голова — Лёша вынырнул, отплёвываясь и смеясь. Выкрикнул что-то бессвязное, но переполненное первобытным восторгом Конченый, — подумал Артём. И, зажмурившись, бросился вперёд. Ледяной шок сжал тело, вышибив воздух из лёгких — и на секунду всё померкло. Миг обжигающей вспышки под веками. А потом он вынырнул, жадно глотая воздух вперемешку с водой, и реальность вернулась — тёмная, мягко-синяя, с яркими звёздами над головой и эхом чужого смеха. И — неожиданно громкого — собственного. Дурацкие помидоры, неловкость, шрамы — всё осталось там, на берегу. В куче мятой одежды, под охраной Плюшки, что явно считала их обоих клиническими идиотами. Лёша отплыл чуть дальше, развернулся на спину и, лениво перебирая ногами, громко спросил в темноту: — Ну как, Золушка, бодрит? — Бодрит… пиздец как, — выдохнул Артём, пытаясь поймать ритм дыхания. — А если ты продолжишь называть меня Золушкой, я тебя, блядь, утоплю. Оттащу к болоту — будешь там с Людкой Палыча туристов пугать. Лёша легко перевернулся на живот и подплыл ближе. Отблески лунного света легли на мокрые волосы, придавая им причудливый, почти серебристый оттенок. — Ну, Золушка, не обижайся, — протянул он с явным удовольствием, — но боюсь, так просто не выйдет. Сам понимаешь: рост, вес, физика. Всё-таки из меня ихтиандр получше будет. Тот держался на воде, как какая-то недоделанная выдра, с непринуждённой уверенностью, что восхищала и бесила одновременно. Артёму снова вспомнились контуры мышц, замеченные ещё на берегу, и он с досадой отметил, как его собственное худосочное тело дрожит от холода, подтверждая: утопить этого придурка и правда будет проблематично. — Слышь, Аполлон херов, — проворчал он, не желая сдаваться, — ты сейчас допиздишься. Я, может, и тощий, зато злопамятный. Лёша усмехнулся, откинул голову и резко стряхнул волосы назад, разбрызгав воду. — Ладно, я понял, не урчи. Он отплыл на пару метров и кивнул подбородком в сторону дальнего, расплывчатого в ночном мареве, леса. — Погнали до того берега. Разомнёмся. Артём прищурился. Расстояние — ну метров сто, может — которое днём казалось смешным, сейчас выглядело неприлично гигантским. Холодная вода, хер пойми какая глубина, и ни одного ориентира, кроме смутной, зубчатой линии деревьев на том берегу. — Чтобы у меня ногу свело и мы оба эффектно утонули? — бросил он, — Гениально. Ты бы ещё предложил ночью в лес за мухоморами сходить. — Да не сведёт у тебя ничего, если плыть нормально, — невозмутимо отозвался Лёша, — Или может быть… ты боишься? Сука. «На слабо» с Артёмом, вообще-то, никогда не прокатывало. По крайней мере, он так думал о себе большую часть жизни. Лет так с десяти. Но почему-то именно в этих дебильно насмешливых губах слово «боишься» вдруг обретало магическую силу. Потому что он… не боится. Он фыркнул, набрал воздуха и рванул вперёд. Неправильно и неуклюже — но очень, очень упорно. Пловец из него был, честно говоря, как из Лёши огородник — хуёвый. Но признавать поражение он не собирался. Загребал воду локтями, колотил ногами, что есть мочи, и заставлял подобия мышц двигаться на топливе чистого упрямства. Лёша легко обогнал его сбоку — но уже через несколько десятков метров сбросил скорость, оглянулся и дождался. Потом поплыл рядом брассом, лениво подстраиваясь под его дёрганый темп. — Ты… специально… тормозишь? — выдавил Артём между вдохами, чувствуя, как в груди начинает жечь. — Может, я просто устал, — бессовестно напиздел тот. — Ну и это как-то… неспортивно. До середины реки они добрались почти одновременно. Здесь течение стало ощутимым — вода медленно тянула в сторону, напоминая о силе стихии. Оба замолчали, просто держась на плаву и прислушиваясь к гулкому стуку сердец в ушах. Звёзды над головой разгорались всё ярче, бликуя на глади дрожащими искрами, словно их щедро отсыпали прозапас специально