Лето, как известно, считается за год

Хлорка. Столько лет глотаешь в три горла, а от вкуса всё равно блевать тянет. Едкий и химозный. Потом весь вечер кажется, будто бухал целую ночь, из-под крана с утра пьёшь и не можешь напиться — сушит пиздец. Но Лёша уже не морщился. Привык. Под водой всё становилось проще. Холодная только первые секунды, пока кожа помнит, что снаружи декабрь, а отопление в «Дельфине» — полное говно. Потом тело забывается, и остаются одни движения. Шум сверху расползается в неразборчивую кашу: свистки, плеск, чужой пиздёж, хлопки шлёпок по мокрому кафелю. Мир накрывается толстым, мутным стеклом — и наконец вежливо просит всех заткнуться. И ради этого он сюда, собственно, и ходил. Вдох. Гребок. Поворот головы — белая рябь света по дну, трещины на плитке уходят в темноту. Выдох в воду длинной цепочкой пузырей. Мышцы работали сами, на автомате. После стольких лет не думаешь, как плыть. Руки заходят под нужным углом, ноги держат темп, дыхание подстраивается. Тело вытягивается в линию, и на пару часов ты не человек. Ритм. Прохлада. Скольжение. Никаких мыслей. Лучше водки. Дешевле. И голова на утро не болит. Плечи начало тянуть тупой тяжестью. Разворот. Плитка перед глазами. Толчок от бортика — поток мягко оплел грудь и снова потащил вдоль дорожки. Михалыч что-то рявкнул. Лёша слов не разобрал — вода глушила — но по интонации понял: темп просел. Он и сам знал. После второй тысячи руки уже начали забиваться. Мышцы загудели. Лёша догрёб до бортика, схватился за край и вынырнул. Стянул очки на лоб, мотнул головой и шумно выдохнул ртом. Сразу навалилось всё: гул, запах мокрого бетона, далёкое радио из угла — какая-то задорная хуйня про новогодние чудеса. Бассейн был старый, ещё советской постройки. Плитка — выщербленная, местами замазанная шершавой хернёй не в цвет: где голубая, где сизая. Какой герметик нашли, такой и наляпали. Чего зря напрягаться. На стенах краска облупилась, под потолком горели люминесцентные лампы. Одна опять мигала — над третьей дорожкой. Хрен заменили, хотя Михалыч возмущался ещё месяц назад. Неудивительно. В «Дельфине» всё было так: половина шкафчиков в раздевалке не закрывалась, в душевой две лейки упрямо били в стену, на втором этаже с октября висела табличка «Буфет временно не работает». Заменили бы на «Буфет не работает всегда» — было бы честнее. Но всем и так нормально. На питание юных спортсменов — глубоко насрать. Лёше, если честно, тоже. Бассейн своё дело делал: вода мокрая, дорожки длинные. Всё равно лучше, чем на старом районе. Там тесно, потолок низкий, а хлоркой несло так, будто её насыпали лопатой прямо в лёгкие. После тренировки глаза красные, нос жжёт, башка трещит. Красота. Здесь хотя бы фильтры поновее. Не тошнило после первой сотни метров — уже спасибо. Михалыч стоял у края с секундомером: пивной живот, одышка, лицо кирпичом. Казалось, он тут и родился, на обшарпанном кафеле, году в семидесятом, и с тех пор ни разу не выходил на улицу. Интересно, он вообще в курсе, что Союз развалился? Лёша иногда сомневался. Кроме него, на тренировке сегодня было шестеро. Трое мелких — лет по двенадцать — вечно галдели и толкались, пока Михалыч не гаркнет. Два парня постарше — Антон и Кирилл — плавали без особого огонька. Родители заставили. И новенькая девушка с длинными тёмными волосами, на тренировках в синей шапочке. Та занималась пару недель. Обычно молчала. Лёша даже имени её не знал — пропустил момент «знакомства». И сам не спрашивал. Скоро народу прибавится. Зимой бассейн всегда забивался сильнее. По крайней мере, прежний. На улице рано темнеет, делать в городе особо нехуй, и родители тащат детей во все секции подряд. Спорт, здоровье, профилактика долбоебизма — всё такое. — Астахов, не филонь давай, — бросил Михалыч. — Полторы секунды с последней сотни потерял. Лёша кивнул — мол, «окей» — натянул очки и снова ушёл под воду. Гребок. Ещё один. Вдох. Форма за полгода просела пиздец. Сначала «авария» — конец апреля и май в помойку. В больничной палате много не поплаваешь. Там максимум до туалета и обратно, и то под конвоем медсестры, как особо опасный преступник. Потом июнь, июль и август — деревня, речка, но без нормальных тренировок это всё баловство, а не спорт. Следом сентябрь — переезд, новая школа, коробки эти ебучие в коридоре, на которых батя забыл подписать, где что. Лёша их так и не разобрал до конца. Часть до сих пор стояла в кладовке. К декабрю вроде начал возвращаться в ритм, но тело всё равно работало тяжелее, чем хотелось. Плечи забивались быстрее. Дыхание сбивалось раньше. Терял считанные секунды — вроде мелочь, а в сумме набегает прилично. Злило. Не то чтобы он ставил олимпийские рекорды — но отставать от себя прошлого было паршиво. Как признать, что год назад — до всей хуйни — ты был лучше. Быстрее. Злее. Крепче. Нынешний — версия с багами, патч криво встал. А нахуй это признавать. Даже если правда. — Петров! Ты чё, утопиться решил? Ноги ровней, блядь! — донёсся с бортика приглушённый водой голос Михалыча. — Кому говорю, ровней!! Лёша усмехнулся про себя, не сбавляя темпа. Михалыч орал всегда одинаково, даже когда не злился. Манера такая. Казалось, он и «здравствуйте» произносит с интонацией «ща полотенцем по жопе получишь». Особенно муштровал он мелких — на них ещё есть надежда. Петров — Серёга вроде. Или Саша. Лёша их путал постоянно. Тот молотил кролем, взбивая воду как миксер на максимальных оборотах: брызги во все стороны, ноги вразнобой, дыхание сбито уже к середине дорожки. Техники — ноль. Зато упрямства, сука, на целый взвод. Вызывало уважение. Некоторые после пары тренировок понимали, что плавание — это не «прикольно в бассике поплескаться», а ебашить туда-сюда как волчок, пока плечи не начнёт выворачивать. И быстро сливались. Этот — нет. Лез в воду каждый раз как в последний бой. Когда-то, лет семь назад, сам Лёша так же захлёбывался на вдохах и получал пиздюлей от Валерьяныча — старого тренера с района. «Руки не гни, раскаряка ебаная!» — орал тот с бортика, брызгая слюной во все стороны. Валерьяныч вообще вопил как ненормальный. На тренировках его боялись даже те, кто плавал лучше всех, а Михалыч по сравнению с ним был почти интеллигентом. Он матерился через слово, а не через запятую. На Лёшу тот вообще только ворчал — и то если он опаздывал. Опаздывал Лёша редко. Иногда казалось, что он проводит здесь полжизни. Школа. Дом. Бассейн. Потом опять школа. И опять бассейн. Скользкий кафель у входа. Бабуля на турникете, что никогда не здоровается первой — и жалуется, что ахуевшая молодёжь не здоровается с ней. Автомат с газировками и шоколадками, зажёвывающий сдачу через раз, — падла. Старые, протёртые деревянные лавки вдоль стены. Радио под потолком: унылая музыка, реклама пластиковых окон, жеманная тётка, вещающая про акции на шубы. Атмосфера что надо. Причём, блядь, что у него на районе — что здесь. Видимо, ГОСТы. В детстве это ощущалось иначе — серьёзнее. Будто плавание реально куда-то ведёт. Разряды, сборы, соревнования. Мать временами таскалась с ним в областной центр на утренних автобусах: сонная, в огромном пуховике, с кофе в мелком пластиковом стаканчике. Сидела на трибуне и мёрзла вместе с другими родителями — но с гордостью в глазах. Он помнил это кусками, и с каждым годом всё туманее: запах влажных курток; грязные носки — его, наверное, тоже — под скамейками; мать машет рукой после заплыва. У неё тогда ещё варежки были прикольные, жёлтые с белыми цветочками, связанные крючком. Он их в детстве не любил. Кололись — он дёргался, когда она его обнимала. Еблан. Потом всё как-то… сдулось. Классу к девятому стало ясно, что до большого спорта он всё равно не дотягивает. Мать умерла. Отцу стало не до того: работа, усталость, ужин молча перед телевизором. Но бросать было жалко — привычка, приятная и полезная. Да и нахуй. Под водой тихо. Никто не лезет. Плывёшь себе и плывёшь. Заебись. Михалыч опять что-то гаркнул с бортика. Снова про темп, наверное. Лёгкие начало покалывать — Лёша и сам чувствовал, что сегодня идёт тяжело. Разворот. Толчок. Вдох. С соседней дорожки кто-то внезапно вывалился почти на его — тёмный силуэт, взбаламученная вода, пена от чужих ног перед лицом. Лёша сбился с ритма, хлебнул носом. Блядь. Резче выдохнул — и снова поймал темп. Закончил круг и остановился. Петров уже слинял передохнуть на скамью. Вместо него залезла какая-то незнакомая женщина в очках. Обычных, не для плавания — как профессор на заседании кафедры, случайно упавший в аквариум. Плыла медленно, по-любительски широко загребая ногами. Вообще-то во время тренировок посторонним не положено, но администраторше плевать: ей главное — деньги собрать. А активным гражданам, конечно, жизненно необходимо поплавать свои двадцать метров брассом на сон грядущий. Ну и правильно. Нахуй этих пловцов. Лёша перевернулся у бортика, завис в воде. Ноги горели приятной тяжестью. Собирался было уйти на новый круг, но Михалыч требовательно махнул с бортика: — Астахов, подгреби сюда. Он кивнул, неторопливо пересёк разделители, схватился за край и стянул очки на лоб. Свет резанул по глазам, заставив проморгаться. — Ты чё как дохлый сегодня? — наклонился к нему Михалыч. В одной руке секундомер, в другой — подозрительно пахнущий чай. С коньяком, может, хуй знает. — Не выспался, — коротко ответил он. Вдаваться в подробности не хотелось. Михалыч — мужик неплохой, но разговор про «что там у тебя в душе твориться» Лёша заводить не собирался. Не с ним. Да и вообще ни с кем. — Угу, я заметил, — хмыкнул тот. — В понедельник контрольный, между прочим. Не забыл? — Не забыл. — Ну-ну. Михалыч сунул секундомер в карман и тут же рявкнул ему за спину: — Эй, мелюзга! Вы чё встали? Вам ещё десять кругов, и чтоб без соплей мне! Кто последний — тому штрафная сотня! — он повернулся на Пётрова. — Тебя это тоже касается. Марш в воду. Петров нехотя двинулся, и троица младших с одинаково несчастными лицами занырнула обратно. Девчонка в синей шапочке молча продолжала наматывать свою дистанцию, не обращая ни на кого внимания — идеальный "товарищ" по бассейну. — Ладно, хорош с тебя на сегодня, — Михалыч перевёл взгляд обратно. — А то перетренируешься ещё, будешь как эти. Он мотнул головой в сторону старших парней — те лениво болтались у дальнего бортика, явно считая секунды до конца занятия. — В понедельник чтоб как штык был. Лёша хотел возразить — мышцы уже разогрелись, дышалось ровно. Ещё минут тридцать, и можно уходить с чувством выполненного долга. Но Михалыч смотрел выжидающе, а спорить с ним после «хорош» было бессмысленно — он этого не любил. Переубедишь вряд ли — а голос сорвёшь наверняка. Лёша без энтузиазма кивнул, упёрся ладонями в шершавый бортик, подтянулся и выбрался на кафель. Мокрое тело сразу обдало холодом. Плечи налились собственным грузом, будто весишь на двадцать кило больше. Гравитация напомнила о себе. Вода стекала ручейками по бёдрам на плитку; ступни скользили. Он втиснулся в шлепки и направился к душевым, автоматически перешагивая через брошенное кем-то синее полотенце. Дверь скрипнула. Лёша придержал её рукой, чтобы не хлопнула. В нос ударило влажной известью и дешёвым хозяйственным мылом. Одна лампа жужжала, вторая едва тлела — видимо, тоже перетренировалась. Пять «кабинок» без дверей — обычные выемки в стене, разгороженные невысокими перегородками. На одной выцарапано «Никита лох» — на совесть, может, ещё при Брежневе. Из крайней лейки, что всегда била в стену, мерно капало, отдаваясь глухим эхом. Он выбрал среднюю кабинку, повесил на крючок очки вместе с шапочкой. Стянул плавки и кинул на перегородку. Вентиль прокрутился со сдавленным визгом, труба пару раз дёрнулась, загудела и выдала жиденькую струю — сначала обжигающе ледяную, потом резко кипяточную, до пара. Спустя полминуты настроилась на что-то вменяемое, едва тёплое. Нормально. После тренировки горячая и не нужна. Ладони легли на холодный кафель, глаза закрылись. Поток из лейки забарабанил по загривку и плечам, стекая по спине, заднице и бёдрам — смывая усталость, хлорку и накопившееся за день напряжение. Хорошо. Почти как под водой. Но под водой было лучше. Первые минуты три он просто стоял, ни о чём не думая. А потом — сам дурак, конечно — открыл глаза. Взгляд зацепился за кафельную плитку: бегущие по поверхности змейки, мелкие бликующие капли, застревающие в стыках. И образы полезли из глубины. Чужие оцепеневшие плечи, прижатые к стене. Тонкие струи, огибающие замершую грудную клетку. Рёбра. Соски. Собственные пальцы, подгоняющие поток по шелковистой коже. Бёдра. Член. У Артёма был красивый член. Не в смысле Аполлона Бельведерского — в том, что Лёше хотелось взять его в рот. А это, вообще-то, отдельный вид искусствоведческой оценки. И тело красивое. Худое и изящное. И ключицы выпирающие, что ходят ходуном, когда тот с нервной злостью дышит — красивые. И родинка маленькая под левой, что хочется коснуться языком. И глаза — красивые. Странные. Зелёные, но не совсем. С кремовым, пастельным отливом и золотистыми вкраплениями. И кататония его это дебильная. Зажмуренные веки — то ли от страха, то ли от возбуждения. То ли от страха от возбуждения. Блядство… Собственное тело отозвалось мгновенно. В паху потяжелело, низ живота свело требовательной, горячей судорогой. Член начал вставать, будто только и ждал, когда он потеряет бдительность. Мол: «о, знакомые картинки — погнали!» Лёша перевёл дыхание и прижался лбом к холодному кафелю. Отличный кафель. Остужающий. Жаль, не помогает. Можно провести рукой вниз, обхватить ствол и решить вопрос за пару минут — он знал, как сделать это быстро и без лишнего шума. Технически — плёвое дело. Ладонь почти повелась — пальцы скользнули ниже пупка, и бёдра подались вперёд с тупой, собачьей готовностью. Но мозг вдруг запоздало очнулся. В любую минуту в душевую ввалится мелюзга. Петров, Синицын и третий — фамилии не помнит. И что они увидят? Астахов устроил в душе сеанс самоудовлетворения. Психологическая травма юным дарованиям. Михалыч, конечно, будет в восторге. Объяснительная на имя директора «Дельфина»: «Я, Астахов А.