Лето, как известно, считается за год

После физ-ры раздевалка превратилась в удушливую сауну с холодным кафелем под разгорячёнными пятками. Пахло потом, пятью видами дезодорантов и кислой смесью подростковых тел, годами впитываемой деревянными лавками. Гремели ремни, жужжали молнии рюкзаков и шелестели целлофановые пакеты с формой. Периодически раздавался отборный мат — на проёбанные носки, жизнь и физрука-садиста. Рядом Чёрный натягивал джинсы, балансируя на одной ноге, как цапля-алкоголичка. — Бля, да ну его нахуй, — проворчал он, дёргая молнию. — Я в ноябре по улице бегать не подписывался. — Да ты и в любой другой месяц не особо олимпиец, — отозвался Борода, сдёргивая с себя липкую футболку. Чёрный хмыкнул, скривился и принялся пятернёй приглаживать волосы, приводя их в относительно божеский вид. Артём сидел на краю лавки, завязывая шнурки. Очень старательно. Пальцы после внезапного марафона за школой слушались плохо, отсыревшие в лужах склизкие гады норовили соскочить. Но он не жаловался: смотреть вниз было отличным поводом не смотреть по сторонам. И ни на кого конкретно. Лёша стоял справа. Близко. И, как назло, переодевался так, будто у него в запасе есть добрые пару часов. Уже минуты три назад он стянул через голову серую футболку, на секунду спрятав лицо во влажной ткани. Выпрямился, провёл рукой по взмокшим волосам, откинув назад сбившиеся, потемневшие пряди. Потянулся к шортам. Снял. И теперь, блядь, просто стоял и копался в рюкзаке. В одних трусах. Обычных чёрных боксерах — обтягивающих всё, что можно обтянуть. Длинные ноги, с лёгким, невыветрившемся с лета загаром, мозолили глаза. Сухие икры с невидимыми светлыми волосками. На правом колене мелкие царапины. Хуй знает откуда. Может сосал у кого в подворотнях. Часа два — время-то резиновое. Дзен-буддист хуев. Артём, конечно, не смотрел. Ну… не прям смотрел. Не дольше пары секунд. И ещё парочки. На плечи и мокрые пряди на затылке. На мышцы спины, что перекатывались под кожей, когда Лёша ниже наклонялся к рюкзаку. Оказалось тот не просто так плескался в воде, как недоделанная выдра — он ещё и ебучий пловец. Кто б сомневался. Лопатки ходят под кожей, позвоночник перебирает позвонками. И на пояснице эти блядские впадинки… Артём прикрыл глаза на миг. В животе невыносимо всё скручивалось теплом. Ниже тоже. Он слегка сместился на лавке, надеясь, что хоть джинсы скроют его позор — если он, блядь, сам не в состоянии. Сука. Ну за что ему всё это!? — Похуй, — выдохнул он одними губами под нос, не сдержавшись. Лёша наконец выудил из рюкзака, что искал — расчёску — и обернулся. Взгляд скользнул по скамейке, зацепив Артёма, а уголки губ приподнялись. Будто он знал. Будто всё, мать твою, знал. — М? — почти беззвучно дёрнул тот подбородком. Артём мысленно выругался, покачал головой — мол, ничего — и снова уткнулся в шнурки. Но глаза исподлобья всё равно продолжали ползти вверх. Куда не надо. Лёша повернулся левым боком, чтобы натянуть джинсы. Просунул одну ногу, на второй почему-то замедлился — и тогда Артём снова их увидел. Шрамы. Они были там же, где и летом. Только теперь светлее, выцвев вслед за осенью. Неровные полосы пересекали бедро, поднимаясь выше к пояснице и исчезая лишь у рёбер. Зажившие, но, очевидно, оставшиеся навсегда. «Очередная охуенно весёлая история. Драка с трактором “Беларус”. Победил, можно сказать, с минимальными потерями. Потом расскажу» — в сотый раз всплывало в голове. Вот и рассказал. Только весёлого в этом нихуя не было. Потому что теперь Артём знал. Никакой это не трактор и отсутствие инстинкта самосохранения, под задорный аккомпанемент раннего алкоголизма. Это асфальт на скорости. И всё сопутствующее: гравий, грязь, бордюр. Или сама машина: металл, пластик, фары, что в последний момент слепят глаза. Воображение невольно выстраивало слайд-шоу. Как Лёша стоит на обочине и смотрит на свет. Шаг. Удар. Тело неестественно кувыркается. Кожу раздирает в лохмотья, оставляя на дороге кровавый след. Или не так? Может, его не отбросило, а протащило — несколько метров, пока водитель тормозил? Артём не знал, как выглядят люди, когда в них врезается машина. Особенно, если те выживают. И теперь — не хотел знать совершенно. Но шрамы — вот они. Зажили и побелели, стянув некогда израненную кожу. Наверняка неровно истончённые, если провести по ним пальцами: бугорки и впадины. И вроде бы… ничего страшного. Лёша переодевался, не обращая на них никакого внимания, будто отметин и правда не существовало. Натянул джинсы, застегнул ширинку и затянул ремень. Ответил Чёрному на бессмысленную херь через плечо. Остальные тоже не смотрели. Никто вообще не смотрел. Для них это по-прежнему была тупая байка про трактор и «потом расскажу», на которое всем, по большому счёту, плевать. Всем, кроме Артёма. Он качнул головой и уставился на затёртый кафельный пол в тёмных разводах от подошв. Затянул, наконец, шнурки — но продолжал пялиться в плитку. Лавка скрипнула и слегка покосилась в сторону. — Тёмыч, ты чё уснул там? — плюхнулся рядом Чёрный, запихивая ногу в кроссовок. — А? — Артём вздрогнул, выныривая из мыслей. — Я спрашиваю: мы на субботу когда закупаться будем? — Чёрный поправил носок и выровнял язычок. — Может, в два захода? Я, бля, не горю желанием всё это разом тащить. Артём завис. Лёша. Шрамы. Длинные пальцы уже одёргивают чёрное худи, скрывая поясницу. Суббота. День рождения. Водка, пиво, закуски, которые никто не ест. Закупаться… Блядь, закупаться. — А… да, окей, — выдал он запоздало, — Давай тогда в пятницу вечером я сам сгоняю. А в субботу уже доберём, если чего не хватит. — Заебись, — кивнул Чёрный и на время потерял интерес, уткнувшись в телефон, как был — в одном кроссовке. Палец лениво поехал вниз: новости, реклама, голая баба, тупой мем, ещё одна баба. Борода отошёл к зеркалу, колдуя над волосами. Пригладил, сбил и снова пригладил. Причесал бороду рукой, словно от этого зависела его будущая зарплата. В углу Павлик ржал над очередным тупым видосом, аж захлёбываясь слюной. Пухлый вышел из туалета — где обычно переодевался, избегая ахуенных шуток про «сиськи больше, чем у англичанки» и прочей классики. Жизнь кипела. Артём покосился вправо Лёша уже сидел на лавке — одетый. Смотрел в телефон, но без тупого листания, а будто сосредоточенно читал что-то. Ну или делал вид. Краем глаза Артём заметил, как дрогнули его пальцы на экране — замерли, и скользнули дальше. Чёрный рядом забубнил Бороде про закуп, пока тот хмыкал в зеркало. Лёша на разговор не реагировал, словно он не касался его вовсе. Как и предстоящая суббота. А Артём… Артём — еблан — так и не сказал ему ни слова. Ни, мол, «приходи». Ни «я не против». Ни про то, что он вообще-то хочет, чтобы Лёша пришёл — и боится этого до усрачки. Блядь. — Чё, погнали? — спросил Борода, сдвинувшись к выходу из раздевалки. Чёрный оторвался от экрана, поднялся и торопливо сунул ногу во второй кроссовок, не развязывая шнурки — растоптал задник и втиснулся. Общая груда начала вываливаться за порог. Лёша убрал телефон в карман, подхватил рюкзак и тоже направился к двери. Но, перехватив взгляд Артёма, прикипевшего к лавке, задержался. — Ты идёшь? — спросил тот с лёгкой улыбкой. Артём отмер. Моргнул. Вот сейчас. Сейчас надо сказать. Пока Чёрный не начал орать из коридора. Пока Борода не вбросил какую-нибудь хуйню следом. Пока Лёша не отвернулся и не пошёл рядом, как ни в чём не бывало, вываливая ведро своих «М?» ему на голову. Сейчас. Он вдохнул. И кивнул — не сказав ни слова.

***

Артём лежал на диване в зале, уткнувшись затылком в подлокотник и вытянув ноги — пятки почти упирались в край. Телефон прикипел к руке, пока на экране тускло светился знакомый диалог. Из кухни доносилось шипение масла, звон посуды и противный скрежет лопатки по сковородке. Запах жареной картошки с курицей тянулся по коридору, перемешиваясь с табачной гарью. По полу тянуло холодом — батя курил на балконе, не закрыв дверь. Судя по таймингу, смолил уже третью подряд — значит, залип в какую-нибудь игру на телефоне до ужина. Телек сбоку бубнил про политику: ведущий орал, пока остальные важные хуи мычали в ответ, делая вид, что это дискуссия. Обычный вечер. Артём снова ткнул пальцем в переписку, чтобы не гасла, хотя знал её наизусть. Там всё так же висели несколько сообщений от Лёши — месячной давности.: «Надеюсь, дома уже тихо, пиши если что»; «Ну и до встречи»; «Друг)0))» И его собственный безликий ответ через жопу, отправленный утром: «Да, всё нормально, спать лёг просто. До встречи» И всё. Выше — пусто. Ниже — пусто. Три строчки от Лёши и одна от него. И скобки эти дебильные с нулём посередине, которые сейчас, спустя месяц, бесили просто неимоверно. Потому что хер поймёшь — это ничего такого? Типа «дружелюбно»? Или подъёб с подтекстом? Или, блядь, он тогда уже знал, что Артём будет пялиться в них месяц спустя и мысленно посылать его нахуй? С тех пор они не написали друг другу ни слова. Хотя общаться стали чаще. Ну как общаться — перекидываться нейтральными фразами при встрече. В коридоре, на перемене или по дороге из школы. Могли обсудить, что в «Интере» появился какой-то сомнительный «коктейль» со вкусом маракуйи — дерьмо редкостное. Лёша мог спросить про домашку по общаге, потому что сам не въехал. Или сказать, что «Балтика» — моча, «Жигулёвское» ещё хуже, но пить можно. Передать тетрадь через парту. Хмыкнуть над одной и той же шуткой про физичку и поспорить, какая училка откровенно ёбнутая, а какая просто неадекватная. Иногда — взгляд, задержка на секунду дольше обычного, и потом: — М? — Да ничё. Ну — всё как у людей. Как у Чёрного с Бородой. Как у Кабана с Рыжим. Как у биологички с химичком, которые вместе курят за школой, жалуясь друг другу на директора. Как у «друзей» на заводских настройках. Нормальных. Лёша не лез и не провоцировал. Не запускал клешни ему в волосы посреди толпы, не углублялся в задушевные беседы и не изучал голубыми глазами так, что нижний мозг моментально объявлял бойкот верхнему. Словно просто принял правила игры — только вот Артём этих правил нихуя не понимал. И всё чаще подозрительно ощущал, что проигрывает по всем фронтам. Потому что его, между прочим, бесило. Бесило это новое, кастрированное «общение» — осторожное, будто Артём хрустальная ваза с динамитом, способная разбиться в любую секунду, подорвав заодно полрайона. Да Лёша его даже «Золушкой» больше не заёбывал. Ни разу! Будто он — и правда — может в любую секунду взорваться. Но это же… неправда. Неправда! Артём же сам сказал, что они могут быть друзьями. Сам. Ртом. Никто его за язык не тянул. Сказал, что всё нормально и он не против. Лёша