для этого места. Удивительное небо в захолустьях всё-таки — не то же самое, что везде. — Красиво, — вдруг сказал Лёша без привычной шутовской обёртки. — Угу, — хмыкнул Артём, хотя не был уверен, о звёздах ли тот, или вообще обо всём сразу. Он перевернулся на спину, стараясь двигаться как можно меньше, и вода приняла его, гостеприимно обволакивая кожу. Лёша сделал то же самое рядом. Они лежали, раскинув руки — два тёмных силуэта в серебряной дорожке лунного света. — Холодно, пиздец, конечно, — пробормотал Артём спустя время. — Зато тихо, — задумчиво отозвался Лёша, но тут же, сменив тон на нарочито серьёзный, добавил: — Только херня какая-то гудит в воде. Слышишь? Прям из глубины. Артём прислушался, перестав подгребать ногами. И правда — какое-то странное, протяжное гудение в толще. — Сомы, наверное, — невозмутимо продолжил Лёша. — Огромные падлы, именинные. Их ещё сомами-лицедеями зовут. Свежее мясо почуяли — небось собираются на праздничный банкет. Здесь такие водятся, тебе баба Тоня не рассказывала? — И почему это они «лицедеи»? — спросил Артём, уже смиренно принимая очередную мифологическую фауну. — Ну как. Они приплывают только по особым случаям. В день рождения, например. Место-то козырное, народ тут любит собираться. Ну и, значит, являются сомы эти — а они знаешь ли не лыком шиты, говорящие — и такие, мол: «Мы свои, гости дорогие, сейчас праздник вам оформим, наливайте штрафные». Тосты орут, анекдоты скользкие травят, в доверие втираются. Лёша сделал паузу. — А потом — хуяк. И на дно. — Пиздец, — констатировал Артём, глядя на звёзды. — Но нюанс есть, — с явным удовольствием добавил Лёша. — Хозяев торжества, то бишь именинников, они не трогают. Принципиально. Жрут только гостей. Традиции, корпоративная солидарность, всё такое. Так что «пиздец», извини, только тебе. — Я костьми лягу, — пообещал Артём, — но хоть одного, самого жирного, утащу за собой в могилу. В знак протеста против дерьмовых дней рождений в ледяной воде. Лёша тихо рассмеялся, и смех его растворился в ночном воздухе, как круги на воде. — Не дерьмовый, — сказал он после. — Чего? — не сразу понял Артём. — День рождения. Не дерьмовый. Они снова замолчали. По поверхности бегали сонные водомерки, комары умудрялись лезть на лицо даже здесь, посреди реки. Где-то в камышах трещала стеблями ночная живность, а рядом то и дело раздавались подозрительные всплески. Но всё равно было… хорошо. И очень красиво. — Ладно, — наконец выдохнул Лёша, — поплыли обратно. А то реально превратимся в две ледышки. И Плюшка останется без грелок. — Поплыли, — согласился Артём. И они заскользили к берегу — уже медленнее, не играя в негласные догонялки. На траве их ждала Плюшка — с тем же философским равнодушием взиравшая на водные процедуры двуногих. Выбравшись на песок, оба какое-то время просто стояли, подрагивая и бессистемно матерясь. Довольно быстро пришли к выводу, что по уму купаться стоило бы вообще в чём мать родила — голышом, то бишь. Но теперь оставалось лишь стянуть с себя мокрые, непотребные трусы, сунуть их в рюкзак и делать вид, что так и планировалось. В этот раз Артём предпочёл деликатно отвести взгляд. Всё у всех, конечно, одинаковое — но это же не повод… проверять насколько. От этого белобрысого существа и без того хватало поводов чувствовать себя каким-то подозрительно недоукомплектованным природой. Они молча вытерлись краем пледа — влажного, холодного и абсолютно бесполезного — и начали натягивать одежду. Ткань липла к коже и отчаянно сопротивлялась обогреву. — Пиздец идея, — заключил Артём. — Зато теперь есть что вспомнить, — отозвался Лёша, справившись наконец с джинсами. — И что проклинать. Он дёрнул молнию, плюхнулся на плед, подхватил бутылку «Williams»’а и, сделав щедрый глоток, протянул её Артёму. Тот отпил — и внутри тут же разлилось