А., во время проведения гигиенических процедур…» А потом ещё отцу позвонят: «Здрасьте, тут ваш сын перед младшей группой…» Нет уж, спасибо. Нахуй. Оно того не стоило. Даже близко. Лёша резко выдохнул и крутанул вентиль вправо до упора. Вода ударила льдом — обожгла плечи, заставив организм переключиться в режим выживания. Возбуждение схлынуло не сразу — упиралось. Он постоял так секунд тридцать под морозными иглами, пока щиколотки и зубы не начало сводить. Член наконец успокоился. Сила воли победила. И ледяная вода. Он снова переключил на тёплую. Обмылся быстро, без нежностей. Отжал плавки, подхватил шапочку и очки с крючка и, шлёпая пятками, вышел из душевой. В раздевалке было пусто. Под потолком заунывно гудела вентиляция, деревянные лавки, обтёртые задницами нескольких поколений, выстроились в два рядя. К привычным запахам подключился пот, застарелая спёртость и дезодорантная «свежесть» — от которой обычно хотелось чихнуть. Лёша чихнул. Подошёл к своему шкафчику — ближе к центру, с погнутой дверцей. Откроется она рывка с третьего: раз — не идёт, два — не идёт, три — поддалась с мерзким скрежетом. Угадал. С полки свесилось полотенце. Он сдёрнул его и на автомате растёр голову, плечи, грудь, живот. Ткань была влажной после вчерашней тренировки — забыл просушить, придурок — но сойдёт. Натянул трусы. Носки. Джинсы — молния прожужжала. Повернулся к зеркалу. У стены висел фен — старенький, с закрученной пружиной проводом, прихераченный на одном саморезе и честном слове. Гудел как трактор, грел через раз — но альтернативы нет: не идти же на улицу с мокрой башкой в декабре. Лёша нажал кнопку, подставил голову под тёплую струю и, пока сушился, уставился на отражение. Видок был так себе. Форма реально просела. Не то чтобы он когда-то был качком — но сейчас тело выглядело откровенно дряхлым. Рёбра проступали отчётливее, плечи потеряли рельеф, грудь стала какой-то впалой, будто из неё выпустили воздух. Он наклонил голову, просушивая виски. Бока, спина — тоже пиздец. Лопатки торчали, позвоночник — как стиральная доска. В целом — модель «до» из рекламы спортпита. Недохудой, недозагорелый, недовосстановившийся. Надо было начать нормально есть. Михалыч даже неделю назад спросил, не болеет ли он. Пришлось врать. Хорошо, что хоть отец не спрашивал — а то ещё решил бы, что нужно «подлечиться». Взгляд сам собой сполз на левый бок. Шрамы никуда не делись — и не денутся. Рваные, бледные полосы от бедра до позвоночника. Кожа вокруг стянутая, чуть светлее остальной. Будто вилкой провели по пластилину. Лучше бы уж трактор «Беларус». Но нет — Хёндай Солярис. Солярис, блядь. Стыдно до сих пор. Хотя нет. Стыдно — это когда обосрался на людях или ляпнул глупость невпопад. Здесь другая категория — натуральный долбоебизм. Серьёзно: если уж решился, надо было вешаться. Хотя от петли тоже могут следы остаться — Лёша гуглил потом, из праздного любопытства. Да и передумать больше времени. Бросаться с крыши? Но в их ебучем городишке самая высокая точка — пятиэтажка. С такой и убиться-то надо постараться: спину сломаешь, останешься овощем. И будет отец сидеть у койки, вздыхать, менять утки и думать, где ошибся. Ещё хуже, чем сейчас. Может, и не долбоёб. Но кто, блядь, кончает с собой, шагая под «Хёндай Солярис»? Не под фуру, автобус или инкассаторский броневик — под ебать-его-в-рот седан эконом-класса. И не на трассе, блядь. Даже тут не дотянул. Отделался шрамами и лёгким сотрясением. Водитель — мужик лет сорока — выскочил из машины белее снега и орал: «Ты чё творишь, пацан?!» А Лёша лежал на асфальте и думал: действительно, чё я творю? Вообще не продумал. Пиздец. Права была мать — с логикой у него временами туго. Вот уж правда — не поспоришь. Она вообще часто была права. Жаль, не дожила до момента, чтобы сказать «я же говорила». Лёша выключил фен. В зеркале отражался всё тот же парень — со шрамами, впалой грудью и волосами, торчащими в разные стороны. Короче — недокормленный ёж из концлагеря. Он провёл ладонью по голове — сойдёт. Отражение его не интересовало. Живой, стоит на ногах, может плыть — остальное детали. Мысли про «надо было вешаться» — это ведь просто мысли. Не план действий. Уже неплохо. Он повесил фен обратно на жалкий саморез и двинулся к шкафчику. Натянул футболку — хлопок мягко оплёл плечи — сверху худи. Выудил рюкзак, опустился на лавку — ножки коротко скрипнули — и вытянул из бокового кармана телефон. Экран загорелся: сообщение от Чёрного. Лёша, не глядя, свайпнул вниз, ввёл пароль и открыл ВК. Сверху темнело: «Пс, здарова. Подгонишь в бригу сегодня?» — непрочитанным. Палец машинально скользнул дальше, не открывая другие переписки по пути. Остановился. Ничего нового. Блядь. Больше недели от Калугина висело: «Да нет, спасибо, не нужно». Лёша перечитал — в сотый, наверное, раз. А может, в сто первый. Кто считает. Глаза зацепились за «нет», потом за «спасибо», за «не нужно» — и обратно. Три слова. Три гвоздя. Даже без скобочки. «Спасибо за ваше обращение, мы вам перезвоним» Не перезвонят. Что Артёму не нужно? Ну, походу, ничего. От него по крайней мере. Может, так: дрочка у стены по пьяни, когда уже ни в одном глазу — и ок. Дальше — «нет, спасибо». Занавес. Сука. Со дня рождения прошло чуть меньше двух недель, а ощущалось как месяц. Или год. У Лёши время теперь тянулось своеобразно: в бассейне — нормально, час как час, а в школе или дома — резина. На следующий день после вписки Артём «заболел». Правда или нет — хуй знает. Но Лёша, не отошедший от похмелья и мутного чувства вины, захавал. Проглотил, не жуя. Неприятно, но ладно. Бывает. Что такого — грипп в конце ноября? Особенно если час просидеть в холодной ванной, а потом заливаться самогоном до утра. Косяк их, например, тоже слёг. Но тот — как успел понять Лёша — вообще болел регулярно. Каждые тридцать дней, как месячные. Чтобы бухать и не ходить в местный колледж, где числился чисто номинально — для военкомата и чтобы мать не пилила. Так что это вообще нихуя не аргумент. Короче… Артём «заболел». Лёша ждал. День. Два. Три. Тишина. Думал: может, правда температура, кашель, горчичники на груди, банки на спине. Может, лежит сейчас под одеялом, пьёт чай с малиной и не смотрит в телефон — не хочет, умирает, забыл. Может, ему реально хуёво — не от Лёши, а вообще, по-человечески. На пятый день сдался. Написал. Спросил: не нужно ли чего из аптеки? Или, может, домашку какую-нибудь скинуть, задания? Подумал ещё, когда держал палец над клавиатурой: это нормально. Это по-дружески. Так пишут одноклассники и знакомые, которые не дрочили друг другу в ванной. Но как только сообщение ушло — галочки сменились с «доставлено» на «прочитано» — тут же понял: не продумал. Опять. Как с Хёндаем. Долбоёб. Понятно же, что нихуя болеющему школьнику под крылом родителей не нужно — ни от него уж точно. У Артёма есть мать, которая бегает в аптеку, и друзья, которые могут скинуть домашку, и куча других людей, которые никогда не трогали его хуй. Так что «Да нет, спасибо, не нужно» — даже вежливо. Мог бы вообще не ответить. Или ответить «Отъебись». А так — культурно. С благодарностью. Лёша снова заблокировал телефон — экран погас. Уставился в пол, постукивая пальцем по крышке. Разблокировал снова. Перечитал. Неделю назад Артём «выздоровел». Вышел в школу — бледный, но живой. Последние дни ходил на уроки — и лучше бы нахуй не ходил. Пустые «привет-пока» в коридоре, мимолётные кивки — и сразу в толпу. Поймать его наедине было нереально. Лёша пробовал пару раз — бессмысленно. Артём двигался по коридорам как ебанный разведчик по вражеской территории: всегда в гуще людей, занят, куда-то спешит. Не подойти, не заговорить. Да и о чём говорить? «Эм… дружище… чё думаешь по поводу того, что мы обкончали друг друга? Как тебе, норм?» Нахуй. Всё и так ясно. Лёша выдохнул, качнул головой, машинально заблокировал телефон. Тишина подгрузки. Выругался — «блядь» под нос — и прикрыл глаза на секунду. Разблокировал снова. Пролистнул обратно к непрочитанному. «Пс, здарова. Подгонишь в бригу сегодня?» Брига. В пятницу — предсказуемо. Чёрный и так будто жил в этом гадюшнике, а под выходные — оформлял прописку. Мог бы уже и персональные ключи получить. Лёша не удивился бы, если б тот однажды предложил встретиться не «в Бриге», а «у меня» — и скинул адрес этого злоебучего подвала. Ноготь постучал по кнопке блокировки. Можно было не отвечать. Поехать домой, лечь спать и забыться. Отец в ночную — квартира пустая, тихая. Никто не спросит, как дела и почему морда кислая. В тишине, конечно, полезут мысли — но телек или музыка глушат их нормально. Проверено. Но….. …..а вдруг? Он открыл переписку и набрал: «Здарова. А кто будет?» Улетело. Большой палец завис над экраном, глаза прищурились. Лёша знал, почему спрашивает. Чёрный не знал. И интерпретировал, конечно, по-своему. Ну и пусть — безобиднее, чем правда. Печатает… «Я, Борода и девки. Настюха скорее всего тоже» Ясно. Яснее некуда. Артёма, разумеется, не будет. Артём, блядь, теперь вообще вряд ли куда-то пойдёт, где можно случайно пересечься с ним прямым взглядом. Это было понятно ещё до того, как Лёша спросил. Не — в понедельник было понятно, когда Калугин начал шарахаться от него в коридорах, как от заразы. Опять. Лёша коротко, безрадостно хмыкнул уголком рта. Телефон нагрелся в ладони. Он перевернул его экраном вниз и положил на колено. Зачем он вообще прочитал? Еблан. Мог бы проигнорировать, и всё. Сказал бы потом: «Не видел, телефон разрядился». Чёрный не обидчивый — он бы и не заметил. У него там Борода, девки, водка — какая разница, будет Астахов или нет. Но нет. Полез. Спросил. Получил ответ. Бля. А теперь по-хорошему надо идти — отказываться тупо. Причин — ноль, а последствия — лишние вопросы. А они ему нужны как баянист в оркестре — вроде можно приткнуть, но нахуя. Он же, по версии Чёрного, нормальный молодой человек, который не против пообжиматься с симпатичной девчонкой в тёмном углу под унылую попсу. А то, что этот нормальный пацан его другу дрочил две недели назад — в схему не встраивается. Сбой системы. Деление на ноль. Вселенная схлопнется нахуй. С чего бы ему вдруг включать заднюю? Типа: «А, Калугин не идёт? Ну тогда и я не пойду». Или: «Да не, нахуй этих девок, Ден, лучше дома в кулак подрочу». Сомнительно. Такую херь даже Чёрный не переварит. Хотя, по-честному, подрочить было бы приятнее. Однозначно. Дверь из душевых вдруг грохнула. Лёша вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд. Сунул телефон в карман — пластик скользнул по ткани и ушёл в глубину. В раздевалку ввалилась мелюзга. Первым — Петров: мокрый, красный и довольный, будто уже выиграл Олимпиаду. За ним — Синицын с полотенцем через плечо и третий, фамилии которого Лёша так и не вспомнил. Они галдели, перебивая друг друга, и с размаху побросали рюкзаки на лавки. Полотенце Синицынв шлёпнулось на пол, Петров наступил, и началась возня. — Я тебе говорю, Серый, — прорвалось сквозь галдёж, — он её реально на физре за сиську схватил! — Да врёшь ты! — Бля буду! Прямо при всех! А она ему — хрясь! — в табло! Костян, скажи! Третий — Костя, значит, надо бы хоть имя запомнить — подтвердил с важным видом: — Реально. Я сам видел. Она его так приложила, что он потом до конца урока на скамейке сидел. Они заржали втроём. Петров попытался изобразить, как именно сидел пострадавший: скрючился, вытаращил глаза и задышал часто-часто, как выброшенная на берег рыба, — и чуть не свалился с лавки. Синицын добавил: — А зачем он вообще полез? Она ж его старше на два года! — Ну так сиськи, — пожал плечами Петров, и они снова загоготали. Лёша невольно усмехнулся, поднимаясь и закидывая рюкзак на плечо. Мелкие. Смешные. У них проблемы — как потрогать сиську, не получив в табло. У него… ну почти то же самое, только органы другие. Но почему-то им было веселее. Может, реально проблема в этом. Вот отлизал бы Насте в ванне — и смеялся бы сейчас. Историю бы под пиво оформил: «Как я хорошенько размял язык, стал натуралом и начал жить» Пиздец. Он снова взял телефон. Экран загорелся. Переписка с Чёрным всё ещё была открыта. Лёша посмотрел на своё — «А кто будет?» — и на ответ. Вбил: «Ок. Во сколько?» Палец нажал «отправить» раньше, чем мозг успел передумать. В конце концов, какая разница. Люди, музыка, выпивка. Настя будет клеиться. Чёрный — ржать. Он — играть и врать. Блядский замкнутый круг. Но не сложнее, чем в бассейне. Просто другая вода.