согласился, усмехнулся — и вроде как на этом договорились. Всё, галочка поставлена, дружба активирована. А теперь вот это. «Друг», — Артём снова уставился в экран. Друг. Друг, значит. Ну и где тогда, спрашивается, этот «друг»? Друг, между прочим, мог бы поинтересоваться, ждут ли его на дне рождения. Или… не мог бы? Потому что это тупо? Потому что вообще-то это Артём должен писать — он же именинник. Хост, блядь. Сам разрешил дружить — сам теперь и обслуживай? — Бля… — выдохнул он, уронив голову на подлокотник. Взгляд упёрся в потолок. Сверху осуждающе таращилась люстра с одной перегоревшей лампочкой. Паутина в углу, которую никто никак не снимет, тоже, кажется, активно присоединялась к презрению. Даже муха дохлая в липких нитях — и та, наверное, думала: ну и дебил. Через пару минут глаза сами сползли обратно в телефон. Палец завис над экраном. Вот прямо сейчас же можно написать. Что-нибудь простое, типа: «Здарова, ты в субботу будешь?». Ну или совсем невзначай: «На тебя алкоголь брать?» Вообще идеальный вопрос. Деловой. По-дружески. Без этой всей херни между строк и скобочек с нулями. И всё равно даже мысль об этом казалась идиотской. Потому что это же и так… ну… само собой разумеется. Чёрному, например, Артём тоже не высылал именное приглашение с гербовой печатью и красной ленточкой. Никому не высылал. Это не свадьба и не ужин при свечах, господи прости. Это вписка. Массовая попойка с условным поводом. Да туда в первые два часа заявятся какие-нибудь рандомы — все, кому не лень. Даже те, кого он знать не знает толком. И Лёша… ну. Лёша тоже. Они ведь общаются, дружат. Наверное. А значит, он и так придёт. Логично же. Артём снова прокрутил диалог вверх, будто сообщение могло внезапно самозародиться. Не зародилось. Конечно, блядь, не зародилось. Потому что если написать — значит признать, что Артём думает об этом и, не дай бог, ждёт. Что ему не похуй. Что он прям хочет, чтобы Лёша пришёл. А он же не хочет. Ну… не то чтобы не хочет. Не по-настоящему. То есть… да, но… Да не знает он, блядь… В голове с завидной регулярностью всплывали Лёшины слова: «Всё было нормально ровно до тех пор, пока в уравнении не появился алкоголь. А алкоголь плюс вписка плюс друг, который тебе нравится… ну… лет так несколько — это уже, знаешь ли, задачка под звёздочкой» И вот это бесило сильнее всего. Потому что… ну и что? Какое к нему это имеет отношение? Лёша — заднеприводный любитель лезть ко всем подряд. Это ему там «друзья» нравились, у него проблемы с алкоголем и задачки под звёздочкой. А Артём — нет. Артём нормальный. Чего ему бояться? У него, между прочим, и девушки были. Ну, почти. Ну, ладно, не совсем, но суть-то не в этом. Захотел бы — и были бы. Да и вообще-то он мог бы уже полгорода переебать, если б захотел. Просто он не хотел. — Да ёб твою мать, — выдохнул Артём и потёр лицо ладонями, сминая веки. Снова решительно тапнул по экрану. Палец завис над клавиатурой. Лёша был не в сети. Палец напечатал: «Привет». Стёр. «Ты в субботу…» Стёр. «Слушай…» Стёр нахуй. Секунда — и он с раздражением ткнул в кнопку блокировки. Откинул телефон подальше, в диванную складку, чтобы не маячил. — Артём, иди ужинать! — крикнула мать с кухни. — Иду, — отозвался он. И остался лежать, буравя взглядом люстру. Телефон молчал. Лёша молчал. И, по-хорошему, это было удобно. В молчании ведь можно дорисовать что угодно. Что тот придёт. Что тот не придёт. Что ему похуй. Что ему не похуй. Что он сейчас где-нибудь у себя дома так же валяется, уставившись в потолок, и тоже думает: написать — не написать. И тоже не пишет. Но это, конечно, вряд ли. — Артём, сейчас всё остынет! — донеслось ещё громче, с закипающим раздражением. — Да иду я! — выдохнул он, перекатываясь на бок. Поднялся, нащупал телефон, сунул в карман — ну а мало ли — и поплёлся на кухню. К запаху жареной картошки примешался уксус — от капустного салата, который мать делала в огромной миске «на несколько дней», а съедался он всё равно за вечер. На столе — нарезанный батон, тарелка с огурцами и задушенный майонез в мягком пакете. Артём сел за стол. Взял вилку. И чудом решил всё-таки не втыкать её себе в глаз заранее — на всякий случай. — Руки помыл? — спросила мать, усаживаясь сбоку. — Угу, — хмыкнул он. Она смерила его сухие ладони скептичным взглядом. Артём тоже глянул. Ну… чистые же. — Ладно, ешь давай, — вздохнула она. Он начал ковырять картошку, больше размазывая её по тарелке, чем реально отправляя в рот. Есть не хотелось вообще. Организм желал одного — вернуться в горизонтальное положение и продолжить отчаянно гипнотизировать экран. Но если не есть — начнётся: «Почему не ешь?», «что случилось?», «заболел?», «обидел кто?» Проще жевать. — В субботу ты что планируешь? — спросила та, выдавливая майонез отцу на тарелку. — Дома или опять неизвестно где? — Не дома, — ответил Артём, не поднимая глаз. — У Ростика снимаем. — У какого Ростика? — вставил батя, выползая наконец с балкона и со вздохом роняя себя на стул напротив. — Да это… ну, который брат Кондратьевой, — отмахнулся Артём. — Он сам уехал, квартиру сдаёт. Мы ещё в том году др Чёрного у него праздновали, помнишь? Отец кивнул — может, даже вспомнил — и взялся за вилку. А мать прищурилась. Не к добру. — А родители его знают, что он квартиру под попойки сдаёт? — Мам, ему тридцать пять лет, — Артём поднял голову. — Ну уж наверное. — Тем более, — не отступила она. — Взрослый лоб, а занимается непонятно чем. Он вам там, поди, ещё за гаражами наркоту всякую толкает. Артём многозначительно приподнял брови. Мать ответила тем же — будто лично видела, как Ростик раскладывает пакетики со спидами по карманам школьникам. — Мам… — Что «мам»? — возмутилась она. — Я, между прочим, всё вижу. У Петровых вон сын тоже с таких «посиделок» начинал, а теперь по району ходит как скелет — не узнать ребёнка. — Петров этот всегда такой был, — лениво вставил отец, не отрываясь от тарелки. — И папаша у него такой же. Мать метнула в него раздражённый взгляд с немым посылом: «Ты против кого воюешь, предатель?» — но, тяжело вздохнув, всё-таки сбавила обороты. — Ладно. Но всё равно — без глупостей. Знаю я эти ваши сборища. Напьются до отключки, а потом девки беременные ходят передачки за дебоширства носить. «Ну… на этот счёт я бы не волновался», — машинально подумал Артём и тут же заехал себе мысленно по яйцам. Для профилактики. — Ты вообще меня слышишь? — твёрже переспросила та. — Да слышу я, слышу, — проговорил Артём и выдавил блаженную улыбку. — Обещаю: всем выдам презервативы и составлю график, кто когда стоит на стрёме, карауля ментов. — Не ёрничай мне тут, — строго отрезала она. — Я серьёзно. Отец скептично хмыкнул в кружку. А мать глухо цокнула, закатив на того глаза. Иногда невольно задумаешься: у всех так? Или только у тех, кто вовремя не развёлся? — Ладно, — наконец переключилась она, отломив кусок хлеба и макая его в остатки отцовского майонеза. — Ты определился, что тебе дарить-то? Да. Определился. Сертификат на кастрацию. Чтобы вообще без вариантов. Блядь. — Да не знаю, — вслух сказал он, пожав плечами. — Деньги, наверное. Сам куплю, что нужно. — Деньги — это не подарок, — тут же нахмурилась мать. — Да не знаю я, мам. Честно. Справедливости ради, он и правда не знал. Казалось, не хотелось уже ничего. Ну, то есть хотелось — наверное — но у родителей такого не попросишь под хруст капустного салата. Если, конечно, не стремишься закончить вечер на улице — ну или где-нибудь в рехабе, вместе с сыном Петровых. — Может, куртку? — не сдавалась она. — Вон у тебя это старая уже… — Не надо куртку, — скривился Артём. — Серьёзно. Давайте деньгами. Я сам потом разберусь. — Сам он разберётся, — закатила она глаза. — Прогуляете всё у своих Ростиков, и на этом «разборки» закончатся. Может, что-нибудь для учёбы? Ноутбук, например. Твой уже на ладан дышит. — Дорого, — отозвался Артём, предупреждая следующую реплику отца и десять минут пассивно-агрессивного торга. — Короче, товарищи, не нужно ничего. И так за репетитора, за всю эту хрень сколько уходит — пусть будет подарок. — Вот это наш человек, — довольно хмыкнул отец. Артём кивнул и принялся жевать с удвоенным энтузиазмом. — Ну как хочешь, смотри сам… — опустила руки маман. На пару минут повисла тишина — только мерный хруст и чавканье. Жизнь показалась терпимой. Но ненадолго. — Как дела в школе вообще? — снова завела она. — Всё в порядке? — Нормально, — ответил Артём и тут же добавил для убедительности: — Учёбы много просто. — Ну и правильно, — одобрительно кивнула та. — А то сейчас после Нового года вообще не заметишь, как время пролетит. А потом если будешь прохлаждаться — в армию загремишь, и уже не до вышки. Пойдёшь вон, на станках батрачить. — А что, на станках батрачить — западло? — поднял голову отец. — Я вон всю жизнь батрачу, и ничего. И в армию сходить надо, человеком стать. — Слышь, человек, — отрезала мать, — ешь давай. Ты в какие годы учился? Тогда только батрачить и оставалось. А он с образованием должен. В райцентре конкурс, а если не пройдёт, то… — И что он с этим твоим образованием? — перебил отец, откладывая вилку. — Юристов сейчас как глистов в кишке. Будет без работы ходить, побираться. А без военника его всё равно никуда не возьмут, так хоть сразу отслужит. — Он если «сразу отслужит», забудет всё, чему учили, — парировала та. — Целый год — это как срок. Потом уже не до книжек. А ты предлагаешь сразу в армию, без образования? Чтобы он потом всю жизнь с тобой пиво на заводе хлестал и радовался? — Я предлагаю, чтоб нормальным был, а не тряпкой. — А тряпка — это кто? Тот, кто учится? — Тряпка — это тот, кто жизни не знает. И спор потёк дальше по накатанной. Мать завелась, отец включил режим «сдохну, но упрусь», и остановить этот товарняк было уже невозможно. Артём доскрёб последнюю вилку, поднялся, забрал тарелку и направился к раковине. Включил воду и быстро обмыл, водрузив на сушилку. — Спасибо, я в комнату, — бросил он поверх голосов. — Посуду за собой помой, — донеслось от матери. — Помыл уже. — Когда успел? — Только что. Она глянула на тарелку — действительно чистая. Кивнула: — Ладно, иди. И не висни в интернете допоздна. Завтра в школу. — Угу, — хмыкнул Артём и вышел. В комнате ругань родителей сразу приглушилась, превратившись в мутный гул за стенкой. Он рухнул на кровать, закинул руки за голову и пару минут смотрел в потолок. Потом нашарил телефон и вытянул из кармана. Новых сообщений не было. Палец сам ткнул в страницу Лёши. Та же пересвеченная, уебанская фотка — и всё. — М? — будто спросила она. — Ничего, блядь… — прошептал Артём в пустоту, смахнул и снова уставился в ленту.