тепло, включая аварийное отопление. Протянул было бутылку обратно, но Лёша покачал головой: — Не, пей. Я потом, может быть. Они сидели рядом, не торопясь разговаривать. Дыхание выравнивалось. Артём потягивал виски маленькими глотками. Ощущение реальности мягко возвращалось вместе с тишиной — чтобы тут же вновь расползтись в алкогольном тумане. Даже комары, казалось, смилостивились. — Спасибо, кстати, — вдруг обронил Лёша, не поворачивая головы. Артём нахмурился. — За что? За экстремальное купание с перспективой пневмонии? — Нет, — улыбнулся Лёша, но затем поправился. — Ну точнее… да. За всё это. За «непразднование», за то, что пошёл купаться. Ну и за то, что терпел меня весь день — торопливого, противного и неправильно всё вырывающего и подвязывающего. Неловкость подкралась внезапно — и сразу в горло. — Да иди ты, — буркнул Артём, отводя взгляд. — Терпел бы кого угодно, лишь бы с огородом быстрее закончить. Просто ты под руку подвернулся. — Ну, значит, мне повезло, — легко подытожил Лёша и снова уставился на чёрную воду. Артём украдкой покосился на него: расслабленный профиль, влажные волосы, прилипшие ко лбу, немного усталая линия плеч. И в голову — ну или, если честно, в голову половине бутылки Williams’а — пришла простая, наглая мысль: а почему, собственно, нет? Почему бы и не повезло? Не ему — а вот этому придурошному, странно одинокому в собственный день рождения Лёше. Повезло, конечно. Но Артём не сказал этого вслух. Сказал другое: — Ладно, именинник. Мой подарок тебе — бесплатный совет от почти чистого сердца. В следующий раз, если вдруг опять захочешь «непраздновать» — просто скажи. Адекватные люди так и делают, а не устраивают марш-бросок, уничтожая чужие грядки. Лёша тихо рассмеялся. — Запомню, товарищ юрист. Обещаю. — И футболку чистую можешь не надевать, — добавил Артём. — Всё равно её потом в хлам убьёшь. — Ну, может, я хотел очаровать бабу Тоню, — парировал тот. — Чтобы она меня пожалела и решила отпустить тебя пораньше. — Хреново сработало. — Ну, — выдохнул Лёша, — её просто не было весь день. А так, кто знает… И они снова притихли. Ночь оседала плотнее: стрекот кузнечиков, запах воды и сырой травы, редкие шорохи Плюшки, переключившейся на неопознанную жертву в кустах. Спустя время Лёша потянулся, с хрустом разминая затекшие плечи. — Наверное, пора возвращаться. А то бабуля твоя меня на порог больше не пустит, если мы среди ночи вломимся. — Да, надо, — нехотя согласился Артём. — А то она и меня на порог не пустит. Буду спать в сарае вместе с Плюшкой и пауками. Он уже собрался подняться, даже перенёс вес вперёд… и замер. Взгляд снова зацепился за спокойную гладь реки и отражённые в ней звёзды — будто небо провалилось вниз и лежало прямо у ног. Внутри всё упрямо сопротивлялось мысли, что этот странный и тихий вечер должен вот так просто закончиться. — Ну… ещё минут десять-то хуже не сделают, — пробормотал он и снова опустился на плед. Лёша посмотрел на него. В лице мелькнуло удивление — но он быстро сменилось мягким и, кажется, благодарным кивком. — Согласен, — выдохнул он и тоже остался сидеть. Десять минут растянулись в двадцать. Потом, вполне возможно, и в тридцать. Плюшка, заскучав, несколько раз обошла их кругом, сопя и фыркая, пока наконец вновь не плюхнулась у Лёши в ногах — тёплым, мурчащим комком. — Хороший день рождения получился, — сказал Лёша в темноту спустя время. — А у тебя когда? — В ноябре, — отозвался Артём. — Значит, придётся закалиться как следует, — заметил тот с лёгкой усмешкой. — В ноябре купаться холоднее. И сомы-лицедеи, говорят, звереют конкретно. И пиздец тогда уже настанет мне. Губы Артёма могли бы сложиться в закономерное: «А кто сказал, что ты приглашён?» Но не сложились. На них лишь сама собой расползлась улыбка. Совершенно дурацкая. Необъяснимая. Но совершенно — настоящая.