***

В среду физика была самым лёгким уроком — потому что всем было похуй. И учительнице — вроде Ирине Павловне — в том числе. Пожилая, сухонькая женщина с пучком седых волос на затылке, монотонно вещала у доски про законы Кирхгофа. Голос у неё был приятный — как у дикторши из программы «Время» году эдак в восемьдесят пятом. Когда-то, наверное, она вела лекции в педвузе, и студенты её слушали: конспектировали и задавали вопросы. Но это было давно. Сейчас перед ней сидели одиннадцать рыл, из которых физику сдавала одна Алиса — и та, кажется, не из любви к предмету, а для галочки. Остальным Кирхгоф со своими законами был нужен как лыжи в пустыне. Ирина Павловна это понимала и не собиралась бороться. Говорила в воздух, наверняка удивлялась, что её до сих пор не перебили, — и, если не наглеть, никого не трогала. Лёша сидел на своём месте: третья парта у окна, по диагонали позади Артёма. Рядом Чёрный листал ленту, иногда беззвучно ржал и тыкал Лёшу локтем, показывая очередной мем. Другие занимались кто чем. Борода дремал, уткнувшись в сложенные руки, — с открытым ртом и счастливым лицом. Пухлый старательно изображал внимание: брови домиком, глаза в доску, ноль понимания. Павлик свалил ещё на прошлом уроке — и не прогадал. Настя рисовала в тетради неимеющие отношения к электрическим цепям каракули — судя по завиткам, не то цветы, не то портрет кого-то в профиль. Может, и его, хуй знает. Лёша тоже не вникал. Писал эссе по литературе для пробника. «Образ лишнего человека в русской литературе». Вывел заголовок — даже красиво, с правильным наклоном. Родил два предложения. И застрял. Ручка зависла над тетрадью. Эссе нихуя не писалось. Причина — Артём бросил на него взгляд. Очередной. «Незаметный» — так тот сам наверняка думал. Ага, блядь. Хуй. Лёша заметил. Как и все предыдущие. Как и десять минут назад. Как и три. Как в начале первого урока и всю эту сраную неделю — каждый день, урок и перемену, когда они случайно оказывались в одном помещении. А происходило это постоянно — учились-то они в одном классе, блядь. Калугин смотрел так, будто Лёша не эссе писал, а лично, голыми руками, душил котёнка у него на глазах. С наслаждением. Хотя нет — кота бы он, может, простил. А вот себя, походу, не собирался. И его заодно. Лёша не поднимал головы. Утыкался в тетрадь — строчки начали расплываться, превращаясь в кашу — и ощущал этот взгляд ушами, затылком, шеей, лопатками. Позвонок за позвонком начинал вибрировать. Челюсть свело. Нет, ну серьёзно. Что, блядь, Артёму ненавидеть больше некого? В классе десять человек. Плюс Ирина Павловна. Плюс Кирхгоф. Выбирай — не хочу. Но нет — именно Астахов удостоился персонального абонемента на злые взгляды. Видимо — эксклюзив для каждого, кто имел глупость прикоснуться к калугинскому члену. Хотя, строго говоря, Артём первым полез. Нюанс. Крохотная такая деталь, которую тот, кажется, вычеркнул из своей версии событий, переписав сценарий: в новой редакции Лёша — агрессор, а Калугин — невинная жертва с дрожащими коленями. Оскар за лучшую драматическую роль. Лента: «Потрогай меня, если посмеешь — а потом иди нахуй». Лёша медленно перевёл дыхание. Хотелось закурить. Прямо здесь и сейчас. Достать пачку, зажигалку, щёлкнуть — и выпустить дым в потолок. Интересно, успеет Ирина Павловна вызвать директора до того, как он докурит до фильтра? У него будет минуты полторы? Две? Может, та просто растеряется и заплачет? Снова менять школу не хотелось. Две за год — перебор. Он прикрыл глаза. Сосчитал до пяти. Открыл. Артём больше не смотрел. Уткнулся в учебник, делая вид, что законы Кирхгофа интригуют его до мурашек — брови сведены к переносице, страница зажата пальцами. Смешно. Калугин в физике понимал примерно столько же, сколько в том, чтобы честно поговорить. То бишь нихуя. Блядь. Лёша снова взялся за ручку. Перевернул страницу — белый лист. Начал заново. «Образ лишнего человека…» Чёрный пихнул его локтём и сунул телефон под нос: — Глянь, кот смешной, — шепнул тот. Лёша глянул. Кот и правда был смешной — толстый, наглый, с налитыми щеками и пузом, пытался запихнуть себя в коробку, которая годилась ему разве что в шапки. Зад наружу, хвост трубой, на морде — искреннее изумление: «Как? Ну почему-у не лезу?!» Он хмыкнул, кивнул — и снова уставился в тетрадь. Буквы перед глазами прыгали. Пальцы потёрли переносицу, и он заставил их накатать ещё пару абзацев. Базовая хуйня про Онегина и Печорина: как те не могли найти себе места в уебанском мире. Или это они уёбки. Лёша уже запутался. Да и какая разница: оба — мужики с претензией, оба — бездельники, оба —мастера запудривать мозги себе и окружающим. Заебись тема под настроение. Ручка скользила по бумаге, а он кожей — чувствовал. Артём больше не оборачивался, но напряжение никуда не делось. Фонило. И Лёша снова думал. Не хотел — но думал. Мысли лезли, как наглый кот в коробку не по размеру. Только не смешно нихуя. Он же, блядь, знал. Знал, что так будет. Знал летом. Знал в сентябре, когда Калугин молчал, будто слова стали платными, а бюджет весь вышел. Знал, когда сам врал, радея за «дружескую дружбу». Знал там, в ванной. Знал, когда стягивал трусы под сраный рэп за стеной. Знал, когда глотал пот, капающий с носа. Знал. И что? И ничего, блядь. Всё равно полез. Потому что стоило Артёму лишь, сука, посмотреть — пьяно, зло, со стоящим, красивым членом и родинкой под ключицей — отключился рубильник. И вместо мозга активировался древний, рептильный оптимизм: «А может?..» Не может. Никогда не может. Учебник биологии, раздел «Естественный отбор». Натуралы — даже латентные — не влюбляются в геев. Даже если кончают от их рук по пьяни. Это как вода не течёт вверх. Можно сколько угодно тупить, наблюдая, как капли ползут вниз по стеклу — ясен хер, не поползут, блядь, обратно. Надо было послать его нахуй. Сразу. В момент, когда Артём сказал: «Раздевайся». Надо было отстраниться, выйти, закрыть дверь — и не открывать, даже если бы Калугин опустился на колени и предложил отсосать с нотариально заверенной распиской о взятии ответственности. Надо было включить голову. Но нет. Он же долбоёб. Знал, что Артём захлопнется, как пизда монашки — и не разожмёшь тисками. Что нужно было запихать всё поглубже, дружить дружескими друзьями и жить себе спокойно. Дружить. Просто, блядь, дружить. Курить в компании на физ-ре, перекидываться парой фраз в коридоре, не смотреть на него слишком долго. Не думать по ночам. Не перечитывать сообщения. Не ждать. Это ведь не сложно. Он это умел. Похуй. Он привык. Годами тренировался. Привык жить чужими взглядами, которые никогда не будут значить того, что хочется. Привык просыпаться и не проверять телефон — потому что там всё равно ничего хорошего. Залипать издалека и ждать, когда школа кончится и всё это развеется по ветру пылью воспоминаний. А там, за горизонтом, будет норм. Заживёшь. Найдёшь кого-то, кто не шарахается от собственного члена. Признаешься — тому, кому это нужно. Может даже, будешь счастлив или типа того. Но вот к чему он не привык — к блевотным покачиваниям на волнах человека, который сегодня вжимается в твой кулак стоячим как кол хуем, а завтра делает вид, что он вообще ортодоксальный христианин и знать не знает о существовании пидарасов. Сегодня — «ну тебе же хочется» полушёпотом, а завтра — «да нет, спасибо, не нужно». Сегодня — дрожащие пальцы на бедре, завтра — сжатые от злости кулаки. И ты, блядь, как идиот, гадаешь — какая версия загрузится на этот раз, интересно? Блядь. И ведь знал же! Знал! — и всё равно въебался. Как в тот Хёндай. Как в переписку с Чёрным. Как в ебанный участок бабы Тони. Как во всё, во что лез последние полгода. С олимпийским, мать его, упорством. Долбоёб. Лёша дописал ещё строчку. Перечитал. Хуйня. Не эссе, а донос на самого себя. Перевернул страницу резче — тетрадь стремительно худела: ещё пара таких попыток, и можно будет сдавать чистую обложку. Да и похуй. «Образ лишнего человека» — вот он. Сидит на третьей парте у окна. Чёрный от рваного движения покосился на него как на конченного-переучившегося, и снова уткнулся в телефон. Артём не оборачивался. Выпрямился, как солдатик на плацу, и гипнотизировал учебник. Со спины — почти нормально. Разве что плечи каменные и скулы покраснели — от духоты или от того, что чувствовал лёшин взгляд. Чувствовал, конечно. Наверняка. Сука. Лёша закрыл тетрадь. Эссе подождёт. Печорин подождёт. Вся эта хуйня подождёт. Он откинулся на спинку стула и уставился в окно. За стеклом — противная, серая муть. Ветер гонял обледенелые ветки, фонарь у входа в школу горел уже в три часа дня. Шестнадцатое декабря: к четырём наваливалась такая темень, что казалось — ты в погребе. Или в голове Калугина, где свет прозрения, видимо, не включали месяцами. Экономили электричество. Скоро Новый год. Две недели осталось. В городе уже развесили гирлянды — синие, белые, красные, жёлтые — но они не радовали. Тосты, салаты, желания под бой курантов. Лёша никаких желаний загадывать не планировал. В прошлом году загадал — и проснулся в конце апреля на асфальте, глядя в небо и слушая, как орёт несчастный водитель. Так что в этом году — хуй. Никаких желаний. Дожить до выпускного — уже хорошо. Лёша вдруг заметил движение и отлип от окна. Артём поднял руку. Ирина Павловна запнулась на полуслове, посмотрела на него и молча кивнула — мол, иди. Она никогда не спрашивала, зачем. Видно, знала: меньше знаешь — крепче нервы. Артём встал, задвинул стул — ножки проскребли по полу — и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с мягким стуком. В туалет. Или курить — в целом, в школьном сартире одно другое гармонично дополняет. Лёша посмотрел на часы над доской. До конца урока — двадцать минут. Двадцать минут — это… много. Очень. За двадцать минут.... ...за двадцать минут можно: Сходить в магазин за сигаретами — не бегом, спокойно. Застрять у прилавка позади бабки, которая будет вечность выбирать между макаронами и рисом, а потом всё равно возьмёт перловку и начнёт отсчитывать мелочь по рублю. Успеть разозлиться, смириться, понять что-то важное про старение, маленькие пенсии и одиночество. Купить пачку, выйти на улицу, закурить — и осознать, что сигареты убивают. Посмотреть короткометражку. Любую. Хоть про любовь, хоть про войну. Про мужика, который двадцать минут пытается открыть банку с огурцами, а в финале выясняется, что он свихнувшийся ветеран и пальцев у него нет. И ты сидишь и думаешь: это метафора или автор просто пересмотрел треш-стримов? А потом всё равно пробивает на эмоцию — потому что концовка, блядь, душераздирающая. И не знаешь, плакать или смеяться — и делаешь и то и другое. А через неделю просыпаешься ночью с мыслью: «Блядь, так это ж вообще про меня!» Самому написать сценарий этой короткометражки. С диалогами, драматургией, с твистом на двенадцатой минуте. Отправить на конкурс. Получить отказ с формулировкой «формат не соответствует». Понять, что мир не готов к истории про ветерана и огурцы. Продолжить жить — с этим знанием. Закалить характер. Приготовить ужин. Например, пельмени. Вскипятить воду, закинуть, помешать, слить, найти в холодильнике майонез, что стоит там с прошлого сентября. Подумать. Понюхать. Рискнуть, не отравиться. Поесть под унылый сериал. Вымыть тарелку — без напоминаний, как взрослый. Почувствовать себя ответственным. Разочароваться в этом чувстве. Понять, что не наелся, а пелемени кончились. Влюбиться. Увидеть кого-нибудь в маршрутке напротив, придумать ему имя, биографию, три причины, почему он грустит по вечерам, и две — почему ты ему не подходишь. Пожалеть. Отвернуться. Забыть. И вспомнить через полгода в душе — без повода. Двадцать минут — это целая вечность, блядь, если сидеть, пялиться в окно и думать о потерянной возможности. Он обвёл класс взглядом. Чёрный тупил в экран. Борода пускал слюну на учебник. Пухлый старательно записывал — хотя физику не сдавал и она ему была нужна как рыбе зонтик. Настя что-то шептала Алисе. Алиса кивала. Павлик — наверное, сидел дома на кухне и варил пельмени. Возможно, он был самым умным из них. Лёша прищурился на часы. Секунда. Вторая. Пятая. Десятая. Да и похуй. Из толчка Артём ведь не сбежит. Там одно окно, и оно на третьем этаже. Не сиганёт же он вниз головой — это скорее лёшин репертуар. Калугин, при всех его выкрутасах, не настолько ебанутый. Или настолько — но проверять эту гипотезу Лёша не собирался. Он просто хотел…. поговорить. Или нахуй разговоры — что-нибудь сделать. Кто виноват, что Калугина можно выхватить только на унитазе? Сам загнал себя в этот угол — в прямом и переносном смысле. Лёша повернулся к Чёрному: — Схожу перекурю. Тот оторвался от телефона, приподняв бровь: — Ты ж вроде не ходишь на уроках обычно. — Ну, значит, начну, — повёл плечом он. — Заебался что-то. Чёрный хмыкнул и не увязался — лень перевесила зависимость. Лёша поднял руку. Ирина Павловна на секунду замолчала, увидела его, вздохнула и вяло кивнула — иди. Да, учительство — тяжёлое бремя. Лёша встал, задвинул стул тише, чем Артём, и вышел в коридор. Тишина. Лампы заливали линолеум жёлтым светом, за окнами сгущалась чернильная серость. Лёша огляделся. Справа — лестницы, слева — ряд кабинетов с закрытыми дверями. Со стороны пролётов бренчало ведро — корячится уборщица. Артёма видно не было. Лёша прикинул варианты: уличная курилка, на первый этаж, через спортзал. Недалеко. Но там декабрь, ветер, мороз щиплет щёки, и какая-нибудь стайка семиклассников орёт про новую игрушку в ВК. Курить в таких условиях — надо быть либо очень нервным, либо очень принципиальным. Артём был и тем и другим. Но Лёша поставил на туалет. Двинулся в сторону ближайшего — в закутке коридора, рядом с кабинетом школьного психолога. Комично — да. Если разговор пойдёт не по плану — есть куда обратиться. «Здрасьте, тут у нас небольшое недопонимание с одноклассником. Он сначала кончает от моей руки, а потом делает вид, что я пустое место. Что посоветуете?» Лёша представил психологиню — молодую, после вуза, с потухшими глазами, как у Ирины Павловны, только хуже, потому что та хотя бы старой была и физику знала. Интересно, она бы покраснела? Или молча выдала брошюру «Как справляться со стрессом» и попросила закрыть дверь с той стороны? Он глухо хмыкнул и провёл ладонью по волосам. Пригладил — не помогло. Запах табака почувствовал ещё за несколько метров до двери. Замедлил шаг. Остановился. Прислонился плечом к стене и на пару секунд прикрыл глаза. Что он собирался сказать? «Слушай, хватит уже»? «Давай поговорим»? Или молча встать у соседнего писсуара, уставиться на чужой член, и пусть Калугин сам решает, что с этим делать? Все варианты — говно. Первый — жалобный. Второй — бесполезный. Третий — криповый. Полная хуйня. Он ещё раз прикинул. Переприкинул. Ладно. И толкнул дверь. Та подалась с противным скрипом — петли не смазывали, наверное, с момента постройки. Дым ударил в нос острее, смешиваясь с чем-то вроде «Доместоса» — букет из подросткового бунта и недавней уборки. Артём привалился бёдрами к подоконнику и — предсказуемо — курил. Окно за спиной приоткрыто — сизый дым уходил в щель, как в вытяжку. Смотрел в пол. Но, услышав скрип, вздрогнул всем телом. Рука с сигаретой дёрнулась вниз, пряча огонёк