***

Четверг выдался особенно промозглым. С утра моросил дождь, к обеду он перешёл в мокрый снег, и теперь под ногами хлюпала грязная каша с вкраплениями гнилых листьев. При таком раскладе даже окончание уроков не казалось особенно приятным — пришлось вывалиться на улицу из школьного тепла. Чёрный натянул капюшон почти до бровей. Борода семенил рядом в лёгкой куртке, вжав голову в плечи, и предъявлял претензии метеорологам каждые пять минут. Лёша двигался немного позади, засунув руки в карманы, смотрел под ноги и щурился от ветра. Артём плёлся рядом. И… чувствовал себя законченным параноидальным шизофреником. До субботы оставался один день. Один, блядь, день. А Лёша — что с каждым часом всё активнее приближался обратно к статусу русого уёбка — по-прежнему не сказал ни одного внятного слова, которое можно было бы расценить однозначно. Ни «во сколько собираемся?». Ни «я после тренировки подойду». Ни хотя бы очевидное «сколько с меня на алкоголь». Да блядь, хоть что-нибудь, что выдал бы нормальный человек. Но Лёша молчал. И молчал как-то подозрительно — будто каждое слово нужно сначала три раза проверить, взвесить и обнюхать, и только потом осторожно выпускать наружу. От этого паранойя заходила на новый круг. Потому что… а с чего бы, блядь? С чего этому доморощенному комедианту подбирать слова? Он же всегда был тем, кто говорит, что думает. Улыбается своей идиотской улыбочкой и несёт любую херню, не особо задумываясь, в какой момент таки получит за неё по шарам. А сейчас — молчит. И смотрит. И уходит от прямых ответов. Ну, не то чтобы Артём задавал прямые вопросы. Но это вообще неважно. Всё же и так очевидно! И оттого всё чаще казалось, что русый уёбок делает это специально. Чтобы потом спокойно не прийти. А если предъявят после — развести руками: мол, ну я и не утверждал обратного. Сам виноват, что ждал. Ну, если бы Артём ждал, конечно. Или ещё круче — так он выставляет демонстративную границу. Типа, раз мы с тобой только друзья — то и нахуй все твои празднования. Не заслужил. Отсоси, потом зови. Пиздец. Докатились. Артём тяжело выдохнул, прогоняя мысли. Звучало как бред. Но, справедливости ради, не бредовее, чем диагноз параноидальной шизофрении, который он уже готов был себе поставить всерьёз. — Эу, Тёмыч, — окликнул его Чёрный сквозь ветер. — А? — отозвался Артём и прибавил шаг. Лёша мельком глянул на них и снова уставился под ноги. Молча. Сука. Это было невыносимо. Нет, конечно, может, тот правду говорил летом? Про то, что дни рождения — фигня? Может, он их реально терпеть не может, и эта молчанка — способ не идти туда, где все нажрутся, исполнят какую-нибудь херь, а потом два дня будут откисать пластом с раскалывающейся башкой. Но сомнения не отпускали. Потому что… а нахуй тогда было вообще спрашивать? «А у тебя когда?»; «Значит, придётся закалиться как следует. В ноябре купаться холоднее. И сомы-лицедеи, говорят, звереют конкретно». Артём помнил этот разговор до последнего слова. Плюшка у ног, тихий плеск воды, улыбка Лёши в темноте и его тёплый голос. Где, вашу мать, спрашивается, обещанные сомы-лицедеи?! — Короче, — прервал бурлящий поток Чёрный, — Борода предлагает заранее определиться, сколько тебе завтра брать. Потому что если как в прошлый раз, то это пиздец. Мы за два часа всё выпили. — Да потому что вы как кони, — фыркнул Артём. — Нормальные люди столько не жрут. — Нормальные люди не умеют отдыхать, — философски заключил Чёрный. — Поддерживаю. Ты же потом сам скажешь, что мало взяли, и за догоном в «Интер» попрёшься в четыре утра, — вставил Борода. — Короче, я предлагаю сразу ящика два пива и литра три крепкого. Остальное пусть все сами тащат. — Не, три литра — это дохуя, мы не миллионеры, — возразил Чёрный, задумчиво жуя губу. — Плюс, если девки подтянутся, они пиво будут или винище. Ещё Косяк по-любому с собой что-нибудь притащит. Двух за глаза хватит. Пару вискарей и водки. — А все крепкое пьют? — Борода обернулся. — Батон, ты крепкое будешь же? Лёша поднял голову — на секунду встретился взглядом с Артёмом — и повернулся на Бороду. — М? — рассеяно переспросил он, но, не дожидаясь ответа, добавил: — А, ну да. Наверное. И пожал плечами. У Артёма заскрежетали все органы. «Наверное». Наверное, блядь. Засунул бы Лёша себе это «наверное» в задницу — ему бы, «наверное», понравилось. Там бы оно и поселилось, уютно устроившись среди всех его «думаю», «возможно», «посмотрим» и прочей хуеты. Нет, ну вот казалось бы — очевидно же. Тот придёт. Все вокруг уверены, что тот придёт. Борода вон уже в раскладку алкогольной карты его включил, Чёрный кивнул, мол, окей, тогда водку и на Батона. Для них всё ясно как день: есть человек, будет на дне рождения, пьёт крепкое — вопрос закрыт. Для них — да. Для Артёма — нет. Потому что Артём — параноидальный шизофреник, который теперь вгрызается в каждую ёбаную фразу Лёши, как зубами в бетон. «Ну да». «Наверное». Он даже «да» не может нормально сказать! Без этого дурацкого «ну» в начале. Как будто заранее оставляет себе лазейку: я согласен, но если что — я предупреждал, что это «наверное», я ни за что не отвечаю, претензии не принимаю, шлите письма на деревню дедушке. Да ну какого хуя?! — Окей, значит, берём ящик нормального пива, не этой бормотухи сладкой, — подытожил Чёрный, загнув палец. — Крепкого два литра. Если не хватит, отправим Косяка в «Интер». Закуску девки притащат. — А если не притащат? — скептически хмыкнул Борода. — Притащат, — отмахнулся Чёрный. — Им же тоже что-то жрать нужно. — Да не, я захвачу что-нибудь, — автоматически вставил Артём. — А то, как обычно, одни Лерины чипсы на всех делить будем. — Блядь, справедливо, — поддержал Борода. Обсуждение переключилось на запивку и на то, что надо бы не забыть про стаканчики — потому что «у Ростика посуды не хватит и, как в прошлый раз, будем пить по-бомжарски из бутылок». Но Артём уже снова отстал. Украдкой впиваясь взглядом в Лёшу. Светлые пряди на висках потемнели от растаявшего снега и сбились в мокрые петельки. Куртка натянулась от засунутых в карманы рук, а ворот разошёлся, приоткрыв шею. Кроссовки месили грязь в ровном ритме: шлёп, шлёп, шлёп. Шлёп. Блядь. Тот вдруг поднял голову — похоже, почувствовав взгляд. Встретился глазами. — Чего? — спросил одними губами. Артём покачал головой. Ничего. Лёша кивнул и снова уставился под ноги. Молча. «Аааааааааааааааааааааааааааааааааа», — проорало в черепе. — Короче, — обернулся Чёрный, зашагав задом наперёд, — я тогда, наверное, завтра к тебе подрулю-таки вечером. Сходим, потом сбросим сразу всё у Ростика, я ключи уже забрал. А то ты один хрен это всё не дотащишь. Ну и заодно, чтоб паспорт был на всякий. — Окей, — кивнул Артём. — Батон, а ты завтра как? — Чёрный перевёл взгляд на Лёшу. — Подойдёшь закупаться? — Посмотрим, смотря во сколько, — повёл тот плечом. — У меня дела вечером. Артём чуть не взорвался. Посмотрим. Сука. Посмотрим!!! — Дела, — повторил Чёрный, — Ебать хуй важный. Ладно, как знаешь, но потом не выёбывайся, что не то взяли. Лёша кивнул, соглашаясь, и Чёрный повернулся к пешеходному переходу. — Ладно, мы погнали. Завтра разберёмся, — бросил на ходу. — Давайте, — вставил Борода и двинулся за Чёрным в сторону их дворов. Минута — и они миновали проезжую часть, растворяясь в проулке между пятиэтажками. Артём с Лёшей остались вдвоём. Мокрый снег всё так же лупил в лицо, прилипая к ресницам и волосам. Ветер гонял по асфальту чёрные листья, что цеплялись к лужам, увязая в грязной воде. Ноги продолжали мерно двигаться, чавкая подошвами. Несколько минут шли молча. Артём разрывался на части. Одна хотела провалиться сквозь асфальт или утопиться в ближайшей мутной жиже. Вторая — врезать Лёше с размаху. Третья — магией скипнуть время до ночи и уснуть лет на сто. А четвёртая, самая громкая, уже секунд сорок как вопила: «Артём Владимирович, если вы сейчас же не откроете рот, я соберу чемоданы и уйду отсюда нахуй!». — Ты к репету сейчас? — спросил вдруг Лёша. Артём небрежно кивнул. — Угу. — Далеко? — На Кропоткина. — А, ну нормально. — Угу. И снова тишина. Кроссовки шлёпали по слякоти. Артём считал до десяти. Тридцати. Пятидесяти. И не выдержал. Чётко осознав, что если досчитает до ста — взбухнет, как шарик, и взорвётся буквально. — А ты в субботу ко скольки подойдёшь? — обронил он, глядя в асфальт. — Ну, у меня тренировка до четырёх, так что скорее всего освобожусь только часам к пяти, — ответил Лёша, пожав плечом. — Если ничего не поменяется. И Артём едва не расхохотался вслух — истерически. Во сколько придёшь? — «Освобожусь к пяти». Ахуенно. Очень стройная логическая цепочка. Ах, да — это «скорее всего». И «если ничего не поменяется». Сука! Он остановился. — Астахов, — выпалил на одном дыхании. — Какого хуя? Лёша тоже замер. Медленно повернулся и прищурился. — Прям сразу по фамилии… — протянул он. — Значит, дело серьёзное. Он нарочито задумчиво почесал висок. — Какого именно хуя… — уточнил, приподняв бровь, — … нужно идти к репетитору? Согласен, мир жесток. Или то, что я заканчиваю тренировку в четыре? Ну это уже вопрос философский. Понимаешь, с двух до четырёх Меркурий так влияет на воду, что наш тренер… — Хорош комедию ломать, рядовой шутник, блядь, — перебил Артём. — Я про другое. Какого хуя ты… вот это вот всё… Мысль сбилась, разлетевшись на ошмётки. Артём отчаянно соскрёб их в кулак и выдавил: — Ты вообще в курсе, что у меня день рождения послезавтра? — В курсе, — спокойно ответил Лёша. — И? — И… что? — И — ты придёшь или нет? — отрезал Артём. И понеслось. — Потому что я уже заебался гадать, — вырвалось само, с треском прорывая дамбу. — Ты, блядь, как баба со своими «посмотринами»: «наверное», «посмотрим», «возможно», «если ничего не поменяется». Ты словарь открыл и решил новые слова подучить, я не понимаю?! Лёша на миг растерянно вскинул брови, но затем лицо сложилось в бесячее спокойное выражение. — Нет, словарь не открывал… — тихо усмехнулся он. — Но мысль хорошая, потому что я… я хуй знает, что здесь ответить. Он несколько секунд помолчал, похоже, мысленно всё же перебрав пару «Ожеговых». Но, очевидно, безуспешно. И выдал: — Ну да… приду, наверное. Бля, в смысле… Артём вспыхнул окончательно. — Да ты заебал! — резко перебил он. — Ты можешь просто ответить? Нормально. Без «наверное». Да — приду. Или нет — не приду. Лёша выдохнул, на мгновение прикрыл веки и провёл пальцем по брови. — Могу, — сказал он тише, открывая глаза. — Да, я приду. Если ты — правда этого хочешь. Артём невольно сбился с набранной скорости. — Если я правда… — растеряно повторил он. — И что… что, блядь, это должно значить? Мы же, типа, друзья. Это, по-моему, очевидно. Лёша слабо улыбнулся. — Да, мы «типа друзья», — согласился он. — Но если ты не забыл, дружище, ты меня только последние несколько недель не посылаешь нахуй через каждое слово. Мне, знаешь ли, нравится эта тенденция. Он слегка наклонил голову: — Или может, мне напомнить, как мы этими «типа друзьями» быть перестали? Артём внутренне осёкся. Напоминать было не нужно. Он и сам себе старался ничего не напоминать. — Ну я же сказал, что всё нормально, — буркнул он, поджав губы. — Забыли, бросили и всё запылесосили. Дружба, жвачка и прочее. В чём проблема? Лёша медленно оглядел его, видимо, оценивая серьёзность заявления. — Да ни в чём, — небрежно повёл плечом после. — Если у тебя нет никаких проблем. Артём молча нахмурился. «Проблемы». У него — проблемы. Конечно, ебаный в рот, у него есть проблемы. Одна конкретная. Она сейчас стоит напротив — с голубыми глазами, в мокрой куртке, со светлыми волосами, прилипшими к вискам… и с завидной регулярностью всплывает в голове по утрам — аккурат перед тем, как он просыпается в собственной сперме. Но признавать это — пиздец. Полный. Даже себе. Не говоря уже о самой «проблеме». — Сейчас у меня одна проблема, — выдавил он как можно убедительнее. — Понять, на сколько человек мне всё рассчитывать. Лёша невнятно хмыкнул «угу». Он опустил взгляд на кроссовки, невыносимо растягивая тишину. Достал телефон, бесцельно глянул на экран — типа проверил время — и убрал обратно, глубже засунув руку в карман. — Я понял, — кивнул тот после. — Значит, только это? — Только это. — И тебя не будет напрягать, что я там буду? Артём закатил глаза. — Опять двадцать пять, — раздражённо выдохнул он. — В каком смысле? Лёша молчал пару секунд, а затем устало провёл ладонью по лицу, сжав переносицу. — Да, блядь, в прямом, Артём, — ответил, опуская пальцы. — Ты думаешь, я в курсе, как с тобой себя теперь вести? Скажу что-нибудь — ты нахуй меня пошлёшь. Промолчу — ты взбесишься. «Наверное», блядь, тоже, как выяснилось, не подходит. Приду на вписку в твою честь — может, тоже не так. — А что не так? — упрямо спросил Артём. — Да кто тебя знает, — развёл Лёша руками. — Может, ты решишь, что я навязываюсь. Я, между прочим, в своём почтовом ящике официального приглашения не находил. Он криво усмехнулся. — Или что мне слишком надо. Или что я… — добавил и замолчал, отводя взгляд. — Что — ты? — Ничего, — мотнул головой тот. — Забей. И зашагал по тротуару дальше. Артём остался на месте, переваривая услышанное. Глаза впились в удаляющуюся спину — опущенный русый затылок, руки, ещё глубже вдавленные в карманы. — Нет, не забей, — бросил он и, догнав, схватил Лёшу за плечо. — Сказал «А» — говори «Б». Тот обернулся. Посмотрел прямо — но без привычной насмешливой уверенности. — Или что я на что-то рассчитываю, — закончил он резче. — Ясно? Что припрусь, нажрусь, зажму тебя там где-нибудь в тёмном углу. Или что ты там себе представлял, когда шарахался от меня, как от прокажённого. Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Я не хочу весь вечер ходить и думать, как бы, блядь, случайно на тебя неправильно не посмотреть, понятно? Двух месяцев уже хватило. Спасибо. Артём застыл, а в голове осталась лишь голая пустошь, перекати-поле и ударов пять собственного сердца. — Я… — начал он, но слова застряли на губах. — Ладно, сорян, я не это… — перебил Лёша. — Короче, я же сказал — я приду. Если хочешь. — Хочу, — выдохнул Артём, сдаваясь. Лёша скептически приподнял бровь. — Хочешь? — Да ёб твою мать, да хочу! — раздражённо выдал он громче, не содержавшись. — Тебе нотариально заверенный документ предоставить? Лёша усмехнулся — уже теплее. — Не надо документа, — спокойнее ответил он. — Устного оформления будет достаточно. — Чего? Тот повёл плечами. — Не знаю… — произнёс, нарочито серьёзно прищурившись. — Скажи: «Лёша, я хочу, чтобы ты пришёл на мой день рождения». Артём посмотрел на него как на больного. — Ты это сейчас серьёзно? — Вполне. Артём медленно выпустил воздух из лёгких. — Лёша, — процедил после, закатив глаза, — я хочу, чтобы ты пришёл на мой день рождения. Доволен? — Не совсем, — тот улыбнулся уголком губ, пощёлкав пальцем. — Попробуй не так злобно, что ли. И можно добавить: «И я не буду дёргаться, если ты подойдёшь ко мне ближе двух метров». — Иди нахуй. — Ну вот, — развёл руками тот. — Я же говорил. Но спустя пару секунд, похоже, оценив красноречивое выражение лица напротив, примирительно выдохнул: — Ладно, засчитано. Он снова сунул руки в карманы и отвёл глаза в сторону. Улыбка медленно погасла. — Слушай… я правда приду. Но… — он замолчал и выдохнул, притушив тон. — Я просто не хочу накосячить, а потом опять два месяца ходить и делать вид, что мы не знакомы. А опыт, сюрприз-сюрприз, у меня уже есть. И мне жаль, что я тогда спизданул в конце лета. Мне не похуй. Так что… обещаю быть самым законопослушным, максимально дружеским другом. Лёша повернул голову обратно, перехватив его взгляд. — Ты же этого хочешь? Артём болезненно задумался. Хочет ли он «дружеского друга»? — вопрос с подвохом. Нижний мозг по нескольку раз на дню уверенно декларировал: да! Верхний… тоже. Только немного по-разному. — Ну… да, — ответил он. — Конечно. И сам не понял — соврал или нет. — Ну вот и отлично, — мягко улыбнулся Лёша. — Тогда договорились. Пара неловких мгновений — и в голубых глазах мелькнула привычная насмешливая искра. — Ну раз официального приглашения я не получил, спрошу так: купальник брать? Артём не сразу понял. — Чего? — Ну, на дворе, конечно, ноябрь. Но водохранилище недалеко, — пожал плечами Лёша. — Традиции, Золушка, надо чтить. Артём фыркнул — но и не заметил, как на лице, точно растянутая ниточками, появилась дурацкая, неуправляемая улыбка. — Ну… если мы нажрёмся настолько, там никакое бикини не спасёт положение. — Справедливо, — усмехнулся Лёша в ответ. И снова замолчали секунд на десять. Ветер шуршал мокрыми недоснежинками, забиваясь в уши; проезжающие машины взбивали грязные лужи, разбрызгивая холодную слякоть по бордюру. Но Лёша перебил тишину первым. Он достал телефон, посмотрел на время — теперь по-настоящему — и, убрав, заключил: — Я тогда пойду, наверное. Мне тут направо. А ты… ты, кажется, уже опаздываешь. Артём по инерции тоже достал телефон. 14:50. Он не опаздывал — он, блядь, опаздывал. А репетитор — «пять минут считаются за пятнадцать, Артём» — уже наверняка разминал горло, чтобы выяснять у родителей, где опять шляется его «любимый» ученик. — Да, — кивнул он, нажимая кнопку блокировки. — Тогда до завтра. Ну и… до субботы. Лёша повторил жест. — Без «наверное»? — Без «наверное», — согласился Артём с лёгкой улыбкой. Лёша повернулся, оглянулся по сторонам — машин не было — и двинулся через дорогу. На ходу небрежно взмахнул запястьем, прощаясь. Артём невольно проследил, как тот скрывается за изгибом панельки, растворяясь в мокрой белёсой пелене. Выдохнул. И тоже двинулся к цели. На душе стало спокойнее. На минуту. А затем — забурлило с удвоенной силой. Потому что теперь тот придёт. Послезавтра. Без «наверное». И репетитор даст ему пропиздов. Сейчас. Без «наверное». Зато День рождения близко. Ура.

***

Артём сидел у стены, полубоком к столу, с бутылкой пива в руке и смотрел на булькающую в колбе воду. Дым медленно поднимался над поверхностью, тягучим смерчем засасываясь в шахту, пока Вован колдовал над кривым кальяном, который притащил с собой. Гипнотизировало это похлеще любого телека. — Ща нормально будет, — в третий раз заявил тот, шебарша углями. — Ты это уже пять раз говорил, — лениво отозвался Кабан, наливая им с Рыжим по рюмке. — Не, щас реально нормально. Артём хмыкнул и сделал глоток. Попойка, казалось, вот-вот перевалит рубикон, где фраза «собрались культурно посидеть» теряет смысл окончательно и бесповоротно. И заодно — наступит момент, когда он совсем перестанет понимать, сколько именно тел кочует по квартире. Кухня Ростика, как и всегда, стала центром вселенной: достаточно просторной, чтобы вместить толпу, но недостаточно — чтобы в ней можно было свободно перемещаться. Все сидели, где придётся: на табуретках, подоконнике, опирались задницами о подлокотники диванчика в углу. Покоцанная столешница давно скрылась под завалами: водка, пиво, какая-то бормотуха, которую притащил Косяк и гордо именовал «виски»; рюмки, пластиковые стаканы, вскрытая нарезка сыра и колбасы с подозрительным запахом; чипсы, сухарики, чьи-то ключи, пачка сигарет, размокшая от пролитого. И по центру — кальян, кривоватый и опасно покачивающийся, будто тоже успел накидаться. Пили все. Разное — но одинаково дохуя. И говорили тоже одновременно. Кабан с Рыжим прикатили из райцентра. Последний сидел напротив Артёма и с пеной у рта спорил с Вованом, какой табак лучше. Кабан молча хмурился, уставившись в угли. Оба то опрокидывали рюмки водки, то глотали пиво, чтобы занять руки между подходами. Лера устроилась на табуретке рядом с Рыжим, закинув ногу на ногу, и каждые пять минут пыталась вклиниться в спор. Её неизменно перебивали — расстраивалась она несильно. Косяк развалился на подоконнике: курил третью подряд и пил быстрее всех. Свой вклад в праздник он уже сделал — его не просили. Из гостиной долбила музыка с телефона, подключённого к колонке. Какая-то рэп-образная андеграундная хуйня с надрывом про бабло и сук. Никто, кроме Косяка, не оценил — и он сидел с видом непризнанного гения, которому суждено страдать при жизни. Пока держался тот нормально, но все знали: ещё часа три — и кому-нибудь придётся выслушивать проникновенные речи на балконе. Или не выслушивать — и наблюдать его обиженную рожу в углу с одним наушником в ухе. На небольшом диванчике у дальней стены окопались Чёрный с Бородой. Чёрный уже окучивал двух девок — Артём был почти уверен, что видит их впервые в жизни. Одна — яркая, с нарощенными ресницами и вырвиглазной помадой, хихикала и сверкала всеми своими достоинствами. Чёрный таких любил: чтоб видно было с орбиты. Вторая молча смотрела ему в рот и сжимала кружку с надписью «Лучшему повару», доверху заполненную винищем. С другой стороны дивана, на подлокотнике, Борода делал то же самое — пялился на эту идиллию и периодически вставлял свои три копейки, надеясь, что и ему перепадёт. Сама квартира Ростика была двушкой с «евроремонтом» — если верить объявлению на Авито. Правда, «евро» и «ремонт» тут существовали исключительно в мечтах пиздабола-хозяина. Гостиная выглядела особенно странно. Обои местами отошли от стен и пузырились возле батареи. Диван — в пятнах, но сидеть можно, если не включать свет. Старое кресло с продавленным сиденьем. Древний телевизор в углу, сдохший ещё при Ельцине. И главная гордость — огромная, мать её, стенка. Тяжёлый полированный монстр из восьмидесятых, с кучей ящиков, полочек и отделений, заставленных бабушкиными вазочками и стеклянными фигурками. И странное в ней было — что эту поеботу, при всём количестве зависающих здесь малолетних алкашей, никто так и не побил за годы тусовок. Даже когда все в хлам, рука не поднималась. Казалось, тронь — и раздастся скрипучий голос: «Молодой человек, а ну поставьте на место!». Магия, не иначе — кто знает, может бабуля и приколдовывала. Во второй комнате — спальне — стояла кровать и пустой шкаф с парой сложенных одеял. Туда уносили тех, кто вырубался. Или уходили сами, чтоб уединиться — в зависимости от степени опьянения и везения. Но главной святыней после кухни был балкон. Курили там на постоянке, правда, только самые ответственные — то бишь никто. В кухне стены настолько пропитались табаком, что можно было дымить всем табором — и нихуя не менялось. Но у балкона была другая миссия — даровать свободу: побазарить «за жизнь», постоять в темноте, вдохнуть холодного воздуха и попытаться прочистить башку перед следующим заходом. И чем больше выпито — тем реже он пустовал. Кроме них в квартире болталось ещё человек пять-шесть, которых Артём знал на уровне «бухали на той вписке год назад; одного зовут Саня, остальные… друганы Сани, пожимающие руку при встрече». Те уселись своей кучкой в гостиной, забыв о поводе гуляний, как только переступили порог. В общем — всё шло примерно так, как он и ожидал. Обычная пьянка на «день рождения» — шумно, накурено, и кто-нибудь обязательно посрётся под утро. Нормально. Если бы не один нюанс. Артём не обещал Лёше, что не будет дёргаться — и правильно сделал. Потому что дёргался. Сука. Только не по той причине, о которой русый уёбок так любезно предупреждал — что, мол, припрётся, нажрётся, зажмёт в углу. Как раз наоборот. Бояться-то было, походу, нечего. Он снова покосился в пространство левее диванчика. На облезлом пуфике, притащенном из спальни, восседала Настя. Дебилка. Сидела, нога на ногу, крутила незажжённую сигарету и оживлённо щебетала, то и дело запрокидывая голову и заливаясь показным смехом. Во второй руке — тонкий бокал с вином, явно выуженный из запретной стенки. Артём её вообще-то не звал. Она приклеилась к Чёрному — написала днём, мол, «движ сегодня будет?». А того хлебом не корми — дай нагнать народу. Особенно если этот народ с сиськами. Две девки на диване, судя по всему, были её подружками. Или подружками подружек — Артём не вникал. Главное, что живые женские тела, а значит — пропуск автоматически получен. Странно только, что Алиса, её вечная тень, не пришла. То ли Насте сегодня не требовался балласт, то ли Алиса сама решила, что сидеть и молчать среди бухих уебанов — сомнительный способ провести субботний вечер. И правильно сделала. В отличие от Артёма. Рядом с дебилкой, на пластиковом ящике с балкона, сидел Лёша. Пил пиво — пока. Он слушал Настину болтовню. Кивал. Улыбался, когда та наклонялась ближе, почти касаясь его колена. Иногда отвечал на вопросы Чёрного, который, пытаясь впечатлить девок, травил байки и шуточки, что высосал из своего обожаемого «Батона» — и теперь безбожно эксплуатировал. — И он серьёзно так сказал? — спросила одна из девчонок. — Серьёзнее некуда, — Чёрный аж раздулся от важности. — Пиздишь. — Ну спроси у Батона. Лёша отвлёкся от Насти, бросил с ухмылкой: — Он пиздит. И невозмутимо отвернулся обратно. Чёрный фыркнул, девки захихикали. Придурки. На Артёма Лёша почти не смотрел. Точнее — смотрел. Иногда. Насколько полагается «дружескому другу» на «друга», у которого сегодня день рождения. Не больше, не меньше. Он пришёл. Всучил деньги — как и все, кто удосужился хоть что-то подарить. Небрежно пожал руку. Пожелал стандартный набор шутливой хуйни: «печень выносливую», «чтобы не посадили», «чтоб похмелья завтра не было». Даже «чтоб хуй стоял» не сказал. Видимо, специально. А то мало ли — вдруг кто неправильно поймёт. Артём скривился, сделал жадный глоток пива и снова уставился на булькающую в колбе воду. Хотелось в ней и утопиться. Нет, не то чтобы Лёша должен был делать что-то иначе. Серьёзно. Не должен! Они, если уж на то пошло, ещё пару месяцев назад друг друга на дух не переносили. С самого «знакомства». По крайней мере со стороны всё выглядело именно так. Стоило им оказаться в одной комнате — повисал громкий, пассивно-агрессивный игнор, от которого другим становилось неловко. Даже Рыжий как-то спросил между делом: «Вы чё не поделили-то?». Артём тогда пожал плечами, бросил: «Да ничего, просто не законнектились». И сейчас, если спросить любого, прозвучало бы то же самое. Ну крутятся в одной компании — вот и «сконнектились», бухают вместе. Ничего особенного. Но… блядь. Всё равно бесило. Не потому что Настя. Ну то есть… да, Настя, конечно, тоже. И улыбка эта Лёшина дебильная — когда она к нему прижимается. Улыбка, от которой внутри сам всплывает вопрос: «А мне он, актёр херов, так же улыбался летом, имитируя интерес?» Но, блядь, просто... хотелось-то другого. Для начала — пнуть с ноги этот ебучий ящик, на котором он сидит, чтоб перестал лыбиться. Потом — выгнать Настю нахуй. Сесть рядом. Сказать что-нибудь. Да похуй что, если честно. Пиво обсудить, напомнить дурацкую историю или просто сказать: «Пойдём покурим». Нормально же звучит. Хотелось, чтобы как летом — когда никого не было, только деревня, речка, плюшка под ногами и этот ухмыляющийся неадекват, как выдра, скользящий по воде. Хотелось. Ебучих. Сомов-лицедеев. В компании. Духа. Зелёной. Лягушки. Хотелось — чтобы Лёша не вёл себя так, будто ему этого всего не хочется. Хотелось — не думать, что ему этого и правда не хочется. Артём поймал себя на том, что снова смотрит, как кретин. Лёша в этот момент поднял голову — встретился взглядом на секунду. Дежурно улыбнулся — и снова уткнулся в Настю. Ну или в дверной проход за её плечом. Но точно не в Артёма. Блядь... Он допил пиво, поставил бутылку на стол. — Эу, Кабан, — произнёс, перебивая общий гул. — Давай следующий круг. И на меня тоже налей. Кабан молча кивнул, протянулся через стол, сгрёб рюмки — свою, Рыжего и Вована — и выудил ещё пару, стоявших в центре. Все разномастные, представляющие целый спектр эпох: одна с чёрным рисунком и надписью «Геленджик», другая с облупленным золотым ободком, третья пластиковая, из одноразового набора с чьей-то прошлой пьянки. Бутылка водки блеснула, и Кабан начал разливать, прищуриваясь на уровень. Рыжий в этот момент лениво затянулся кальяном, выдохнул дым и оглядел кухню. — Слышьте, — бросил он. — Давайте все ёбнем уже нормально. Заебали пиво своё сосать. Тишина. Все проигнорировали. — Ало, пидоры! — громче выдал Рыжий, — Кто водку будет? Чёрный мгновенно оторвался от девчонок. — Вы, блядь, когда её открыть успели? — возмутился он. — Пиздеть меньше надо, — вставил Кабан. — Подходите тогда. Чёрный поднялся, подтягиваясь ближе к столу. Борода — следом. Косяк, разумеется, тоже согласился — он вообще никогда не отказывался, даже когда уже не мог стоять. — Батон? — Рыжий глянул на Лёшу. Тот качнул головой, приподнимая бутылку с пивом. — Не, я пас. Чёрный, уже у стола, повернулся: — Чё это вдруг? — брови поползли вверх. — На антибиотиках, ебать? — Нет, — усмехнулся Лёша. — Завтра с утра тренировка. Не хочу убиваться в хлам. — Пиздец, — протянул Чёрный, обращаясь к девкам. — Дожили. — Стареем, — философски добавил Борода. Девки, улыбнувшись, поджали губы, мол: по фактам. Лёша лишь развёл руками, вновь отпил пиво и остался на своём блядском ящике. Кабан тем временем разлил. Прозрачная смерть выровнялась в рюмках, выстроившись кривым рядом среди лужиц, крошек чипсов и пепла. — Разбирайте, — коротко заключил тот. Руки зашевелились, и через десять секунд все уже