за край подоконника — мало ли кто. Рефлекс. В глазах мелькнул почти детский испуг и готовность оправдываться. А потом тот распознал Лёшу. И на миг — крошечный — расслабился. Плечи опустились. Пальцы, сжимавшие сигарету, разжались. Дыхание выровнялось. Организм среагировал раньше мозга: свой. Опасности нет. Можно выдохнуть. Но счастье длилось недолго. Артём моргнул, а губы приоткрылись — то ли хотел что-то сказать, то ли забыл, как дышать носом. Затем выпрямился, медленно поднял руку с сигаретой обратно и демонстративно затянулся, отвернувшись к окну. Плечи снова каменные. Скулы снова красные. Заебись. Значит… … значит ахуевать и продираться. Что ж, Лёша не то чтобы рассчитывал на другое. Он вообще, кажется, разучился рассчитывать где-то между апрелем и этим днём. Придётся импровизировать. Надеяться на теорию вероятности. И… на удачу. Он неторопливо прикрыл за собой дверь — мягко — и прошёл к раковине. Включил воду, сунул ладони под струю — типа руки помыть. Холодная, освежает. Артём стоял у окна неестественно прямо, будто арматтуру проглотил. Курил. Молчание затягивалось, наливаясь неловкостью всё гуще и нелепее. Ладно. Похуй. — Знаешь, — он выключил воду и потянулся к бумажным полотенцам, — если ты так и дальше будешь от меня бегать и смотреть как на говно на ботинке, я окончательно уверую, что ты в меня влюблён, Золушка. В зеркале отразилось, как Артём поперхнулся дымом. Глухо закашлялся. Сигарета опустилась, просыпая башенку пепла на подоконник. — Чего, блядь? Лёша развернулся и опёрся поясницей о раковину с самым серьёзным лицом — ну, почти серьёзным, уголок рта предательски полз вверх: — Ну смотри, — он принялся загибать пальцы, гипнотизируя жестом Калугина. — Ты меня избегаешь. Ты на меня злишься без видимой причины — я, если что, ничего нового не сделал. С твоего дня рождения прошло три недели, срок давности аффекта давно вышел. Ты, по ходу, даже не можешь спокойно сидеть, когда я рядом. Классика. По Фрейду это называется сублимация. Или гиперкомпенсация. Я их вечно путаю, но смысл один: ты просто осознал, что влюбился в меня без памяти, вот и обосрался. Артём красноречиво вытаращился на него, сигарета в пальцах опасно дрогнула. А Лёша, глядя на его лицо, подумал отстранённо: может, отрезать себе язык всё же стоит? Но поздно. Тот открыл рот, закрыл — повёл челюстью — и выдохнул: — Астахов, иди в пизду. И вообще-то я не злюсь и никого не избегаю. — А что ты делаешь? — Стою. Курю. Дышу свежим воздухом. Имею право, — отчеканил Артём, дёрнув подбородком. — Ты доебаться до меня пришёл? Да. Именно. Потому что ещё одна неделя в этом ёбаном театре — и Лёша, кажется, сам бы начал шарахаться от зеркал. — Нет, — пожал плечами он. — Покурить. Имею право. Зелёные глаза закатились к потолку. С чувством и расстановкой. И Лёша невольно завис на этом дурацком движении. Сколько раз он видел его за лето? Тысячу? Больше? Всегда, когда нёс хуйню, а Артём пытался скрыть, что ему смешно. Наивный. — Я серьёзно, — буркнул тот, снова затягиваясь. Дым аж через нос выходил, как у раздражённого дракона. — Чего тебе надо, Астахов? Лёша прищурился и шагнул ближе — у Артёма дёрнулся кадык. Прислонился плечом к холодной плитке рядом с подоконником. Задумался наигранно — типа вопрос сложный и требует консультации с юристом. Что ему надо? Ну, например, чтобы Артём перестал плеваться своим «Астахов» как ругательством. Чтобы не делал вид, будто они познакомились вчера и им нечего делить, кроме расписания на завтра. Будто забыл целое лето. Целую осень. День рождения. Собственные сдавленные стоны. И этот ёбаный декабрь, который всё никак не кончится. Или, может, ему нужно, чтобы Артём наконец перестал врать. Себе — в первую очередь. Но это уже задачка со звёздочкой. Для двадцати минут — слишком амбициозно. Тут бы просто не послали нахуй больше трёх раз — победа. — Я тоже серьёзно, — ответил он, опуская руку к карману худи. — Покурить уже нельзя? Артём дёрнул плечом: мол, «как будто у меня есть право голоса». Его не было. Как и сигарет у Лёши в кармане. Блядь. — Стрельнёшь? — спросил он невиннейшим тоном. Артём вскинул брови. — Ты издеваешься? Ты ж, блядь, «покурить» шёл. Да, тупо вышло. Но это Лёшу редко останавливало. Мозг мгновенно перекатился в черепе, а язык уже выстрелил: — Так я поэтому за тобой и пошёл, — пожал плечом он. — У меня кончились. Знал, что ты не откажешь хорошему другу в такой мелочи. Слово «друг» он выделил интонацией — Артём же замер с сигаретой у губ. Видимо, посчитал до пяти — и вслух ничего не сказал. Выдохнул. Покачал головой — осуждающе-обречённо. Полез в карман, выудил мятую пачку «Кэмела» и нехотя протянул. — Спасибо, — Лёша взял сигарету, повертел в пальцах, помял фильтр. Осознал. — А… зажигалку? Калугин прикрыл веки. Лёша почти видел бегущие сроки: «Господи, дай мне терпения. Потому что если ты дашь мне силы, я ему прямо сейчас врежу». — Я помогу, Золушка, — негромко подсказал он с лёгкой улыбкой. — «Ни говна ни ложки». Голову я тоже забыл, а мозги нашёл на помойке. Такой уж уродился. Артём закатил глаза. — Я не так собирался сказать. — Да? А как? Тот задумался, явно пытаясь подобрать колкую реплику. Но, видно, арсенал опустел. Достал зажигалку — прозрачную, с этикеткой магазина — щёлкнул колёсиком и поднёс ближе к нему. Пламя дрогнуло на сквозняке. — Никак, — бросил тот. — Всё, заебал. Кури. Лёша невольно усмехнулся, наклонился — свет от огонька дрогнул на скулах Артёма, высветив янтарные крапинки в зелёных радужках — затянулся, прикуривая, и задержал взгляд на его лице. Расслабляться было рано. Он помедлил, давая никотину осесть в лёгких, выпустил дым и отстранился. — Ну, — заговорил ровнее, скрутив насмешливость, — я вообще ещё хотел… спросить. Долго ещё ты планируешь это продолжать? Артём не повернул головы. По профилю скользнуло напряжение. — Что продолжать? — Хм… — Лёша дёрнул уголком губ. — Ну… всё, например. Беготня по коридорам, пассивно-агрессивные взгляды. Ты на уроке чуть дырку во мне не прожёг. И вчера. И позавчера. Я уж думал, может, у меня ширинка сломалась и постоянно расстёгнута. Проверил — нет. Всё на месте. Тогда что? Артём молчал. Губы поджались, скулы заострились. В лице вспыхнула злость — подёрнутая задавленным смущением. — У тебя мания величия, Астахов, — глухо выдавил тот спустя пару секунд. — С какой стати мне на тебя смотреть? Лёша затянулся. Попробовал сдержаться. И не сдержался. — Не знаю, — невзначай бросил он, выдыхая дым. — Может, спросим у моей руки? Ну, той, которую ты чуть не расплавил, пока кончал. Ошибка. Блядь. Ну нахуя? Нахуя???Самая поганая реплика в самый поганый момент. Отлично. Дипломат херов. Прямо сейчас Калугин либо врежет ему в челюсть, либо выбежит в коридор. Скорее всего оба варианта — в хронологическом порядке. Блеск. Артём предсказуемо застыл, словно ему дали пощёчину мокрой тряпкой. Краска медленно залила лицо: от скул к вискам, до кончиков ушей. Он набрал в грудь воздуха — и не смог выдавить ни звука. Лёша ждал. Калугин молчал. Между пальцев тлели сигареты, с недозакрытого крана капала вода, ветки скребли по стене за окном. Или это Артём зубами скрипит. Не разберёшь. — Ты… — процедил наконец тот, обретя дар речи. — Ты всё сказал? Или мне подождать, пока ты ещё какую-нибудь хуйню выдашь? Про Фрейда уже было. Может, Юнга процитируешь? Или Ницше, я хуй знает. Лёша мысленно выдохнул. Вслух — хмыкнул, стряхивая пепел в раковину. Пепел упал на влажную керамику и погас с тихим шипением. Давать заднюю — не вариант. Он уже зашёл слишком далеко. Или недостаточно далеко — какая разница. Надо добивать. — Нахуй Юнга, — он затянулся, собирая мысль на ходу. — И Ницше — тоже нахуй. Давай проще. Официально, как ты любишь — повестка дня. Пункт первый: я тебе подрочил, и тебе понравилось. Пункт второй: ты третью неделю демонстративно делаешь вид, что мы едва знакомы. Снова. Вопрос: а когда мы перейдём к голосованию? Я — за то, чтобы закончить этот блядский цирк прямо сейчас. Как тебе такое предложение? Несколько секунд Артём смотрел в пол, перекатывая сигарету в сжатых пальцах. Потом медленно повернул голову и выдержал прямой взгляд. Плохой признак. Очень плохой. — Засунь себе своё предложение знаешь куда, — процедил тот. — Ты думаешь, что ты такой весь из себя умный, да? Что всё про меня понял. А чё ты ждал, Астахов? Что я тебе на шею брошусь? «О, Лёшенька, спасибо за лучшую дрочку в моей жизни»? Так? Лёша хотел возразить — но осёкся. Лучшую? Язык зачесался. — А она была лучшая? — не сдержался он. Кретин. Идиот!!! Ну почему, почему рядом к Калугиным мозг отказывается работать??! Но Артём, по ходу, даже и не заметил — понесло под откос, а тормоза отказали. — Ты хочешь… что? — продолжал тот всё тише и злее. — Чтобы я признал? Ну окей. Хорошо. Признаю. Тот сделал паузу, глядя Лёше прямо в глаза — Лёша не отвёл. — Было. Кончил. Понравилось, — добавил после, как пулемёт. — Дальше что? Тот замедлился — но ответа не ждал. — Мы начнём «встречаться»? Держаться за ручки в столовой? Смотреть друг на друга через трубочку с соком, как эти, из мелодрам? Только вот незадача, — тот понизил голос до едкого полушёпота, — я не гей. Я не гей, понимаешь? И я это знаю. И ты это прекрасно знаешь. Так что не пойти бы тебе со своим Фрейдом… — Я и не говорил, что ты гей, — машинально перехватил Лёша. Он действительно не говорил. Ни разу. За полгода общения — ни разу, блядь. Но Артём, походу, спорил не с ним. Артём спорил с кем-то у себя в голове — и, кажется, стабильно проигрывал. — Да похуй! — тот резко отлепился от подоконника и швырнул сигарету в приоткрытое окно. Та улетела в серую муть, оставив слабый дымный след. — Похуй, что ты говорил! Ты постоянно что-то говоришь. И пиздишь напропалую не хуже меня. Если мне не изменяет память — а мне не изменяет — ты пиздел мне месяцами. «Трактор Беларус» — ага. «Дружеские друзья» — ага, триста раз, блядь. Я даже не сосчитаю, сколько раз и в чём именно ты мне соврал! Так с хуя ли я должен перед тобой оправдываться? Лёша молчал. Слушал очередной поток дерьма. В висках настойчиво запульсировало, отдаваясь в затылок тупой болью. Артём был прав. Ну конечно, был. Только что он ему, Лёше, предлагает? При знакомстве руку жать и выкладывать как на духу: «Здарова, я по мужикам. Возможно, мне понравится твой хуй. А, ну ещё я несостоявшийся суицидник, на старом районе со мной никто не здоровается. Что там дальше по списку… Мать умерла. Батя со мной едва разговаривает — это взаимно. Люблю апельсиновый сок, не умею готовить, плохо сплю. Будем друзьями?» Замечательная речь. Может, ещё визитку заказать? «Алексей Астахов. Пидарас. Суицидник. Почти сирота. Пловец-недоучка. Сценарист-любитель. Хобби: влюбляться не в тех людей». И сайт внизу мелким шрифтом с пометкой: «Отзывы читать не рекомендуется». — Хорошо, — согласился он спокойно, насколько мог. — Я тебе пиздел. Много пиздел. Пусть так. Но я хотя бы не вру самому себе каждое утро перед зеркалом. Не надо строить из себя невинную жертву, Калугин. Ты сам затащил меня в ванну. Ты сам меня провоцировал. Ты сам этого хотел. Или мне пошагово пересказать, как всё было? У меня память хорошая. Я почти не пил. Артём ощутимо сбился с набранных оборотов. Отвёл взгляд в пол — губы сжались, а кадык дёрнулся, проталкивая слюну. Тот явно судорожно искал, чем бы ударить в ответ. И, похоже — нашёл. Вскинул голову и коротко, пусто усмехнулся. — Ну раз у тебя такая шикарная память… — протянул почти ласково. — Давай, перескажи. Только начни с балкона. Помнишь балкон? Ну, где ты стоял с Настей, засовывал язык ей в горло и делал вид, что ты натурал. Или это был не ты, а твой брат-близнец? Он же, наверное, и в Бриге с ней обжимается по выходным. И даже, представляешь, снова сосётся — в тупых сторисах Чёрного на фоне. Какой негодяй. Твою мать… — Артём… — начал он на автомате, не представляя, что выдаст. Не успел. — Нет, погоди, — тот выставил ладонь вперёд, и Лёша заткнулся. — Раз уж ты у нас такой честный, такой весь из себя открытый, может, расскажешь, как у тебя это получается? Вот так: сегодня ты гей, а завтра с девкой сосёшься в клубе. Удобно. Я бы тоже так хотел. Проснулся утром, выбрал ориентацию под настроение. Погода хорошая — можно и с Настей пообжиматься. Снег пошёл — о, привет, Калугин, иди сюда, дай я тебе подрочу! Лёша прикрыл веки на миг. Молчал. — Хорошо устроился, — подытожил Артём с кривой усмешкой. — Когда свадьба? Или вы ещё думаете над списком гостей? В горле пересохло. Лёша затянулся — дым обжёг лёгкие, но не помог. Сглотнул. — Это другое, — выдохнул он, хотя сам едва верил в то, что говорил. И Артём, конечно, тоже не поверил. Он окинул Лёшу взглядом с оценивающей злостью — или разочарованием? — и отступил на полшага к выходу. — Нет, — оборвал на ходу. — Иди нахуй. У тебя всегда всё другое. Ты мне сейчас предъявляешь, что я лицемер, что пиздабол и обосрался. А сам-то? Чего бы тебе не сказать Насте, что ты гордый гомосексуалист, и перестать её наёбывать, а? Ты же у нас смелый. Ты же у нас честный. Каждое утро, блядь, перед зеркалом. Лёша повёл челюстью. Сука. Да почему, блядь, он всегда виноват? Нет, понятно: Артём сейчас просто злой и защищается — бьёт в ответ, куда дотянется. Бьёт, надо признать, метко. Снайпер ебучий. Но суть-то какая? В чём его вина перед Настей? Большинство парней и так пиздят бабам с три короба, лишь бы до трусов добраться. А ему её трусы даром не нужны. Почти джентльмен. Свинья, конечно — но хотя бы не похотливая. И что он должен сказать? «Насть, я гей, отвали»? И отправляться прямиком к директору забирать документы? Он и так её почти динамит — сообщения по три дня висят непрочитанными, в Бриге он с ней не танцует, не пьёт толком, на поцелуи отвечает как бревно. Любая бы поняла намёк. Любая — но не Настя, блядь. С её упорством только танки в лобовую брать. — Я никого не наёбываю, — выдавил он вслух. — Я не виноват, что она сама… — Конечно, она сама, — едко перебил Артём. — А ты просто куришь в туалете и галлонами ссышь людям в уши. Имеешь право. Тот почти выплюнул последние слова, передразнивая Лёшину интонацию — точь-в-точь, с той же насмешливостью и ебланским прищуром. Талант. Ему бы реально в театральный. Развернулся и вылетел в коридор. Дверь грохнула, и звук удара отразился от кафельных стен. Лёша остался один. Вода капала. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Он выругался сквозь зубы и выкинул окурок в окно — тот улетел в темноту, описав короткую дугу. Где-то там, на замёрзшей земле, уже лежал другой — тот, что выбросил Артём. Может, упали рядом. Или друг на друга. Два бычка в снегу. «Они встретились — но уже издохли». Трогательная сцена. Забавно. Блядство… Лёша включил холодную воду — поток ударил с напором, забрызгав раковину — ополоснул лицо и посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Красные, невыспавшиеся глаза смотрели устало и пусто. Выдохнул. В классе, наверное, урок подходил к концу. Ирина Павловна, скорее всего, закончила с Кирхгофом и теперь рассказывала что-то сверх программы — про магнитные поля или про то, как она в молодости ездила на конференцию в Ленинград. Её никто не слушал. Жизнь продолжалась. За двадцать минут можно успеть многое. Он не успел нихуя.