стояли с ядом, готовым к прыжку в рот. Артём приподнял запястье, но Рыжий перехватил инициативу. — Ну что, Тёмыч… — торжественно завёл он. — Поздравляю, короче. Ты стал старым. И многозначительно замолчал. Кабан негромко хмыкнул. — Ещё на один год ближе к циррозу, — добавил Вован. — И к ипотеке, — вставил Борода. — Да идите вы нахуй, — беззлобно огрызнулся Артём, закатывая глаза. Рыжий фыркнул, но продолжил уже серьёзнее: — Ладно, если по-нормальному… Хули тут сказать: чтоб всё у тебя было, и нихуя за это не было, — подытожил он. — Ну и чтоб мы через десять лет всё так же собирались. На личной яхте желательно. Кивнули, чокнулись — стекло глухо стукнулось о пластик. Водка спиртозно обожгла горло, разливаясь колкими иглами по пищеводу. Артём скривился, поставил рюмку и выдохнул. Краем глаза заметил, что Лёша снова на него смотрит. И снова отворачивается. В груди стало жарче — то ли от водки, то ли от жажды воткнуть тому в шею арматуру, чтобы даже в теории не мог уткнуться в эту дебилку. Сука. — Ну… — сам решил за него язык, обращаясь к Кабану, — между первой и второй… — У нас это уже десятая, — хмыкнул тот. — Но хозяин — барин. Он снова разлил — себе, Рыжему, Артёму, Вовану, Косяку. Борода с Чёрным уже ретировались на диванчик, благоразумно выставив приоритеты. — За что пьём? — поинтересовался Вован, перехватывая трубку кальяна у Рыжего. — За то, чтобы завтра не сдохнуть, — мрачно ответил Артём и опрокинул рюмку, не дожидаясь остальных. В этот раз пошло тяжелее. Пришлось задержать дыхание, чтоб не выплюнуть прям через нос. Водка оцарапала нёбо, и провалилась дальше, оставляя острый шлейф. — Блядь, справедливо, — выдал Рыжий и решительно опрокинул следом. Остальные усмехнулись, выпили тоже. Косяк икнул, занюхал рукавом и уставился в одну точку — опасный признак. Пили дальше. И больше. Вторая бутылка водки успела открыться и опустеть наполовину. Нормальный виски и «косяковский» пока стояли в резерве — но ненадолго. В какой-то момент в кухне нарисовались «Саня и компания». Подошли, пожали руку имениннику, вновь пожелали «удачи во всём» — и предложили рвануть с ними в «Бригу». Артём мельком подумал, что Чёрный с Бородой наверняка смоются за новыми приключениями — но те, нихуя себе, отказались. — Может, позже подтянемся, — бросил Чёрный, не отрываясь от «своей» девки. «Друганы Сани» пожали плечами, опрокинули по рюмке на ход ноги — и свалили. Минут через сорок Косяк допился до решающей кондиции. Жертвенным агнцем вызвался Вован — подпёр задницей подоконник, закурил и с серьёзным лицом уставился в пространство, делая вид, что слушает очередную демку и жалобы на прогнивший мир, спасая остальных. Лера, как обычно, закинула ноги Рыжему на колени, опершись спиной о гарнитур. Тот машинально водил ладонью по её икрам, обсуждая с Кабаном предстоящую зимнюю сессию. — А когда у нас эта пизда неадекватная, до НГ или после? — спрашивал Кабан. — Да хуй знает, надеюсь, никогда, — отвечал Рыжий. Лера сочувственно вставляла раз в пару минут: «Да, пиздец». Артём делал то же самое — и пил. Настя несколько раз успела сходить в туалет. Каждый раз Лёша оставался один. Сидел на своём пластиковом троне, бесцельно тупил в телефон, цедил пиво и, кажется, ждал. Та возвращалась — и всё начиналось по новой. Она снова лезла к нему, щебетала, смеялась, дотрагивалась до колена. Он снова кивал, шутил и улыбался. Артём смотрел на это. И пил. Вечер достиг точки, когда все разбиваются на кучки: Чёрный с Бородой и девицы уже перекочевали в зал, Настя с Лёшей — на диванчик, едва не прижимаясь друг к другу. А Артёму… Артёму досталась только куча говна в голове. Он краем уха слушал Рыжего, злобно курил подыхающий кальян, глушил потеплевшую водку... И следил, как Лёша — его «друг», мать его, любитель хуёв, между прочим — воркует со школьной недошалавой. В нескольких метрах. В его день рождения. Восемнадцатилетие, блядь. Ему вроде как полагается запомнить этот вечер на всю жизнь. И, судя по всему — он запомнит. Вот только не так, как планировал. Если до пятнадцатой рюмки это раздражало. Теперь, блядь — убивало. Невероятно. До зубного скрежета и желания втиснуться между ними, растолкав к подлокотникам. Но главное — бесило, что он, ну… или алкоголь в голове… уже не мог отличить реальное от нереального. Лёша делал это, потому что они «договорились»? Чтобы не вызывать подозрений у других? Или ему и правда… нравилось? Может, Настя — именно то, что нужно? Нормальная девчонка и нормальная жизнь, без всей этой хуйни с парнями, которые сначала шлют нахуй, а потом говорят «приходи на др, я хочу». Ну а почему нет? Лёша был заднеприводным — ну и что? Может, перестал. Бывает же. Артём вот был нормальным — а потом, блядь, похоже, перестал. Сука. Он снова потянулся за водкой, налил пол рюмки. Посмотрел на бутылку. Соображалка сбоила, давно потеряв счёт выпитому. Но рука не дрожала — значит, можно было добавить. Вован с подоконника незаметно, под пиздёшь Косяка, хлопнул его по плечу, мол: «Мне тоже налей». Артём кивнул, наполнил ещё рюмку, и тут краем глаза заметил: Настя поднялась, потянулась, демонстрируя всем своё плоское пузо, и что-то пробормотала Лёше, неразличимое через гул остальных. Тот кивнул и отставил пиво на пол. Она схватила его за руку и потащила к выходу из кухни. Они вышли. — Тём, подай, — тихо бросил Вован, ткнув его в плечо ещё раз. — Угу, — нахмурившись, хмыкнул Артём. Отдал рюмку. Выпил свою залпом. Почувствовал, как водка проваливается внутрь, продолжая разъедать всё на своём пути. Минуты поползли. Артём поднял взгляд на облезлые настенные часы. Две. Три. Пять. Восемь. За это время можно выкурить сигареты три, блядь. При желании. Если других желаний — нет. В пятках начал набухать горячий, неуправляемый трамплин. — Пойду покурю, — бросил он Рыжему и Кабану. Те небрежно кивнули, не отрываясь от разговора. Он встал. Голову повело от вертолётов, а картинка на миг пошатнулась. Придержался за край стола — и вроде отпустило. В коридоре стало легче: прохладнее и можно при необходимости опереться о стену. Он опёрся, скользнув ладонью по обоям. Один раз всего. Просто так, для страховки. Гостиная встретила полутьмой — жёлтый свет пробивался лишь через дверной проём. Чёрный с Бородой сидели на диване, по бокам — всё те же безымянные мадам. Чёрный что-то втирал, жестикулируя, а Борода лыбился, как удав на кроликов. Взгляд сам собой упал на окна. Балкон. Там были они. Два силуэта за замызганным тюлем. Близко. Очень близко. «Близко» — это когда Настя висит на Лёше, обвив его шею руками. А он стоит, наклонив голову, и даже сквозь подранную штору видно — они нихуя не разговаривают. Она прижимается. Он не отстраняется. Руки где-то на её талии. Или ниже. Толком не разглядишь — но догадаться несложно. А «очень близко» — это, ебать его в рот, когда русый уёбок уже запихнул язык в глотку недошалаве! Силуэты расплывались, сливаясь в одно пятно. Но сомнений не было. Артём застыл в проходе. Внутри всё рухнуло в ледяную яму к желудку, а следом плеснуло кипятком в голову — смешиваясь с алкоголем в ядовитый, гремучий коктейль. В ушах зашумело, и сердце долбануло по рёбрам, отдаваясь красными кругами в глазах. — Тёмыч? — донеслось с дивана. Борода повернулся на него, прищурившись от света. — Ты чё умер там? Артём моргнул. Отмер. — Я... — хрипловато ответил он, — хотел спросить, вы пить будете? Борода ткнул носком в бутылку виски у кромки дивана: — Да мы с собой взяли. Сейчас, чуть позже подойдём. Читай: не подойдём. Артём кивнул. Глаза снова скользнули к балкону. Силуэты не разлеплялись. Наоборот — будто вплавились друг в друга. — Окей, — прохрипел он. Развернулся и пошёл обратно. В коридоре снова пришлось ловить стену. Ладонь скользила по обоям. Один раз. Два. Три. С горем пополам дополз до кухни. Сел за стол. Глаза пусто уткнулись в то, что оставалось от праздника: залитая столешница, недоеденная колбаса, лужицы с крошками, окурки в пустых бутылках, и водка — стоит. Ждёт. Потянулся было — и понял, что даже от вида подташнивает. Жжение под ложечкой, кислый ком в горле. Взгляд сместился на стакан с тёмной жидкостью. Кола, наверное. Артём взял его, отхлебнул. А это оказалась нихуя не кола. То есть кола — но с вискарём. И вискаря там дохуя. Крепкая смесь сдавила горло, но пошла легче водки. Он не остановился. Сделал глоток. Ещё один. И ещё. — Эй! — жалобное возмущение Леры врезалось в сознание, как пожарная сирена. — Это моя! Артём замер. Отстранил стакан от жадных губ. В глазах плыло, но он — с трудом — сфокусировался на перекошенном лице подруги. — Бля… — выдавил. — Сорян... Поставил напиток обратно на стол и отодвинул подальше, размазывая мелкую лужицу. Лера мигом подхватила своё добро, а Рыжий с Кабаном забуравили его взглядами, со встроенными алкотестерами. — Тёмыч, — наклонился ближе Рыжий. — Ты норм? Может, прилечь? — Не... — Артём мотнул головой, — Ещё рано пиздец. Я нормально. — Ага, блядь, — скептично заключил Кабан. Лера, отхлебнув свой виски-колу, вставила: — Ну сходи хоть умойся, как следует. Водичкой прохладной, полегчает. Ну или в душ вообще. У меня Катюха вечно, блядь, нажрётся, а потом десять минут — и как огурчик. Сама в ахуе каждый раз. Совет прозвучал на удивление здраво. Артём попытался собрать мысли — правда, получилась всё та же куча из говна и палок. — Угу, — согласился он, поднимаясь. — Пойду… умоюсь. И снова вывалился в приглушённую прохладу коридора. Стены плыли, пол качался, но ноги несли уверенно. Ванная и туалет в квартире Ростика были раздельными — две соседние двери в небольшом закутке ближе к прихожке. Артём толкнул одну из них. Повезло: ванная. Внутри было тесно, а пахло дешёвым ромашковым мылом и порошком. Голубоватый кафель на стенах, местами с чёрными точками, особенно в углах. Раковина с ржавыми подтёками под краном. Зеркало над ней — мутное и в разводах, будто в него специально лет пять брызгали зубной пастой. На стиральной машине водрузилась стопка полотенец, сложенных кое-как. И чугунное, желтоватое чудовище. Артём подошёл к раковине, опёрся о край обеими руками. Глянул в зеркало. И встретил едва знакомую рожу. Красноглазую, взлохмаченную и с пьяной, неадекватной пеленой в зрачках. И выражение — злое и потерянное к хуям одновременно. Таким он себя определённо не любил. — Пиздец… — выдохнул вслух. Включил воду. С первого поворота — ледяная. Он подставил ладони, плеснул в лицо. По щекам и векам, несколько раз. Стало мокро. И холодно. Но нихера не легче. Он закрутил вентиль и вытерся рукавом, оставляя на толстовке мокрые разводы. Сел на бортик. Ледяной чугун обжёг задницу даже через джинсы. Посидел, уткнувшись в плинтус, а потом медленно поднял голову — и перевёл взгляд на ванну. Та посмотрела в ответ. Пустая и холодная. И точно провозгласила: «А не пошли бы они все нахуй?» А... пошли бы! — рванулось из глубины. Лёша там с Настей. На балконе. С блядским, оплетающим языком у неё во рту. А Артём здесь — трезвеет у зеркала и смотрит на свою красную харю. Несправедливо. У него же — День рождения. И он... он, блядь, получит своих именинных сомов-лицедеев! В ноябре. Он наклонился и дёрнул рычаг смесителя. Вода хлынула. Артём сунул руку под струю и тут же отдёрнул — закололо льдом. Посидел, подумал. И подвинул рычаг чуть вправо — вода пошла теплее. Не прям