***

Пиццерия называлась «Челентано» — и это было самым прекрасным в ней. Для забегаловки в городке, где до ближайшего итальянца как до Луны пешком, — идеально. Не хватало только портрета Адриано над кассой и официантов в дурацких париках. Лёша уважал такой подход: нахуй стесняться. Чем нелепее — тем лучше. Анти-аутентичность. Здесь пахло сыром, чесноком и иногда — горелым тестом, если повар на кухне залипал в телефоне. Под потолком болтались бумажные гирлянды из снежинок — вырезанных, судя по кривизне, детьми владельцев на уроке труда в глубокой депрессии. На стенах мигали светодиодные сетки, что продаются в хозяйственном за триста рублей и через неделю перегорают. Над кассой красовался плакат: «Новый год — время чудес! Скидка на вторую пиццу 15%». Чудеса нынче — только маркетинговые. Одинок и не хочешь обожраться двумя пиццами? — сорян, чуда не видать. «Челентано» никогда не разорился бы. Такие места не умирают рядом со школами: в них всегда можно занять диван у окна, заказать одну пепперони на шестерых и просидеть часа два. Сегодня было именно так: после уроков завалились всем табором — Чёрный, Борода, Артём, Настя, Алиса и Лёша. Типа «обсудить Новый год». Расселись быстро и без вариантов. Настя нырнула на диванчик вслед за Лёшей и тут же прижалась плечом — походу, чтобы он чувствовал тепло её руки и влюблялся. Бедро к бедру. И духи — что-то ванильно-приторное, как сироп от кашля. Хотелось открыть окно. Рядом с Настей, вечной молчаливой тенью, опустилась Алиса. Эти две всегда ходили парой — не разлей вода, хотя Лёша ни разу не слышал, чтобы они говорили о чём-то серьёзном. Видно, просто прикипели с детства. Артём тоже сел у окна — прямо напротив Лёши. Специально или нет — хуй разберёшь. И на что хотелось надеяться — тоже неясно. Чёрный с Бородой окопались рядом с ним, мешая нормально разглядывать лицо Калугина, не вызывая подозрений. Лёша вжался плечом в холодное стекло и почти молился, чтобы Настя отодвинулась. Хоть на пару сантиметров. Не отодвинулась. Она бодро тараторила про четвертные оценки, а сама машинально поправляла край его рукава. Поправляла — и оставляла пальцы на манжете. Как будто так и надо и это её, блядь, рукав. Заебись. Артём на него не смотрел. Кажется, принципиально. С «приятной» беседы в туалете прошло несколько дней, и Калугин, видно, окончательно решил, что игнорирование — его будущая профессия. Нахер юрфак — надо тренироваться. Он сидел, уставившись в окно, и даже моргал, сука, как-то злобно. Маловероятно, конечно — но, возможно, Лёша придумывал. И Артёму уже вообще похуй. Может, тот разговор поставил точку, и теперь он для Золушки — просто элемент интерьера. Как вон тот Дед Мороз с отломанным посохом в углу. Стоит и стоит. Никому не мешает. Лёша бы дорого заплатил, чтобы ему тоже было похуй. Но нет. Ему было не похуй. А жаль. Искренне жаль. — Короче, народ, — Чёрный хлопнул ладонью по столу, заставив Настю вздрогнуть, — давайте серьёзно. Новый год через полторы недели. У кого какие планы? Потому что я вам говорю, Брига — тема. Они там типа тусу делают на куранты, с халявным шампанским и всей хуйнёй. В том году было заебись. — Да кому ты гонишь, — Настя отлепилась от Лёшиного рукава, и он мысленно выдохнул. — Там, наверное, три калеки в новогоднюю. Все по домам сидят. — Да нихуя, — Борода перестал ковырять салфетку. — Реально. Я, правда, после двенадцати уже подогнал. Но народу — битком. Все пьяные, музыка орёт. Если бы Чёрный в конце с долбоёбами какими-то не попиздился, вообще бы сказка была. — Они первые полезли, — хмыкнул Чёрный и повернулся к Насте. — Короче, а вы-то что предлагаете? Дома тухнуть? Оливье жрать, смотреть «Иронию судьбы» и в два часа ночи на бочок? Ну давайте, валяйте. Я вам открытку пришлю. — Да нет, — отмахнулась Настя. — Я не против. Просто фиг знает, может, в Бриге тоже тухло. Но если вы говорите, что… Лёша слушал вполуха. Смотрел, как Борода тоскливо сгребает остатки порванной салфетки обратно в кучку. Официант в заляпанном фартуке принёс пиццу — большую, с неестественно оранжевыми кружками пепперони. Настя наконец отвлеклась — стало легче дышать. Артём не шевелился — легче не стало. Праздновать Лёша не собирался. Отец, кажется, нашёл куда себя деть. Вроде к коллегам — он не уточнял, а батя не докладывал. Дед в деревне, бабушка по материнской линии переехала лет десять назад, и связь с ней держали чисто формальную — звонки на день рождения. Итого: либо лежать дома в тишине, слушать, как за окном взрываются петарды и орут «С новым годом, суки!», либо тащиться в Бригу. Третьего не дано. Тусить не хотелось. Праздновать — тем более. Ебаться с Настей, если она нажрётся шампанского и решит, что Новый год — лучшее время для решительных действий — и подавно. Но тухнуть дома тоже сомнительно. Сидеть в пустой квартире и жалеть себя — нахуй. Слишком хорошо он знал, чем заканчиваются такие вечера. НАХУЙ. В предыдущие семнадцать лет он всегда праздновал. Всегда организовывал. Тащил друзей куда-нибудь, даже если те упирались рогами. Пил больше всех. Заставлял душнил сжигать ебаные бумажки с желаниями и бросать пепел в бокалы с шампанским. Ну а хули. Весело. Нелепые традиции — его профиль. Без них Новый год — не Новый год, а тупо смена цифр в календаре. Мать всегда говорила, что у него талант заводить народ. Что с ним любой праздник — праздник. Но теперь, без неё, без старых друзей, без всего — подводить итоги уходящего года в одиночестве совсем не хотелось. Они были так себе. На троечку с минусом — и то, если округлить в большую сторону. — Эу, Батон, — выдернул его из мыслей Чёрный. Дебильная кличка, всегда бесила. — Чё думаешь? С нами? Лёша поднял взгляд. Чёрный смотрел выжидающе. Настя развернулась к нему вполоборота и уставилась с трепетом, будто он сейчас должен объявить всем волю божью. Артём, конечно, не смотрел — гипнотизировал окно. — Ну, — равнодушно пожал плечами Лёша, — можно и в Бригу. Почему нет? Настя расплылась в довольной улыбке — ничего хорошего это не предвещало — и повернулась к подруге: — Алис, а ты как? — Ну... я с родителями, наверное, — негромко ответила та, ковыряя пластиковой вилкой пиццу. — Но постараюсь после курантов, если получится. Чёрный удовлетворённо кивнул и пихнул локтём Артёма — тот качнулся в сторону. — А ты чё молчишь, Тёмыч? У тебя вообще планы есть? Или тебе отдельное приглашение нужно? Калугин, моргнув, вынырнул из отрешённости. На лице промелькнула сложная гамма чувств, от «отъебитесь» до «чё?». И обратно. Тот перевёл взгляд на Чёрного, и Лёша уже знал ответ. Знал — но всё равно надеялся. Придурок. — А что говорить? — уточнил Артём. — Вы ж всё порешали уже вроде. — Ну а ты придёшь? — Бля… — неуверенно покачал головой тот. — Не знаю. Наверное, тоже с родителями буду. — Да ладно тебе, схуяли? — недовольно влез Борода, оторвавшись от пережёвывания. — Они ж тебя всегда отпускали. Артём слабо закатил глаза — никто, наверное, и не заметил. — Ну в этом году не отпускают. Последний год, семейный праздник, — подёрнул плечами тот. — Я ебу? У них и спроси. Надежда издохла. Быстро, предсказуемо и болезненно. И потянула за собой — как трупный запах — глухую, знакомую злость. Шоу «Угадай исход». Ясно, блядь. Грустно, блядь. Бесит — блядь. «Они ж тебя всегда отпускали» — значит, тусил с друзьями. А теперь будет сидеть дома, смотреть «Голубой огонёк» — или другой концерт. Если батя примет на душу лишнего — а в Новый год принимают все. И ради чего? Из-за кого? Из-за Алексея Астахова? Сука. Захотелось либо дать Артёму по яйцам под столом, чтобы перестал заниматься хуйнёй, — либо самому испариться. Самоликвидироваться. Чтобы не сидеть тут, не видеть этой каменной рожи и не чувствовать себя виноватым без вины. А рот… рот уже открылся, сработав на опережение. Язык включил первую передачу. — Ну не, так не пойдёт, — демонстративно откинулся на спинку дивана Лёша, едва понимая, что нахуй творит. — Если Калугин не идёт, я тоже не пойду. В зелёных глазах напротив вспыхнул целый коктейль — хоть в учебник по психиатрии вставляй: неверие, ярость, растерянность, искра зарождающейся паники. Чёрный тем временем развернулся к Лёше всем корпусом и нахмурился: — А это ещё с какого перепугу? Лёша выдержал паузу. Взял стакан с колой, сделал глоток — давая себе несколько секунд на формулировку. — Ну… не знаю, как у вас, а у нас с Новым годом в компании было всё серьёзно, — понесло его дальше, пока мысли судорожно догоняли поезд, который уже ушёл. — Ты просто не в курсе, Дэн. Понимаешь, есть такая тема… Я её ещё на старом районе вычислил. Мы тогда с пацанами случайно, так сказать, поэкспериментировали. Ну, в девятом классе, ты уже переехал. На своей шкуре доказали теорию праздничной синхронности. — Чего..? — Борода перестал жевать. Настя распахнула веки с заинтригованной улыбкой, Алиса скептично приподняла бровь. Артём сидел белый как мел, явно пытаясь просчитать, куда ведёт эта хуйня — и, судя по лицу, не преуспевал. — Короче... — Лёша подался вперёд, опёршись локтями о стол и понизив голос, — в какой-то момент мы заметили странную закономерность. Если на Новый год собирается компания и кто-то один не приходит — всё идёт по пизде. Не в смысле, что скучно и мало народу. А в том, что конкретно летит к хуям. У меня есть статистика. Мы её три года вели. — Статистика? — недоверчиво хмыкнул Чёрный. — Ты ёбнулся, Батон? — Да, блядь, я серьёзно, — Лёша даже бровью не повёл. — Мы записывали. У меня где-то даже блокнот остался. С таблицами там, вся хуйня. Я тебе потом покажу, если хочешь. Напомни только. Он уже сам почти верил в то, что нёс. И прекрасно знал — никто не напомнит. Забудут. Так же, как забыли о том, что Алиса возможно тоже не явится. — Короче, — невозмутимо продолжил. — В первый год не пришёл Косой. Мы его ждали, ждали, а он сказал, что у него типа «дела». Через час после курантов Коваль упал и сломал ногу. Открытый перелом, кровищи дохуя. Он даже не бухой был, просто шёл и упал. На ровнейшем, сука, месте, клянусь. Второй год — Саня Дрон. Тоже не пришёл. Сказал: «я к бабушке, она обидится». В полдвенадцатого ночи погас свет во всём дворе. Мы сидели при свечах и слушали, как соседи матерятся. А под утро выяснилось — трансформаторную будку взорвало. Просто так. Саму по себе, понимаете? — Да ну нахуй, — протянул Борода. — Ты пиздишь. — Да бля, отвечаю, — отмахнулся он, не сбиваясь. — В третий год мы уже поняли закономерность и заставили всех прийти. И всё прошло идеально. Никто не сломался, свет не гас, фейерверки взлетали как надо. С тех пор это традиция. Если полный состав не собирается — праздника не будет. Мы и знакомых опрашивали — та же хуета. Видно, на нашем районе проклятье или хуй знает. Над столом зависла красноречивая пауза. Знакомая — когда окружающие стремительно прикидывают: конченный ты или прикалываешься. Чёрный завис и прищурился. Борода, кажется, пытался переварить услышанное вместе с пиццей. Настя нервно хихикнула, не понимая, шутка это или нет. А Артём... Артём сидел, вцепившись взглядом в стол и стиснув пальцы. Злился. — Так что, Тёмыч, — Лёша посмотрел прямо на него. — Ты уж определись. А то я, конечно, всё понимаю: семейные ценности и всё такое. Но если ты не идёшь — то и я не пойду. Может, я вам наше проклятье притащил. Ну нахуй. Чёрный опять с кем-то подерётся, Борода сломает позвоночник, Брига сгорит. У меня после визгов Коваля в скорой до сих пор психологическая травма. А Дрону вообще пришлось, блядь, обращаться к школьному психологу. Он слабенький. — К школьному психологу? — изумлённо выдохнула Настя. — Ага, — кивнул он, не моргнув. — Она ему сказала, что он типа слишком ответственный. И прописала избегать стресса. А стресс — это, получается, когда кто-то из компании не приходит на Новый год. Так что решай, Артём. Либо ты с нами, либо я весь праздник буду сидеть дома и молиться за ваши души. Секунда. Вторая. И Калугин медленно поднял голову. Искрящаяся зелень, залитая янтарными крапинками, ударила прямо в зрачки — и пришлось заставить собственные губы не дрожать. Взгляд был знакомый. Злее — да. Гораздо. Но там, в глубине, всегда жил неописуемо искренний, концентрированный ахуй, что Лёша коллекционировал с первого дня знакомства. Ему это нравилось — и, видимо, слишком. Артём никогда не реагировал на его хуйню как остальные. Не ржал в голос для проформы, не хлопал по плечу, сгибаясь в три погибели, не крутил пальцем у виска за спиной. Он сдерживался. Бесился. И всё равно — честно — реагировал. Злостью. Закатанными глазами. Звонким смехом. Задавленной улыбкой, которую пытался спрятать и не мог. Заслуженна награда. Лёша нёс хуйню сколько себя помнил — видно, природа одарила вместе с желанием сосать хуи. Бонус-пакет для компенсации. Привык угадывать реакции и подстраиваться для пущего эффекта. Но с Артёмом это ощущалось иначе. Как будто каждый раз дёргаешь ручку игрового автомата — и не знаешь, что выпадет: джекпот или пуля. И когда выигрываешь — а выигрываешь, честно говоря, почти всегда — не можешь остановиться. Лудомания, пиздец. — Ну, блядь, — протянул Чёрный, нарушая тишину, и откинулся на спинку дивана. — Справедливо, чё сказать. Тёмыч, надо тебе идти. Пиздёшь или нет, а я ебал в рот Новый год в СИЗО проводить после пизделовки. Так и до уголовки недалеко. — А я не хочу, чтобы Борода позвоночник сломал, — подхватила Настя. — Он, конечно, не подарок, но всё же. — Ало, блядь, — возмутился Борода. — Я вообще-то тут сижу. И я, между прочим, подарок. Артём всё ещё прожигал Лёшу взглядом. Шарик на рулетке крутился, и Лёша чувствовал, как тот балансирует рядом с «пошёл нахуй» — громким и молчаливым. Подскакивает на красном и чёрном. Крутится, крутится… — То есть, — медленно произнёс Артём, приподняв бровь, — вы реально поверили в эту хуету? В статистику «праздничной синхронности»? Вы же понимаете, что это бред сивой кобылы? — А ты готов рискнуть? — Лёша приподнял бровь в ответ, дёрнув уголком губ в лёгкой усмешке. — Проверить? Ну давай, я не против. Но если Чёрный реально сядет — будешь сам ему передачки носить. А за Бородой говно с лотка убирать до самого выпускного. — Да ало, блядь! — не сдавался Борода. — Хорош уже меня в инвалиды записывать! — Слушайте, — Настя задумчиво подалась вперёд, подперев подбородок ладонями, — а у нас ведь тоже однажды на Новый год всё по пизде пошло. Шампанское замёрзло в морозилке, салат прокис, музыка не включалась. И, блядь… тогда как раз Лерка не пришла. Обиделась на кого-то. Так что, походу, реально: если компании не хватает кого-то — всё идёт наперекосяк. Типа, энергия не циркулирует. — Энергия — чего? — Борода уставился на неё. — Ну, энергия вселенной, — Настя неопределённо покрутила рукой в воздухе, изображая, видимо, поток космических частиц. — Типа как вода в трубе. Если где-то дыра — всё течёт не туда. Понял? — Господи, — выдохнул Артём, закрывая лицо ладонью. — Вы ещё скажите, что гороскоп на это указывает. — Ну вообще-то... — вдруг тихо вставила Алиса, — на Стрельцов в этом году правда много всякого выпадает. Кармические узлы, ретроградный Меркурий там… Я читала где-то. Повисла секундная пауза — все повернулись на Алису. Та покраснела и уткнулась в телефон. — Всё, — констатировал Чёрный, разведя руками. — Если даже Алиса за, вопрос решён единогласно. Тёмыч, ты идёшь. Это судьба. — Да ёб вашу мать, — Артём закатил глаза и тяжело, обречённо выдохнул. — Ладно, хуй с вами. Спрошу у родителей. Постараюсь свалить до курантов. Но если они упрутся — я не виноват. Чёрный довольно кивнул, мол: договорились. Борода наконец отправил в рот кусок пиццы, который держал на весу последние пять минут — его позвоночник был спасён. Лёша, не выдержав, улыбнулся. Рулетка остановилась. Шарик упал на зеро. Артём согласился — и Лёша знал: никакие родители не упрутся. Потому что те и не упирались. — Ну вот и славно, — подытожил Чёрный, поднимая стакан с колой. — Тогда за Новый год. И за то, чтобы никто никуда не сел. — За праздничную синхронность! — подхватила Настя. — За Артёма, — добавил Лёша, не отводя от того глаз. — За то, что не обрёк инвесторов «Бригантины» на банкротство своим отсутствием. И не заставил меня молиться. Калугин вскинул на него взгляд — в нём всё ещё плескалось раздражение пополам с неверием. Но губы слегка дрогнули — на выдохе. Миг. И тот покачал головой, взял свой стакан и, не глядя ни на кого, негромко бросил: — Я ещё не согласился. Я сказал «спрошу у родителей». — А они могут отказать? — тихо спросил Лёша, чтобы услышал только Артём, пока остальные чокались. Снова поймал короткий ответный взгляд исподлобья. С немым посылом: «Ты серьёзно думаешь, что я поверю, что ты веришь в эту хуйню про родителей?» Но отследить реакцию до конца не успел. — Ладно, — Чёрный допил колу и грохнул стаканом о стол. — Раз всё решили — дожирайте пиццу и расходимся. Мне ещё к сестре заезжать. Она там какую-то хуйню матери передала, я должен забрать. Борода, ты со мной? — А чё я-то? — Борода недовольно поморщился, вытирая жирные пальцы о салфетку. — А чё ты нет-то? Пока они препирались, а Настя что-то шептала Алисе, наклонясь к уху подруги — Лёша снова повернулся к Артёму. Но тот уже не смотрел в ответ. Подпёр покрасневшую щёку рукой — локтем упёрся в стол, пальцы расслабленно прикрыли скулу. Типа «слушал» Чёрного.

***

Классный час закончился. Алексевна — классная руководительница — уже сунула журнал под мышку и оглядела притихший кабинет. Наверняка мысленно наливала себе чай в учительской. За окнами кружились пушистые хлопья — хоть в этом году не дождь в конце декабря. Гирлянда над доской ритмично мигала, сбиваясь на синем. Все ждали, когда можно будет свалить на каникулы. — Так, и последнее. — Алексевна поправила очки. — Кто ещё не дежурил в этом месяце второй раз? Класс нужно привести в порядок перед Новым годом. Полы помыть, стулья поднять. Ёлку не трогайте, она на соплях держится. Никто не пошевелился. — Я никуда не тороплюсь, — насела Алексевна. — Должно быть два человека. Артём неохотно поднял руку. Один. Лёша огляделся мгновенно. Второго дежурного не было. Павлик? Борода? Те сегодня вообще не явились — заболели или решили, что последний день четверти не стоит внимания. Похуй. Рука взметнулась прежде, чем он успел себя остановить. Лёша уже дежурил дважды, но конечности давно жили своей жизнью — мозг лишь фиксировал результат. Алексевна удивлённо моргнула, но кивнула: — Хорошо, Астахов. Значит, вы с Калугиным. Остальные свободны, всех с наступающим. Класс зашумел стульями. Чёрный поднялся, потянулся, хлопнул Лёшу по плечу и спросил дежурную херь про Бригу — мол, всё в силе или вроде того. Лёша бездумно кивнул. Смотрел на Артёма. Тот замер и сверлил взглядом парту. Затем медленно поднял глаза, в которых читалось без слов: «Ты серьёзно, блядь?» Лёша невнятно пожал плечами. Ну а что? Может, он просто любит убираться. Может, это его фетиш — драить полы и выносить мусор. Хобби. Кто-то клеит модели «Титаника», играет на гитаре и коллекционирует пивные крышки. А кто-то, блядь, подписывается на дежурство — второй раз, считая столовую — с ходячим динамитом. Пиздёж, конечно. И Калугин знает. И, наверное, даже Алексевна что-нибудь заподозрила — слишком уж пристально посмотрела перед тем, как отпустить остальных. Типа: «Астахов, ты точно в порядке?» — «Да, блядь, в полном. Просто идиот». Но… ему нужен был дубль два. Второй раунд. Ещё одна попытка — глупая и безнадёжная, но попытка. Да, он заставил Артёма — технически — согласиться на совместный Новый год. Но что это меняло? Калугин по-прежнему существовал в режиме «я не я, хата не моя». Разговаривал — минимально. Реагировал — не больше необходимого. За весь декабрь — один разговор в толчке. Один! За месяц! КПД как у первого компьютера. Лёша уже и сам не знал, нахуя ему это нужно. Ну избегает и избегает — пошёл нахуй. До конца школы — меньше полугода. Экзамены, аттестат, и Золушка канет в лету, как затяжной сон. Будет вспоминать его в пятьдесят на встрече выпускников — «а помните, был такой Калугин? Смешной, дёрганый и всё злился на меня непонятно за что. Не знаете, жив он, этот псих?» И всё. Забудет. Вычеркнет. Так проще. Но, походу, думать нужно было раньше. А теперь — поезд ушёл, песенка спета, он потерян. Калугин молчит, хуй не стоит, еда не естся, вода не пьётся. Вся гордость шла нахуй, стоило представить, что вот оно — всё. Дрочка в зачуханной ванне под шум сраного Косяковского рэпа — и финита ля комедия. Кульминация без развязки. Он был готов просто дружить. Честно — был. В октябре. Месяц назад. Готов был запихать свои хотелки в задницу, надеть ухмылку и делать вид, что всё заебись. Но дружить — это дружить. Общаться. Видеть улыбку — пусть редкую и скупую, но улыбку. Ловить взгляды — тёплые. Когда Артём смотрел на него и не сразу отворачивался. Когда закатывал причудливо зелёные глаза, но при этом смеялся. А не терпеть постную рожу и демонстративную, ледяную ненависть к себе. И после чего? После стонов? После каменного стояка, кончающего спазмами от его рук? Он же, блядь, чувствовал его член! Не абстрактно, в воображении — в ладони, мать его. Горячий, пульсирующий, со вздутыми венами. Артём извивался и выл сквозь зубы, будто не хотел признавать, что это происходит. Но тело-то признавало. Пиздец как признавало. Возбуждение, дрожь, сбитое дыхание. Он кончил так отчаянно, что, казалось, нахуй задохнётся. А Лёша запомнил. Всё запомнил. Каждую секунду. Каждый всхлип. Каждый ебанный толчок бёдрами в его ладонь. Всё. А теперь — забыть? На это он, блядь, не подписывался. На это он не был готов. Так что нахуй. Нахуй гордость. Нахуй осторожность. Всё нахуй. И Калугина — в первую очередь. Не пойдёт он на Новый год убеждённым натуралом. Не заслужил. После всего — не заслужил. Точка. Алексевна, будто почувствовав его решимость, окинула их скучающим взглядом, бросила короткое: — Тогда как закончите — прикройте кабинет, а ключ на вахту отнесите. И каблуки процокали по линолеуму, стихнув за дверью. Удача. Хотя нет — та всегда так делала. Не проверяла и не стояла над душой. Доверяла или уставала к концу четверти так, что было уже похуй, вымоют они пол или устроят в кабинете бои без правил. Лёша покосился на Артёма. Тот уже встал. Молча двинулся в угол, к ведру и швабре. Большой палец — нервно — теребил ноготь среднего. Лёша закатил глаза. Ну артист, блядь, в жанре: «я страдаю, но я сильный». Пальмовую ветвь ему. И ещё одну за ровную походку с ведром к выходу, чтобы набирать воды в туалете. Лёша остался один. Начал поднимать стулья на парты. Деревянные сидушки с глухим скрежетом ползли по столешницам, отдаваясь в позвоночнике. Класс превращался в лес из металлических ножек. Третий ряд, пятое место — спинка отваливалась. Он машинально крутанул вылетивший болт пальцами. В голове тем временем раскручивалась карусель. Мозг — что от него осталось — перебирал варианты. Сценарист перед чистым листом: фильм ещё не запущен, а бюджет уже трещит по швам. На выходе — занюханная комедия абсурда. Сцена первая. Рабочее название: «Два придурка и разговор по душам». Жанр: подростковая драма, рейтинг 12+, в прокате не взлетит. ИНТ. ШКОЛЬНЫЙ КАБИНЕТ — ДЕНЬ Артём возится с ведром у доски. Лёша подходит — на расстояние вытянутой руки, чтобы не спугнуть. Начинает с нейтрального, светского вопроса. Про Бригу, каникулы, про снег — «в этом году завораживающий, правда?». Тишина. ЛЁША: Калугин, давай просто поговорим. Без вот этого всего. Я не кусаюсь, ты же знаешь. Не бойся меня, прошу. Голос ровный, лицо блаженное — ну вылитый умалишённый, сбежавший из дурки. Артём вдруг замирает. КРУПНЫЙ ПЛАН: рука со шваброй застывает в полудвижении. ПАУЗА. Медленно поднимает глаза — ресницы дрогнули — и в них читается ответное понимание. АРТЁМ (дрожащим голосом, но чётко, артикуляция театральная): Лёш, я много думал. Ты был прав. Насчёт всего. Я просто боюсь. Боюсь себя, боюсь отца, боюсь, что скажут люди. Но я понял, что больше всего — я боюсь потерять тебя. Лёша протягивает руку. Гладит по