кипяток. Мозг ещё понимал, что инсульт в восемнадцать — так себе подарок. Ванна начала наполняться, с противным горловым бурчанием — трубы в этой квартире, кажется, помнили ещё товарища Хрущёва лично. Артём поднялся и выпрямился. Снова глянул в зеркало. — С днём рождения, долбоёб, — объявил отражению. И стянул толстовку через голову. Бросил на стиралку, поверх полотенец. Футболку туда же. С джинсами пришлось повозиться: пальцы не слушались, молния заедала, видимо, решив присоединится к коллективному издевательству. Справился. Кинул в общую груду. Трусы легли последними. Он постоял голый, гипнотизируя булькающую поверхность. Холодный воздух облепил кожу, зябко пробегая мурашками по спине. В голове шумело, в груди жгло, а перед глазами — они. Два слипшихся силуэта на балконе. — Сука… — выдохнул он, сжимая веки на миг. Открыл. Перешагнул через бортик. И. Нахуй. Сел. Полутёплая вода сомкнулась вокруг тела, принимая и обволакивая мышцы. Артём поёжился, но, подпривыкнув, откинул голову на край. Бурление воды в ушах перекрывало музыку из гостиной, голоса и смех. Глаза уставились в потолок. Сколько он так просидел — минуту, пять или десять? — хрен знает. Телефон остался на кухне, часов не было. Время текло медленно, вместе с водопадом из проржавелого крана. Потолок был белый, с разводами от протечек в углу — соседи сверху залили, а закрасили кое-как. Жёлтое пятно расползлось по побелке, напоминая карту какой-то вымышленной страны. Страны Говна, наверное. Столица — Ванна. Население — один пьяный еблан. Артём изучал кривое пятно. И думал — нахуй это всё. День рождения — нахуй. Восемнадцать лет — нахуй. Русого уёбка — туда же. Пусть там хоть выебет эту Настю. Прямо сейчас, за стенкой. В туалете, например. На балконе. Да хоть на люстре, блядь — он же высокая шпала, залезет. Ей небось понравится. Она ж только этого и ждёт — чтоб кто-нибудь запихнул в неё свой хуй. Без разницы чей. Хоть Лёшин, хоть Чёрного, хоть Бороды. Она же из тех, кому главное — внимание. Чтоб смотрели и завидовали. И шептались за спиной: «Вон Настя какая, у неё парень — огонь. Хочу, чтобы он и меня выебал!». Артём на секунду задумался, скривившись: а пидарасы вообще умеют ебаться с бабами? Или у них там другая техника? Наверное, умеют. Что там уметь? Плюнул, сунул — и погнали. Русый уёбок-то наверняка. Эта падла вообще, походу, универсальная. И с мужиками, и с бабами, и с рыбами, наверное — если сильно приспичит. А особенно он умеет — портить нормальным людям жизнь. Артём раздражённо сменил позу, послав нахуй и желтое пятно. Вода колыхнулась, проскальзывая прохладным теплом по телу. Уставился в белую пустошь над головой. Ему-то что? Ему только лучше. Он же не... Он — не. Точка. Не пидарас. Ни разу. Даже мысли такой не было. Ну, почти не было. Ну ладно, может, пару раз было, но это не считается, это ведь просто... гормоны, вся хуйня. Вон у Чёрного вообще как-то на особенно фигуристую корягу встал — и ничего. Живёт же. И Артём не ревнует. Обидно просто — день рождения всё-таки, именинник в центре внимания, все дела. А тут сосутся придурки спермотоксикозные всякие по углам. Ну и хуй с ними. Если им можно съебаться ото всех — ему тоже можно. Он вообще что хочет, то и делает. Хочет — пьёт как конь. Хочет — в ванну лезет. Хочет — голый сидит и в потолок пялится. Он ж, блядь, именинник. Именинник — чей «дружеский друг» лижется с дебилкой на балконе. Класс. Вода потихоньку поднялась к опасной отметке. Он закрутил вентиль. Воцарилась тишина, наполненная лишь редкими, звонкими — Кап — с крана да приглушённым гулом музыки и разговоров. Снова уставился в потолок. Представил, как они там. Наверное, уже переместились в тепло. Настя стоит, прижавшись к стене, Лёша мнёт её задницу, а сам думает... О чём он думает? О том, как бы в сторону кухни даже случайно не посмотреть — а то мало ли? О том, что Артём там сидит и бульки в кальяне считает? Или вообще не думает. Гандоны судорожно ищет, или ещё чего. А что — удобно. Пришёл на день рождения к «другу», потусовался, деньги вручил, язык в рот бабе зусунул — и красота. Никаких «дружеских договоров», никаких «я не хочу накосячить». Живёт и кайфует малый. А Артём — кайфует в ванне. .......пиздец. Наверное, это и есть знаменитое «дно», о котором любят говорить в фильмах и книгах. Только в кино всё красиво: герой напивается, страдает под дождём, а потом утром просыпается — и хоба-на! — новая жизнь. С новыми силами, причёской и девушкой, которая ждала его все эти годы. А у него всё вот так получается. Чуть тёплая вода. Холодный кафель. Запах ромашкового мыла. И чувство, что ты полное говно. Не герой драмы для пятнадцатилетних девочек, а просто долбоёб, который не знает, чего хочет, и прячется здесь — чтоб не видеть, как другие получают то, что ему не хочется. И лежит. На дне. Пиздец. Он тяжело выдохнул. И медленно съехал ниже, погрузившись на несколько секунд в толщу с головой. Закрыл глаза. В ушах зашумело, а под веками поплыли размазанные пятна. И тут… Со дна постучали. Артём резко вынырнул, проморгавшись. Вода плеснула через край — мелкая лужица растеклась по кафелю. Негромкий стук повторился. — Занято, нахуй, — ответил он с кривой усмешкой, стараясь, чтоб голос звучал трезвее. — Всё нормально. Тишина. Секунда. Две. Ручка дёрнулась. Артём даже не успел осознать, что не закрыл дверь — придурок — как створка уже приоткрылась. А в проёме показалась… — ну как же, блядь, иначе — русая башка. Лёша опустил непонимающий взгляд. На Артёма. На набранную ванну. Глаза расширились, а брови поползли вверх. Рот приоткрылся — и закрылся. Одним словом — картина Репина «Приплыли». Несколько мгновений они просто пялились друг на друга. Пока с кухни не донёсся ор Рыжего: — Ну чё там? Живой? Лёша моргнул. Дважды. Видимо, до него начало доходить, что он вообще видит. — Да… — ответил тот громче, похоже, собравшись. — Нормально всё. Умывается. Артём, сам не зная зачем, кивнул. Типа: «да, всё пучком, ничего необычного». Но Лёша... добавил, повысив голос: — Говорит: «хуево немного». Сейчас… оклемается и подойдём тогда. — Окей, — отозвалось с кухни. Артём сдвинул брови. Подойдём? Куда подойдём? Мы? Но додумать не успел. Лёша шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Стало тише. Он вновь опустил взгляд на воду, слегка наклонился и погрузил кончики пальцев — проверил температуру. И только тогда Артём запоздало понял… что сидит с членом навыкат. Он даже ноги не подогнул для приличия. Всё как на ладони. В прямом смысле. Заебись. — Калугин, — тихо проговорил Лёша, поднимая голову. — Ты совсем ебанулся? Вылезай оттуда нахуй. Артём посмотрел на него снизу вверх сквозь мутную пелену. Лёша стоял, вперившись в него голубыми радужками, полными нескрываемого ахуя. Светлая прядь небрежно упала на лоб, бровь изумлённо приподнялась. Красивый, сука. Даже сейчас. Он мысленно оглядел самого себя… И в голове медленно перекатилась водка, смешиваясь с обидой, злостью и бухой принципиальностью. — Нет, — невозмутимо ответил он. Лёша опешил, наклонив голову. — В смысле, блядь — «нет»? — острым полушёпотом процедил он. — Там вообще-то люди сидят. На твоём, на минуточку, дне рождения. И думают, что ты тут отъехал нахуй. Артём фыркнул. — Ну и пусть сидят. Я им что, блядь, мешаю? Лёша глубоко вздохнул и провёл рукой по лбу, сбивая злосчастную прядку. — Артём, — произнёс он мягче и твёрже одновременно. — Вылезай. Я серьёзно. Тут холодно, ты пьяный, и это тупо. Артём упрямо отвернулся, уставившись в стену. — Я тебе то же самое на речке среди ночи говорил, — бросил он, пожав плечами. — Но ты ж меня туда затащил. Лёша слабо усмехнулся. — Ладно, засчитано, — медленно кивнул он, но затем качнул головой. — Но это ванна, а не речка. Есть небольшая разница. У Артёма свело челюсть. Разница... Ну да — есть разница. Примерно как между «я не хочу накосячить» — и сосаться на балконе с первой попавшейся идиоткой. Как между «мы дружеские друзья» — и вот этим вот… всем. — Ну и похуй, — обронил он, дёрнув плечом, а затем голос обострился: — И вообще… какого хера ты припёрся? Вон, если Рыжему так надо, пусть сам и бежит меня "откачивать". Лёша молча уставился на него, уже без усмешки. — Я «припёрся», — ответил твёрже спустя пару секунд, — потому что захотел. А сейчас — я хочу, чтобы ты встал, вытерся и перестал бухой отмораживать задницу в холодной ванне. Артём криво усмехнулся. — Она не холодная, — хмыкнул он. — Ну и… поздравляю, я тоже много чего хочу. Мир жесток. Лёша тяжело вздохнул, открыл рот… — Артём… — начал было снова. Но договорить не довелось. Артём перевёл взгляд обратно на Лёшу, похоронив стыд и совесть окончательно. Окинул его сверху донизу — от растрёпанных волос до промокающих на влажном кафеле носков — и выдал: — И вообще, хули ты стоишь… Раздевайся. Тот осекся и завис. — Чего? — Ну как, — Артём откинулся на край ванны. — «У меня день рождения, а ты без подарка. Так что отрабатывай за приглашение. Тут без вариантов». Твои слова, кажется. Лёша сдвинул брови. Секунду смотрел на Артёма, потом на воду — и снова на Артёма. Судя по выражению лица… осознание всё же достигло мозга. — Нет, Калугин, — наконец проговорил он. — И вообще-то — я с подарком. — Деньги — это не подарок, — отмахнулся Артём. — Так говорит моя мать. А с матерью спорить нельзя, она у меня женщина принципиальная. Лёша коротко фыркнул. Стоял. Уставился в голубоватую плитку. Надолго. А затем вновь наклонил голову к Артёму. — Хорошо. Только... давай вместе подумаем, — проговорил он нарочито медленно, как последнему дебилу. — Ты реально хочешь… заставить меня раздеться, втиснуться с тобой в холодную ванну и... сидеть в ней. Пока на кухне… все твои друзья жрут водку. Я ничего не упустил? Артём прищурился. Алкоголь в ушах плескался в такт словам, но суть он уловил. Хороший ход. Красивый. Но как бы не так. — Да, именно, — пожал он плечами. — Именно так. — Угу, — кивнул Лёша, сузив глаза. — И ты это делаешь, потому что… — Потому что у меня день рождения. — Угу, — снова хмыкнул тот. Лёша провёл языком по внутренней стороне щеки. Уголки губ дёрнулись — то ли от сдерживаемого смешка, то ли от окончательного охуевоза. Скорее второе. Но через мгновение лицо вдруг собралось, став жёстче. — Нет, Артём, — отрезал тот. — Это тупо. Ты этого не хочешь. А я потом — буду крайним. Он уже развернулся к двери, сделав шаг, и Артём не удержался: — А с Настей сосаться — не тупо? Лёша остановился. Медленно повернулся обратно. — Чего? — Того, — сухо бросил Артём. Повисла тишина. Секунд на десять. Из кухни послышался хриплый ржач Кабана, перекрыв эхо недо-рэпа из гостиной. — Ты из-за этого... — Лёша запнулся, видимо, переваривая. — Ты, блядь, из-за того, что я с Настей целовался, в ванну полез?! — Нет, — тут же отмахнулся Артём. — Может... я просто не люблю, когда люди врут. Она вот, например, в курсе, что ей ничего не светит? Или ей... светит? Лёша вновь замолчал. С крана сорвалась собравшаяся, тяжёлая капля. Кап. — Не знаю, — выдохнул тот наконец. — В плане... блядь… Он провёл рукой по лбу и нахмурился: — И с чего это вообще тебя волнует? — А что, нельзя? — само выплюнулось из горла. — Можно, — Лёша сделал полшага обратно. — Только я не понимаю, при чём здесь ты. Он слегка наклонился, пытаясь перехватить взгляд Артёма. — И если ты не в курсе, — добавил уже жёстче, приподняв бровь, — шарахаться от симпатичных девиц, которые лезут к тебе сосаться, не самая умная идея в моём случае. Ну, если я не хочу переезжать «по приколу» во второй раз. Не думаешь? Артём не отвечал. Лёша ждал. Секунд пять так и стоял, глядя на него в упор. Не дождался. И, похоже, терпение лопнуло — он протянул руку, тихо дёрнул защёлку. Закрыл дверь. Развернулся обратно. — Хорошо, — отрезал глухо. — Хочешь день рождения? Ладно. И начал раздеваться. Стянул толстовку через голову и бросил на стиралку, поверх Артёмовой кучи. Артём не поворачивался — но не мог заставить боковое зрение отключиться. Да и не сильно пытался, если честно. Лёша расстегнул джинсы, стянув их вместе с носками. Шрамы никуда не делись. Остался в боксерах. Уже решительно задрал ногу, собираясь перешагнуть через бортик… — Ты хочешь потом расхаживать в мокрых трусах? — вырвалось у Артёма. Лёша завис с поднятой над кафелем ступнёй. Прикрыл веки на секунду. Повёл челюстью — и опустил ногу обратно. Без слов сунул пальцы под резинку и стянул бельё вниз. Бросил на пол. — Доволен? — спросил, дёрнув бровью. Артём пожал плечом, упрямо глядя в район Лёшиного колена. — Да мне похуй, просто спросил. Тот одарил его красноречивым взглядом — и снова шагнул ближе. А дальше… …дальше начался пиздец. Ванна была самая обычная. Не джакузи, не бассейн — стандартное корыто под одного среднестатистического человека. Два относительно высоких парня в неё влезали… теоретически. И в пьяном, воспалённом мозге. На практике — пришлось извращаться. Лёша перешагнул бортик, придерживаясь за стену, неловко скользнул стопой по эмали и попытался устроиться напротив. Вода вытекла через край — новая лужица растеклась по кафелю. — Блядство… — выдохнул тот громче прежнего, пытаясь пристроить икры так, чтобы не упереться ими прямо в Артёма. — Калугин, я тебя ненавижу. — Не ори, блядь, — полушёпотом огрызнулся Артём. — Я тебя тоже. Лёша наконец кое-как угнездился — напротив, вытянув ноги вдоль бортов и согнув колени. Свои Артём тоже поджал, но они всё равно соприкасались — голени и ступни в районе лодыжек. Уровень воды не утешал: любое резкое движение грозило потопом. Артём, наконец, поднял взгляд прямо. На светлые волосы и голубые глаза, изучающие его в ответ. Шрамы теперь скрылись, но всё равно угадывались в мутной толще. Как и всё остальное. — Ну... и? — спросил Лёша, приподняв бровь. — Что дальше, именинник? Артём не знал. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре. А все едкие слова, которыми он только что щедро разбрасывался, казалось, благополучно покинули тонущий корабль вслед за мозгами. Оставив только ощущения. Он больше не чувствовал прохлады воды. Внутри всё горело — от алкоголя, конечно. Но не только. От самого факта, что Лёша сидит напротив него. Совершенно. Мать его. Голый. И это не сон. Не задавленная фантазия в три часа ночи. Это реальность. Затуманенная и нелепая. Пиздец — блядь, как же он завтра пожалеет об этом — невозможная реальность. С кухни всё ещё доносились голоса. Смех и обрывки фраз. Не похоже было, что прошло достаточно времени, чтобы кто-нибудь стал выламывать дверь. Именинник напился, уснул в душе или блюёт под краном — бывает. Всем есть чем заняться. Разве что Настя… быть может, сидит и скучает. Ждёт, наверное. В иной ситуации он мог бы даже пожалеть её. Но не сейчас. Взгляд сам пополз вниз. По груди Лёши — гладкой и твёрдой, с выступающими ключицами. По выделяющимся на светлой коже соскам. По плоскому животу, с напряжёнными тенями мышц, уходящими ниже. Вода была мутноватой, но не настолько, чтобы не видеть. Артём видел. Член Лёши лежал на бедре — почти расслабленный. Тёмно-розовая головка чуть выглядывала из-за крайней плоти, вены тонкими нитями вились по стволу. На лобке его обрамляли светлые — но темнее, чем на голове, с каштановым отливом — волоски. Он покачивался от лёгкого движения воды и выглядел до невозможности... обычным. Явно немаленький — даже в покое видно, что побольше его. Но… как у всех. Просто член. Но почему-то смотреть на него было невыносимо — и невозможно оторваться. Артём смотрел. Секунду. Две. Три. Пять. Семь. Десять. И тот начал меняться. Набухать сильнее и твердеть. Кровь приливала, ствол утолщался, а головка наливалась, открывая всё больше. Лёша не двигался. — У тебя хуй стоит, — выдал Артём совершенно отупевшим тоном. — Я знаю, — ровно ответил тот. Артём поднял глаза. Встретился с голубыми омутами напротив. В них не плескалось ни грамма насмешки. — Это потому что... ты гей, — проговорил он ещё тупее. Лёша приподнял брови. Уголки губ дёрнулись. — Спасибо, мисс Марпл. Я бы сам не догадался. Артём снова опустил взгляд. Теперь член Лёши стоял полностью, не оставляя пространства для иллюзии. Твёрдый и прямой, чуть изогнутый вверх. Головка — тёмно-розовая и набухшая. Вдоль ствола отчётливее проступили вены. Поддерживаемый толщей воды, он поднимался до живота, ложась на светлую кожу неумолимым контрастом, от которого у Артёма мгновенно пересохло во рту. Он сглотнул. В висках зациркулировала кровь, ниже — тоже. Но он упрямо гнал эту мысль. — А я вот... не гей, — бросил тише, качнув головой. — Я знаю, — слабо выдохнул Лёша. На несколько секунд повисла звонкая тишина. Но затем мгновение раскололось. — Ну вот и поговорили, — заключил тот, явно заставляя себя очнуться. — Отлично посидели, шикарный день рождения. А теперь давай вылезать. Он упёрся руками в бортик и попытался привстать — но в этой тесноте и переплетении ног сделать это было почти невозможно. Вода всколыхнулась, едва не залив всё вокруг. Лодыжки цеплялись, затрудняя движения. — Блядь… — процедил тот сквозь зубы. И в этот момент Артём наклонился ближе. Сам не понимая зачем. Пальцы коснулись внутренней стороны Лёшиного бедра. Кожа оказалась горячей — обжигающе горячей на фоне остывающей воды. Гладкой и скользкой от влаги, как шёлк. Артём повёл рукой медленно — очень — невольно смакуя на ощупь каждый сантиметр. И проверяя, можно ли. Кончики пальцев чертили дорожку от колена к паху. Мышцы напряглись под подушечками. Собственная рука дрожала. Лёша сдавленно выдохнул. — Артём… — хрипло проговорил он, — Не надо. Артём поднял глаза на голубые омуты — и увидел в них… настороженность. Но голодную. Жадную, на остром изломе. И желание — столь сильное, что оно, кажется, заполняло собой всю ванну, вытесняя их самих. — Почему? — глухо спросил он. — Ты же хочешь. Лёша, не ответив, напряжённо прикрыл веки. Ресницы невесомо дрогнули. Рука продолжала движение сама, без контроля мозга. Пальцы скользнули выше, огибая напряжённые мышцы и касаясь границы, где бедро переходит в паховую складку. Кожа там была нежнее, а под ней слабо запульсировала бедренная артерия. Лёша задышал тяжелее. Ещё сантиметр. Ещё. Под пальцами стало горячее. Артём почти касался — ещё чуть-чуть, и он дотронется. И в этот момент его запястье перехватили. Стальной хваткой. — Артём, — жёстче выдохнул Лёша. — Я сказал — не надо. Правда. Веки распахнулись и омуты впились в Артёма. Непривычно яростно и отрезвляюще. Но поздно. Он уже катился вниз по наклонной — не замечая обрыва. Вторая рука сама взметнулась вперёд. И легла. Пальцы сомкнулись вокруг. Горячо. Твёрдо. Пульсирует и бьётся, как второе сердце. На головке — влажно и скользко. Не от воды. От него. Артём сжал ладонь, пробуя на вес и ощупь, чувствуя, как ствол умещается в кулаке, какой он плотный и живой. Как дёргается от прикосновения. Как Лёша под ним замирает. Одно движение вниз. Крайняя плоть натянулась, открывая головку сильнее… И Лёша внезапно разжал свои пальцы на его запястье. Рванул вторую руку прочь — и сразу, одним резким движением, вскочил на ноги. Вода взметнулась фонтаном и хлестнула, заливая борты. Он стоял над ним, мокрый и злой, с набухшим членом и бешено вздымающейся грудью. Артём запоздало поднялся следом. Ноги скользили по покатому дну, и он едва не упал, вцепившись в край. Толща хлюпала и стекала по ногам. Лёша уже развернулся, с явным намереньем переступить бортик, закончив это безумие. Но Артём, наконец, выпрямился, схватил его за плечо — почти толкнул и отдёрнул обратно. Тот повернулся. Они замерли напротив друг друга. Вдвоём. Голые. Мокрые. Близко. Очень. Артём был ниже — сантиметров десять с копейками разницы, но сейчас это чувствовалось острее, чем когда-либо. Потому что член Лёши — всё ещё твёрдый, налившийся до предела — упёрся ему. Прямо. В живот. Лёша сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз. Выдохнул сквозь зубы. А затем одним толчком в грудь припечатал Артёма к стене. Холодный кафель впился в спину, обжигая контрастом с телом рядом. Лёша нависал сверху, пока одна из его рук давила поперёк грудной клетки, прижимая к плитке. — Ты, блядь, понимаешь, что... — жёстким полушёпотом начал он. И осёкся. А Артём смотрел на него снизу вверх и, кажется, вообще не понимал ничего. Кроме одного — ему пиздец. Лёша не отпускал. Смотрел прямо в глаза и, казалось, боролся с собственным телом. Грудь вздымалась, член вздрогнул вновь, и его — Артёма— предательски налившийся кровью, поднимаясь, задел чужое бедро. Они стояли так, наверное, вечность. Пока вторая рука Лёши медленно не приблизилась вслед за первой. Но иначе. Артём проводил её взглядом, но не мог пошевелиться. Влажная ладонь скользнула по его животу, вызывая покалывающие искры мурашек. Мучительно неторопливо. Ниже, через пресс и выступающие тазовые косточки, к лобку. Пальцы коснулись мокрых слипшихся завитков. Ещё ниже. И обхватили возбуждённую плоть. Воздух из лёгких Артёма вышибло одним толчком. Голова мотнулась назад и стукнулась о кафель. — Сука... — выдохнул он, не сдержавшись. И в ту же секунду рука Лёши — та, что держала грудь — зажала ему рот. Пальцы впились в щёки, прижимая к зубам. Артём рефлекторно дёрнулся, но Лёша только сильнее вдавил его в стену собственным весом. Голубые, потемневшие на столь близком расстоянии от отсутствия света, омуты безмолвно передали сигнал: заткнись. Нахуй. И Артём заткнулся. А Лёша начал двигать рукой. Медленно. Сначала просто сжал, словно примеряясь к длине и обхвату. Пальцы сомкнулись вокруг ствола — горячего и пульсирующего не хуже Лёшиного. Артём почувствовал давление ладони и невольно вздрогнул. Та пошла вниз, смакуя движение. Кожа натянулась, крайняя плоть скользнула, открывая головку — самую чувствительную точку. Лёша провёл большим пальцем по уздечке — и у Артёма подкосились ноги. Он глухо застонал в ладонь, честно пытаясь подавить звук. Не получалось. Лёша сжал сильнее. Обе руки. Повёл по члену вверх — уже плотнее и увереннее. Вверх. Вниз. Верх. Вниз. Периодически переходя на влажную головку. Сильнее. Быстрее. Ритм нарастал, дыхание сбивалось, сердце колотилось о рёбра— а Артём забыл, где он, кто он и почему вообще решил, что он не гей. Яйца поджались, отзываясь тянущей болью. Внизу живота всё закипало, скручиваясь в клубок, а клетки горели, реагируя на близость. Лёша двигал рукой жёстко, не позволяя опомнится ни на секунду. А потом вдруг... остановился. Слегка отстранился, опустив голову на свою ладонь. Прикусил губу до белизны, прикрывая веки. Секунда — и рука, обхватывающая пульсирующую плоть, исчезла. Но ненадолго: скользнула к собственному члену, оплела и, провела вниз, словно подготавливаясь. И Лёша