щеке — нежно, как в турецком сериале. Артём мягко сжимает его ладонь в ответ. ЗАНАВЕС. Шквал аплодисментов. Слезы. Номинация на «Оскар» — но проиграет фильму про собак-спасателей. Ага. Блядь. Щас. Разбежался. Прям видит он этот оскароносный диалог. В жизни Калугин скорее в ведро занырнёт и захлебнётся, чем выговорит «я боюсь потерять тебя». И правильно сделает — потому что Лёшу бы стошнило прямо на вымытый пол. Учебник корейских мелодрам, том первый, глава «Надежда, сука, умирает последней». Сцена вторая. Рабочее название: «Допрос с пристрастием». Жанр: психологический триллер, камерный, с нецензурной лексикой. ИНТ. ШКОЛЬНЫЙ КАБИНЕТ — ДЕНЬ Резкий старт. Без подводок. Артём только вернулся с ведром, нагнулся за шваброй — и тут Лёша вырастает сзади. В кадре: его тень накрывает Артёма. ЛЁША (быстро): Слушай, Калугин. Давай всё-таки обсудим. Без истерик. Я задаю вопрос — ты отвечаешь. Коротко и ясно, как для протокола. Тот хмурится. Плечи каменеют. Лёша не даёт ему перебить. ЛЁША: Когда ты кончал мне в руку — о чём ты думал? О том, какой я ужасный гейский гей и как тебе отвратительно? Или о том, что тебе нравится? Ну, знаешь, чтобы я понимал расклад. МОНТАЖНАЯ СКЛЕЙКА — ВАРИАНТ ПЕРВЫЙ (КЛАССИЧЕСКИЙ). Артём вспыхивает. Тряпка — шмяк в ведро, брызги во все стороны. Одна капля попадает Лёше на лицо. АРТЁМ: Астахов, ты ебанутый! Пошёл нахуй! Вылетает в коридор. Дверь хлопает, едва не слетая с петель. Эхо разносится по пустой школе, портрет Жукова падает со стены. МОНТАЖНАЯ СКЛЕЙКА — ВАРИАНТ ВТОРОЙ (АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ, РЕЖИССЁРСКИЙ). Артём не взрывается. Стоит. Молчит. Ногти впиваются в швабру, костяшки белеют. АРТЁМ (тихо, цедящим шёпотом, в пол): Я не знаю, о чём я думал. Я вообще стараюсь об этом не думать. Отпускает пластиковый черенок — тот летит вниз, отскакивая от линолеума. Артём выходит медленно. Дверь закрывается с тихим щелчком. Минус сценария: в любой версии финал открытый, и ты остаёшься смотреть в закрытую дверь. Плюс: хотя бы есть реакция. Лёша даже по злости соскучился. Она настоящая. Сцена третья. Рабочее название: «К чёрту слова». Жанр: немое кино, возрастное ограничение — на усмотрение родителей. ИНТ. ШКОЛЬНЫЙ КАБИНЕТ — ДЕНЬ Никаких диалогов. Лёша подлетает — быстро, пока Артём не опомнился. Тот стоит у доски, сжимая швабру, как алебарду. Не помогает. Лёша впивается в его горло и впечатывает в стену. Мел сыплется с доски — по рукаву тянется белая полоса. Артём дёргается, рот открывается — но не успевает ничего сказать. Лёша перехватывает его подбородок. Фиксирует жёстко. Чтобы не отводил взгляд. КРУПНЫЙ ПЛАН: зелёные глаза. Зрачки расширены — почти во всю радужку. Дыхание сбитое, грудь вздымается. Лёша не даёт ему времени. Наклоняется и засасывает. Губы врезаются в губы. Язык — глубоко, по гланды нахуй. Артём замирает. На секунду. Две. Три. А потом — либо бьёт кулаком в челюсть, либо отвечает. Сжимает пальцы на лёшином худи, притягивает ближе. И целует в ответ — так же зло и жадно. Камера медленно отъезжает. В кадре — снег за окном, который завораживает, блядь, и два силуэта у стены, заляпанные мелом. КОНЕЦ СЦЕНЫ. Риск: высокий. Последствия: непредсказуемые. Ощущения в паху: пиздец какие манящие. Сцена четвёртая. Рабочее название: «Бесславная капитуляция». Жанр: производственная драма, рейтинг — скука смертная. ИНТ. ШКОЛЬНЫЙ КАБИНЕТ — ДЕНЬ Ни-че-го. Лёша просто переворачивает стулья. Молча моет доску. Ответственный и равнодушный. Типа ему похуй и он здесь исключительно из любви к чистоте и порядку. Типа он вообще не думает о Калугине — ни сейчас, ни в принципе. КРУПНЫЙ ПЛАН: руки выжимают тряпку. Вода стекает в ведро грязными струйками. Пыль исчезает с подоконника. Артём на заднем плане — моет пол. Тоже молча. ЗВУКОВАЯ ДОРОЖКА: шорох тряпки и скрип швабры. ФИНАЛЬНЫЙ КАДР: Лёша закрывает дверь кабинета и отдаёт ключ на вахту. Вахтёрша не поднимает головы. ТИТРЫ. Самый безопасный вариант. И тупой. Бюджет — ноль, сборы — ноль, зрители уснули, критики разбежались, не дождавшись финала. ……………….вынужденная склейка. Внутренний телевизор потух, словно выключили из розетки. Ведро с глухим стуком опустилось на пол — Лёша выпрямился и очнулся. Артём вернулся — остановлся у доски и взялся за швабру. Вода плеснула, тёмное пятно расползлось по линолеуму, и тот начал размеренно скрести пол широкими мазками, не глядя по сторонам. Змеевидная тряпка скользила щупальцами с влажным шорохом — шурх, шурх. Сценарий не выбирался. Ни один из четырёх. — Артём… — начал Лёша, решив, что определится на ходу. — Если ты сейчас пошутишь про Золушку, — перебил тот, не поднимая головы, — я за себя не ручаюсь. Лёша завис на секунду. Моргнул. Подгрузился. — Ну… я вообще-то не собирался, — усмехнулся тихо. — Даже жаль. Теряю хватку, получается. Артём не ответил. Швабра скрипнула, разворачиваясь у парты. Лёша смотрел на тёмный затылок и думал, сколько раз за последние месяцы он видел именно его — а не лицо? Не глаза. С минуту висела тишина. Он потянулся было за следующим стулом, но остановился в середине движения. — Зачем ты… — вдруг глухо произнёс Калугин. — ну... выдумал ту хуйню? — Какую именно? — уточнил Лёша, опуская сидушку на стол. — Я их много выдумываю, уточни. Швабра замерла. Артём выпрямился, повернулся вполоборота. И этого хватило, чтобы Лёша увидел: он не злится . Ну, злится, конечно — это его базовое состояние в последние недели — но мягче. — Ну, про «праздничную синхронность» и... статистику, — тот невнятно повёл запястьем. — Про то, что если я не приду в ебанную Бригу — всё пойдёт по пизде. — А кто сказал, что я это выдумал? — машинально возразил Лёша. Артём скептично наклонил голову, приподняв бровь. Достаточно красноречиво. Лёша задумался — вопрос не входил ни в один сценарий. Даже в самые тупые. — Ну… — протянул он, пожав плечами, и выдохнул честно: — Потому что я не хотел, чтобы ты тух дома из-за меня. То есть... я знал, что ты не идёшь в Бригу не из-за родителей и не из-за «семейного праздника». И я подумал… если ты не хочешь меня видеть — окей. Но пусть хотя бы не страдает твой Новый год. Праздник всё-таки, все дела. Он перевёл дыхание. Перекатил в голове мысли… — Но я могу не идти, если хочешь. Серьёзно. Скажу Чёрному, что заболел, или что батя попросил остаться. Он поверит. Он вообще доверчивый — даже в эту хуйню про статистику почти поверил. Артём дёрнул уголком губ. Не улыбнулся — но был близок. Лёша запомнил и отправил в копилку. — А разве... — спустя пару секунд ответил тот, слегка прищурившись, — если ты не пойдёшь, всё не пойдёт по пизде? Если компания не полная — вся хуйня. Чёрный даже в меня вцепился. В тебя — уж подавно вцепится. Тот на миг замолчал, снова взявшись за швабру. — Не говоря уже о Насте, — добавил тише. И продолжил возить по полу. Но Лёша всё услышал. Конечно, блядь, услышал. Взглянул на него внимательнее — на сжатые губы, сосредоточенное лицо и складку между бровей — и опустил очередной стул, один из последних. Потёр висок и привалился бедром к парте. Блядская Настя. Он не знал, что ответить. И не знал, что чувствовать. Вину? А за что? Он не врал ей. Ну, почти не врал. Не говорил «отъебись» открыто — да, не говорил. Позволял клеиться. В Бриге, в «Челентано», на дне рождения. Даже когда Артём сидел в двух метрах и сверлил взглядом стену. Ну и что? Он всю жизнь так делал. Девчонки начали смотреть на него по-особенному классе в восьмом — и он быстро усвоил правила. Улыбаться. Поддерживать разговор. Не убирать руку с плеча. Целовать — потому что отшатнуться было бы странно, а странный — значит подозрительный. Подозрительный — значит раскрытый. А раскрытый в их городишке — социальный труп. Новости здесь разносятся быстрее, чем ты успеваешь подумать «а может всё-таки…». Ещё только прикидываешь, кому бы признаться — а весь двор уже в курсе. Он даже спал с некоторыми. Ну как спал. Тело реагировало — куда ему деться. Не то чтобы отвратительно. Ну как еда без соли: жуёшь, глотаешь, запиваешь, не давишься. Иногда казалось: а вдруг в этот раз зацепит? Проснёшься утром и поймёшь, что ошибался. Что вот она — нормальная жизнь. Нормальный ты. Не зацепило. Но факт оставался фактом: он привык. С мужиками-то был, считанные разы — когда удавалось вырваться из их захолустья туда, где никто не знал его лица. Там можно было дышать. Не притворяться. Но это случалось редко, а врать приходилось каждый день. И он так наловчился, что уже не всегда понимал, где заканчивается привычка, а где начинается он сам. И уж точно никто никогда не предъявлял ему за то, что он не посылает баб нахуй. Кому предъявлять-то? Девчонки были довольны — воспитанный мол, не лезет в трусы по первому зову. Друзья считали — просто разборчивый. До того, как всё вскрылось, — считали. А когда вскрылось — предъявляли за другое. За то, что гей. Что врал. За то, что «пидарас ебучий, а мы с ним в одной раздевалке…». А вот за баб — нет. Никто не говорил: «Астахов, ну ты и мудак, зачем ты её обнадёживал?» Некому было. А теперь пришёл Калугин. И предъявил. Молча. Возил своей шваброй — и ждал ответа. — Слушай, Артём, — Лёша отлепился от парты, — если ты из-за Насти… — Нет, — отрезал тот, не дав договорить. — Мне похуй. Я просто сказал, окей? Лёша осёкся. Блядь. Ну вот как это работает? «Похуй». Любимое слово Калугина. Когда орёт «пошёл нахуй» — ему похуй. Когда закатывает глаза — тоже похуй. На Настю — похуй. У него целая система: «похуй» означает всё что угодно, кроме «похуй»? И ты должен сам догадаться, что именно? В груди закипало раздражение. Он же не требовал от Артёма выйти на сцену с радужным флагом. Не просил признаний и ждал, что тот бросится на шею со словами «Лёшенька, поцелуй меня». Но ебанный в рот — совесть-то иметь надо. Если тебя корёжит от того, что я с ней — скажи прямо. Если не корёжит — не поднимай эту тему. А так — ни рыба ни мясо. Как разбираться в показаниях, если с одной стороны — «я не пидарас, отстань», а с другой — вот это вот? Где тут логика? Где расшифровка? Он что, блядь, розеттский камень?! Археологическая загадка всея Руси? Лёша выдохнул. Потянулся за следующим стулом. — Окей, — бросил в пустоту вслух. — Похуй так похуй. Артём не ответил. Лёша слабо закатил глаза. Решимость, что гнала вперёд — «поговорить», «вытащить», «дожать» — испарилась. Осталась одна усталость в плечах — как после тренировки. Он бегал за Калугиным целый месяц. Хавал его молчание. Хавал его взгляды. Хавал его агрессию. И ради чего? Ради «мне похуй»? Да иди ты нахуй со своим «похуй», Калугин. Он закончил со стульями рядом, перешёл к последнему столу. Артём сместился к задним партам — Лёша слышал его шаги, но не оборачивался. Дальше доска. Он подхватил тряпку, намочил в маленьком ведёрке, вернулся. Мел растирался по зелёному влажными разводами — белое превращалось в серое, серое в прозрачное. Тряпка шуршала, оставляя сухие полосы по краям. За спиной Артём домывал пол у двери. Вода хлюпала. Швабра шаркала. Тишина. А потом Калугин открыл рот. — Я вот думаю… — произнёс негромко, как бы невзначай, — может, тебе всё-таки... не знаю, стоит попробовать с Настей. Она к тебе… ну, ты видишь. А ты к ней, может… тоже. Просто сам не понимаешь. Тряпка остановилась на полустёртой схеме гражданской войны — остатки красных и белых стрелок, которые никто никогда не разберёт на трезвую. Невероятно, сука. Ты ему про Фому — он тебе про Ерёму. Ты ему дрочишь — он тебе «может, тебе с Настей будет хорошо». Ты ему «может, перестанешь от меня бегать» — он тебе «ты сам не понимаешь». Идеальная тактика. Не подкопаешься. Хоть диссертацию защищай: «Стратегии отрицания на примере А.