придвинулся ещё ближе — наклоняясь, чтобы поравняться. Животы соприкоснулись, и тела прижались плотнее. И он обхватил оба члена вместе. Артём задохнулся. Зубы впились в прижатые к ним изнутри губы, сдерживая стон. Тело дрожало, колени подкашивались. Казалось, что даже алкоголь выкипел из крови — потому что он чувствовал всё. Как Лёшин член, влажный от воды и смазки, трётся о его собственный. Кожа о кожу. Головка о головку. Как вены перекатываются под общим давлением ладони. Чужое, сдавленное и рваное, дыхание на скулах. Пот, выступивший на прессе. Твердые, напряжённые мышцы, вдавленные в его стиснутые органы. Лёша двинул рукой сильнее. Два ствола заскользили друг о друга, смачивались предэякулятом. Артём загорелся, от макушки до пят. В голове — белый шум. В груди — пожар. В паху — ад, что хотелось продлить навсегда. Лёша сжал крепче. Ускорился. Темп стал ещё жёстче и отчаяние. Крайняя плоть обоих раздвигалась и снова сходилась. И снова. И снова. И снова. Артём уже себя не контролировал. Он беззвучно стонал в ладонь, зажимавшую рот, и смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, как Лёша закусывает губу, глаза становятся совсем тёмными, а на лбу выступают капли пота. Потом, не выдерживая, жмурился до искр под веками. И вдруг, сквозь оглушающий набат в висках, он услышал шаги. Снаружи. Кто-то шёл по коридору. Артём дёрнулся, внутри всё в одно резкое мгновение оборвалось. Он попытался отстраниться — но Лёша только сильнее прижал его к стене и жёстче сжал пальцы на лице, не давая издать ни звука. Хлопнула соседняя дверь — туалет. И Лёша, не останавливаясь, двинул рукой ещё быстрее. Ещё жёстче. Ещё. И ещё. Сжал до болезненного предела. Казалось, оба члена расплющились в кулаке, буквально вдавливаясь друг в друга с отчаянной, бешеной скоростью. По бёдрам прошла волна. Тугие, судорожные спазмы сжали сосуды. Дыхание остановилось. И Артём кончил. Волна взорвалась в паху, разливаясь горячим эхом по всему телу. Сперма выплеснулась — густая и тёплая — залив Лёшину руку, их животы и члены, что продолжали двигаться в этом месиве. Лёша не останавливался. Он продолжал дрочить — в сперме Артёма, как в смазке, используя её, чтобы скользить быстрее, острее и невыносимее. Член Артёма — перенапряжённый и гиперчувствительный — казалось, вот-вот вспыхнет от перевозбуждения в прямом смысле. Он беззвучно взвыл в ладонь, выгнувшись всем телом. И тогда Лёша кончил следом. Он уткнулся лицом Артёму в плечо — чтобы заглушить собственный стон. Тело дёрнулось. Рука сжалась до хруста, выдавливая последние капли. Горячая сперма смешалась с той, что уже была, и потекла по пальцам и бёдрам вниз, в воду. Они стояли. Тяжело дышали. Не двигались. Рука Лёши на лице Артёма расслабилась, мелко подрагивая — но не убралась. Щеколда в двери туалета лязгнула. Тишина. Шаги. Секунда. Вторая. Стук в дверь ванной. — Эй, вы там живые вообще? — раздался голос Рыжего. Знатно пьяный, но встревоженный. — Батон, он там живой? Лёша мгновенно отлепился от плеча Артёма. — Да, — ответил он громко и ровно. — Живой, только в полукоматозе. Его стошнило немного, сейчас под душ залезет и оклемается. В интонации не было и намека на то, что происходит. Артём смотрел на него — и сам не верил, что стоит голый. Весь в сперме. И в холодной воде по колено. — Помощь нужна? — спросил Рыжий из-за двери. Лёша повернулся к Артёму, убрав руку с его губ, и дёрнул подбородком с явным немым посылом. Артём сглотнул. Горло пересохло, но он заставил язык работать: — Не, — выдавил хрипло. — Всё нормально, Рыжий. Перебрал, бля, бывает. Пять минут — и будет заебись. — Ну окей, — донеслось из коридора. — Тогда давайте там поживее. Лера предлагает сыгрануть во что-нибудь. Шаги удалились в сторону кухни. Тишина. Они остались вдвоём. Лёша сдавленно выдохнул. Провёл рукой по лицу, размазывая остатки влаги — то ли воды, то ли пота — и отстранился. Артём так и стоял, вжавшись спиной в кафель, не в силах пошевелиться. Внутри растекалась пустота. Снаружи — липкая жижа на дрожащих ногах. Лёша молча подхватил душевую лейку. Дёрнул вентиль — вода зашипела, брызнув по коленям ледяными каплями. Морщинка пробежала по лицу, и тот подкрутил. Проверил пальцами — видимо, стало теплее. Ещё немного — нормально. Поднял лейку над плечами. Вода стекала по спине и ключицам, огибая грудную клетку. По белёсым, рваным линиям на левом боку, ягодицам и ногам, смывая всё, что было. Лёша мылся быстро, не церемонясь. Провёл руками по животу и ниже, обмывая обмякающий член. Выключил воду. Повисла тишина, нарушаемая лишь неровными каплями с душа. Он повернулся к Артёму. Замялся на мгновение, похоже, пытаясь понять, намерен ли тот мыться сам. Но без долгих раздумий снова включил воду, настроил ещё теплее и вновь шагнул почти вплотную. Артём даже не отшатнулся. Замер, как статуя, наблюдая, как Лёша поднимает лейку и направляет ему на грудь. Тёплые струи побежали по коже, смывая липкие следы. Лёшина ладонь мягко коснулась тела, помогая потоку найти дорогу. Пальцы скользнули по рёбрам и животу. Ниже — с осторожной уверенностью обмыли ствол, головку, яйца и бёдра. Артём, не выдержав, на миг зажмурился от ощущений. Лёша убрал руку. Выключил воду. Поставил лейку на место. Перешагнул через бортик, и мокрые ступни со шлепком опустились на кафель. Он потянулся к стиральной машине, подхватил полотенце и по-спортивному быстро вытерся. Артём стоял. Не двигался. Лёша поднял глаза. — Нам надо одеться, Золушка, — мягко произнёс он, без насмешки. — И выйти отсюда. Артём уставился на его губы — с прикушенным, вдавленным следом от зубов. Отмер. И кивнул. Перешагнул через бортик на подкашивающихся ногах. Пятки коснулись холодной плитки — Лёша молча протянул полотенце. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Артём невольно отдёрнул руку, прижимая махровую ткань к лицу. Запах порошка и ромашки мгновенно заполнил нос. Казалось, он вытерся наспех, толком не чувствуя тела. Но Лёша тем временем уже натянул трусы, подхватив их с мокрого пола. Джинсы, толстовка — справился быстрее, чем Артём успел закончить. Он отбросил полотенце и последовал примеру. Трусы — надел, слава богу, не наизнанку. Джинсы противно прилипали к коленям и пришлось изгалиться, чтобы их расправить. Футболка и худи, пропитанные куревом, облепили плечи. Он одёрнул ткань и взглянул на Лёшу. Тот стоял, прислонившись бёдрами к стиралке, и смотрел. Глаза — теперь вновь голубые, под жёлтым светом лампочки — скользили по лицу. Казалось, Лёша собирается с мыслями, чтобы что-то сказать. Он разомкнул губы. — Нормально? — лишь мягко выдохнул в итоге. — Идём? Артём завис. Нормально. Нормально..... Он попытался вспомнить значение этого слова. Что значит «нормально»? Это когда человек заходит в ванную, чтобы умыться — а выходит через полчаса с пустой головой и едва смытыми следами спермы на животе? Это когда «дружеский друг» по-быстрому дрочит тебе у стены, пока за дверью ходят друзья — настоящие? Это когда ты только что кончил от рук парня — и стоишь, остекленело пялишься на него и не знаешь, как теперь жить? «Нормально». Не вспомнил. Кивнул. Выдохнул, развернулся к двери, откинул защёлку и первым скользнул в коридор, заставляя ноги слушаться. Сзади послышался скрип прикрывающейся створки — Лёша вышел следом. В гостиной всё так же долбила рэп-образная муть. Чёрный с девками ржали на чем-то — кажется, Борода втирал про очередной ахуенный бизнес-план. Из кухни доносились голоса Рыжего и Кабана. Мир не рухнул. Вроде бы. Артём переступил порог в центр квартирной вселенной. Кальян больше не булькал. Вован на подоконнике пытался вталдычить Косяку, что никто его не ненавидит. Лера полулежала на диванчике в углу, поджав ноги, и листала телефон. Рядом, вжавшись в подлокотник, сидела Настя и скучающе курила. Кабан разливал виски с колой по пластиковым стаканчикам, а Рыжий обернулся на звук шагов. — О, — сказал он, оглядывая Артёма с ног до головы. — Воскрес, боец. Ты как? Пить ещё будешь или последняя остановочка? Артём притормозил у стола. Сзади скрипнул линолеум — Лёша зашёл следом и молча двинулся к своему пластиковому ящику. Настя тут же оживилась, подавшись в его сторону. Лёша рассеяно кивнул на её: «Ну что, нормально? Вы там хоть убрали?», сел, подхватив с пола недопитую бутылку пива. Глотнул. — Буду, — Артём вернул взгляд к Рыжему. — Проблевался, как новый теперь. Наливай. Рыжий хмыкнул, мол, «справедливо» — и дал отмашку рукой Кабану. Тот подвинул стакан к краю стола, плеснув колы в виски. Артём сел. Напротив, на блядском ящике — в пол уткнулся Лёша. — Слышь, Кабан, — вдруг сказал тот спустя секунд пять, поднимаясь на ноги. — На меня тоже налей. Кабан довольно приподнял брови. — О-о, — протянул Рыжий. — Вот это наш человек. А то сидел, как целка, с пивом своим. Лёша молча улыбнулся, занял табуретку Леры и принял стакан. — Ну, — провозгласил Рыжий. — За здоровье, товарищи. Выпили. Лера оторвалась от телефона и, выпрямившись на диване, обвела всех взглядом. — Короче, я тут порылась в скаченном. Давайте в «Я никогда». — Го, — решающе заключил Рыжий. Настя у Леры под боком скривилась, но в итоге промолчала. Вован согласился охотно, Косяк — со стонами и возмущениями. Рыжий окликнул Бороду с Черным, и те перебрались обратно в кухню с постными рожами. Видно — на игре настояли девки. Сегодня не перепадёт. Женская часть в полном составе потеснилась на диванчике. Чёрный плюхнулся на пуфик. Борода — угрюмо на ящик. Расстановка сменилась. Игра началась. Правила простые: читают утверждение, если это делал — пьёшь. По факту все пили ровно, когда хотели, но «правила» создавали иллюзию азарта. Артём тоже пил. Утверждения были тупые: «никогда не спал с двумя сразу», «никогда не прогуливал школу», «никогда не изменял в отношениях». Друзья ржали, спорили и вспоминали истории. Рыжий традиционно врал, что ничего такого не делал, и тут же сдавался под скептичные смешки — "да кому ты пиздишь?" — Леры. Артём смотрел в стакан. И пил. В игре, слава богу, не было карточки: «Я никогда не кончал от рук парня в чужой ванной на съёмной хате». Или: «Я никогда не хотел, чтобы это повторилось». Или: «Я никогда не врал себе так усиленно, что сам в это верил». Нормальный виски кончилось. Перешли на косяковскую бормотуху. Кто-то, наконец, перехватил управление колонкой. Рыжий клевал носом, угрожая уронить лоб прямо на стол — но продолжал играть под жалобные просьбы Леры. Кабан пинал его вбок в нужные моменты. Вскоре Косяк допился до стадии, когда начал читать рэп вслух, протестуя против нового плейлиста — и Вован увёл его на балкон. Артём пил. Он пил, пока не перестал чувствовать вкус, а стрелки на часах не поплыли, слившись в одну мутную линию. Краем глаза он замечал Лёшу: тот сидел, улыбался, поддерживал шутки и рассказы, ничем себя не выдавая. Настя давно отвалилась — уснула на диване в гостиной. А может, и нет. Может, с балкона сиганула. Артём не знал. Он налил ещё, размешав бормотуху с колой покрепче. Поднёс ко рту. Выпил почти залпом. И наконец — цель была достигнута. Мысли размякли, занавес опустился. Наступила кромешная темнота — где можно притвориться, что ничего не произошло. Как будто можно взять и отмотать время назад — до самого начала. Не совершать ошибку. Выбрать другое. И никогда-никогда — их не повторять.