В. Калугина». Но Лёша больше не мог. Не хотел. Устал. Он медленно повернулся. Тряпка всё ещё была в руке, на пальцах белели меловые разводы. — Калугин, — процедил он чётко, — иди нахуй. Тот поднял голову и растерянно прищурился. — Что? — Ты прекрасно слышал, — повторил Лёша жёстче. — Иди. Нахуй. Ты мне тут второй раз за десять минут говоришь про Настю. Ты говоришь «мне похуй» — а сам возвращаешься к этому опять. Ты что, блядь, сваха? Или тебе тупо очень хочется посмотреть, как я оправдываюсь? Артём открыл рот… — Нет, я просто… …и захлопнул нахуй. — Что — просто? — Лёша шагнул ближе, перебивая. Тряпка полетела на столешницу с влажным шлепком. — Просто решил меня добить, блядь? Просто захотел, чтобы я переключился на неё, а ты снял грёбаный груз с плеч? Или просто проверяешь, сколько ещё я буду за тобой бегать, пока ты строишь из себя не пойми, блядь, кого? Артём молчал, поджав губы. Пальцы на швабре нервно стиснулись. — Я не знаю, чего ты хочешь, — продолжил Лёша, понижая голос. — Я, блядь, хожу за тобой, как долбоёб. Месяц. Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я кайфую от того, что ты шарахаешься от меня в коридорах? Я не умею читать мысли. Я всё понимаю — ты запутался, тебе нужно время или ещё какая хуйня. Но я больше так не могу. Ты либо скажи ёбанным человеческим языком, что тебе нужно, — либо давай закончим на этом. Прямо сейчас. Разойдёмся и всё нахуй забудем. Без обид. Он остановился. Упёрся ладонями в край парты — влажные пальцы прилипли к холодному дереву. — Если тебе похуй, — добавил ещё твёрже, — так и скажи. Ещё раз. И я отвалю, честно. Но если нет — если не похуй, — тогда хватит. Слышишь? Хватит уже, блядь! Тишина. Секунда. Третья. Пятая. — Блядь, я… — выдохнул Артём спустя вечность. — Я не знаю. Я правда не знаю. — Чего ты не знаешь? — Да ничего я не знаю! — выдал тот с ощутимой отчаянной вспышкой. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, что мне делать. Не знаю, как на всё это реагировать. Разве не ясно, блядь? Лёша осёкся. Смотрел на побелевшие костяшки на швабре. На дрожащие губы и радужки причудливого цвета, в которых злость мешалась с отчаянием — и ни одна не побеждала. И думал: нет. Не ясно. Ни хера не ясно. Потому что ему-то самому — ему было ясно? Много он «знал»? Когда в тринадцать понял, что на девчонок не встаёт так, как на пацанов? Когда годами пытался себя переделать? Когда шагнул под машину, потому что правда вылезла наружу и сожрала всю его жизнь за один вечер? Нет. Ему нихуя никто не объяснял. Ему было пиздец как больно — и ни черта не ясно. Но он никому не ебал мозги. Ни одной девчонке. Ни одному другу. Он разбирался в себе молча. Не втягивал никого в свои ебучие качели. Не хватал за хуй в ванне и не заставлял потом бегать за собой с криками «а что ты чувствуешь? а может, поговорим?» Он тупо жил с этим. Один. Пока мог. А когда не смог — шагнул под сраный Хёндай Солярис. Не ясно, почему Калугин имеет право выносить ему мозг. Почему он должен ползать за ним и вытаскивать каждое слово клещами — не ясно. Почему он смеет говорить «мне похуй», а через минуту — «попробуй с Настей». Это не «я не знаю». Это не растерянность. Это пиздёж. Это трусость. Это ебанная пытка нахуй! — Нет, — сказал он ровно. — Мне не ясно. Я не экстрасенс. Так что когда определишься — расскажешь. Я не знаю, сколько у тебя это займёт. Неделя. Месяц. До выпуска. Дольше. Но я больше не буду за тобой бегать. Иди нахуй. Набегался. — Я и не просил за мной… — начал было Артём тихо. Но Лёша уже не слушал. Обошёл его сбоку, не глядя. Двинулся к своей парте. Схватил рюкзак. Закинул на плечо. — Ключ тогда сам сдашь, — бросил после. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

***

Лёша сидел на кровати, уже одетый, и крутил в пальцах обшарпанный медиатор, со сточенным уголком. На одной стороне — выдавленный логотип гитарной фирмы и буква «Е», небрежно выведенная маркером. На другой — царапины от ногтей. Не его. Он вообще на гитаре играть не умел — так, бренчал пару аккордов, которые показал Егор. Да и те забыл. Откуда медиатор взялся в его вещах после переезда — хрен вспомнишь. Наверное, остался с какой-то посиделки во дворе, когда собирались всей толпой под расстроенную шестиструнку. Случайно сохранил. Егор тогда всё пытался научить его нормально играть, а Лёша ржал и специально лажал — потому что Егор злился смешно. Морщил нос и говорил: «Батон, ты безнадёжен». Безнадёжен. В точку. Лёша вяло хмыкнул и перевернул медиатор. «Е». Егор. А может, и не Егор вовсе —  какой-нибудь бомж Евстафий. Какая теперь разница. За окном грохотало — мелкота во дворе взрывала петарды. Разноцветные вспышки отражались в тёмном стекле: комната на секунду озарялась красным, потом зелёно-жёлтым — и снова темнота. Предновогодняя суета. Праздник. Счастье. Вся хуйня. Он скрябал пластик ногтём. И думал. В какой момент всё пошло по пизде? Вариантов — как говна за баней. Ткни пальцем в любой — не промахнёшься. В тринадцать, когда впервые открыл категорию «геи» на порнхабе? Когда признался себе — подумал: «Ну окей, я, походу, заднеприводный»? Когда влюбился в Егора? Когда тот хлопал по спине, а Лёша лежал ночью и представлял, как рука спускается ниже? Или когда признался ему? Долбоёб. Бухой долбоёб. Что было в его голове вообще? Что Егор вдруг тоже станет пидарасом? А если нет — то поймёт? Что дружба — это не хуйня, она важнее? Видно — хуйня. Не важнее. Лёша поджал губы, перекатил медиатор на ладони. Лёгкий. А Егор этот блядский — годами камнем на шее висел. Может, всё пошло по пизде позже? Когда переехали? Когда отец решил, что лучший вариант — забыть старый район как страшный сон и начать с чистого листа. Сынок станет нормальным. Не гейским геем, а просто парнем: ходит в бассейн, готовится к экзаменам и дружит с одноклассниками. Никаких машин и больниц. Или чуть раньше? Какое отцовское решение было самым ебанутым — переезд или деревня? Отправить сына на лето к деду, чтобы перевоспитывался под жужжание мух и запах навоза. Типа свежий воздух, физический труд, никакой хуйни с мужиками. Заебись перевоспитался. Теперь не просто влюблён в одноклассника — а ещё и дрочит ему в зачуханных ванных. Спасибо, бать. План сработал на все сто. Лёша медленно провёл подушечкой большого пальца по шву пластика. Знал ведь, что добром это не кончится. Боролся. Жрал собственный пиздёж лопатами. Сдавался. И вот результат: сидишь на кровати в новогодний вечер, крутишь в пальцах обшарпанный осколок прошлой жизни и понимаешь — всё те же на манеже. Егор на «Е». Артём на «А». Буквы разные — а он как был долбоёбом, так и остался. Люди, походу, и правда не меняются. Он вздохнул и, наконец, поднялся. Медиатор прошуршал по столу — отправился в органайзер в углу, к прочей мелочёвке. Лёша шагнул к зеркалу, висевшему на дверце шкафа. Оглядел себя. Джинсы. Простая чёрная водолазка. Ткань облепила плечи и грудь — хотя облеплять там особо нечего. Волосы торчат в разные стороны, как всегда. Под глазами — тени, будто не спал неделю. Пиздец Стив Джобс. Только очков не хватает. И лысины. И пары миллиардов. И мозгов. Он скривил губы отражению, поправил воротник. Взял расчёску со стола и расчесался — без толку, всё равно ебано лежат. За окном опять бахнуло, на этот раз громче, с пьяным воплем в оконцове. Лёша бросил взгляд на настенные часы над дверью. Начало десятого. Надо выходить. Бегло окинул комнату. Письменный стол — учебники стопкой, закрытый ноутбук, стакан с водой. Кровать заправлена — привычка, вбитая ещё матерью. Никакого видимого бардака, кроме нескольких сваленных зарисовок на подоконнике. Забыл убрать. В остальном чисто. Как будто здесь никто не живёт, а просто ночует время от времени. Впрочем, так оно иногда и казалось. Он подошёл к столу, глотнул воды. Стекло стукнуло о дерево. Сунул телефон и картхолдер в карман, развернулся и вышел в коридор. Отец рылся в шкафу у входа, выуживая рубашки из плотного ряда вешалок. Пахло его одеколоном — терпким, с хвойной нотой. Не менял лет пять. Сам в брюках и футболке, ещё не переоделся. Лёша мельком завис на его затылке, широких плечах и сморщенном лбу — видно, наряд не подбирался — и подумалось: отец стареет. Незаметно, но стареет. Морщин прибавилось, седины на висках — тоже. Сколько ему вообще в этом году? Сорок пять? Сорок шесть? Лёша не помнил. Надо бы в паспорт заглянуть, что ли. — Что, выходишь уже? — бросил тот через плечо. — Не рановато? Вроде ж к одиннадцати собирались. — Решили пораньше, — Лёша присел на гарнитур у двери, выуживая кроссовки. — Чёрный предложил перед Бригой посидеть у него, чтобы там не разоряться. — А, — хмыкнул отец, — ну грамотно. Там ценник, наверное, конский, в новогоднюю. — Да нет, как обычно — средне-конский. Шампанское типа бесплатное. Но я подозреваю — пару бокалов, не больше. Так что лучше подстраховаться. Отец кивнул. Вытянул из плотного ряда вешалок одну из рубашек — светло-голубую, с мелким узором — и критически оглядел. Повесил обратно. — Да вообще всё дорожает, что поделать. В следующем году, наверное, оливье будем без майонеза есть. Или майонез без оливье — как карта ляжет, — усмехнулся тот. — Корнеевы — ну, с работы, зам мой который — с женой сами решили накрывать, даже не знаю, сколько на стол ушло. Неудобно, но настояли. Ну я подумал: ладно. Посижу пару часиков, выпью за Новый год и домой. Не люблю я эти посиделки, сам знаешь. Лёша кивнул. Знал он другое — посиделки батя любил. Но сидеть было не с кем. Последний раз они праздновали вместе в его лет четырнадцать, кажется. Мать тогда ещё жива была. А после её смерти всё как-то само определилось: отец старался уходить в ночные или к друзьям, Лёша — к своим. Крепкая семья. На новой работе — начальник средней руки на автобазе — ночных на НГ не было, друзей здесь тоже. Корнеевы стали планом «Б». Кажется, подбор рубашки завершился. Батя выудил тёмно-синюю и наконец обернулся. Видимо, скользнул взглядом по Лёше, завязывающему шнурки — и заключил: — Ну ничего, выглядишь. Девчонки будут штабелями падать. Лёша хмыкнул, не поднимая головы. — А эта, как её, — батя сделал неопределённый жест рукой, — девочка та светленькая, со школы? Тоже идёт? — Угу. — Понял. Ну и хорошо. Лёша промолчал. Затянул узел. Возражать не хотелось. Разводить пассивно-агрессивный скандал в Новый год — тем более. Батя всё равно слышал только то, что хотел слышать. — А ты знал, кстати, — тот привалился плечом к косяку шкафа, — что мы с твоей мамой познакомились как раз под Новый год? Я тогда ещё в общаге жил, а она приехала к подруге. У них там вечеринка была, а я вообще не должен был там быть. Меня Серёга притащил, царствие ему небесное. И вот заходит она — в красном платье, с мандаринами… — Я раз десять это слышал, — беззлобно перебил Лёша. — И про красное платье, и про мандарины, и про то, как ты её до подъезда провожал и замёрз как собака. Знаю. Батя осёкся, губы зависли в рассеянной улыбке. Кивнул и отвернулся к зеркалу на шкафу. — Ну да, точно. Я, наверное, старею, раз повторяюсь. — Есть немного. Лёша выпрямился, поднялся и потянулся за курткой. — Деньги нужны? — спросил тот из-за спины. — Нет, ещё есть. — Точно? — Точно. Лёша накинул куртку, застегнул молнию до середины. Проверил — ключи, сигареты в кармане. — Ну, тогда это… — батя кашлянул в кулак. — Хорошо отдохнуть. И… — тот неловко замялся на миг, и Лёша сразу понял, что услышит. — Ты там поосторожнее. Девчонка симпатичная, всё такое. Ну, сам понимаешь. Предохраняйся. Не надо нам сейчас внуков. Пальцы застыли на зажигалке в глубине. Лёша медленно повернулся к отцу. Тот стоял с невозмутимейшей полуулыбкой, глядя в отражение и натягивая рубашку — будто сам верил в то, что говорит. Или не верил. Хуй разберёшь. В глазах — мутная, непробиваемая пелена. Смотрит на тебя и видит кого-то другого. Нормального сына. Который когда-нибудь женится. Внуков наплодит. Молодец. Которого у него забрали полгода назад, оставив подкидыша. — Не думаю, что мне это грозит, — заметил он ровно. Батя моргнул. На секунду пелена дрогнула. Понимание или страх, что начнутся разборки. Неясно — исчезло так же быстро, как появилось. — Ну, — пожал плечами он, застёгивая пуговицу, — и правильно. Бережёного бог бережёт. Ну давай тогда, с наступающим. И друзьям поздравления передавай. — С наступающим, — кивнул Лёша. Он открыл дверь, шагнул на лестничную клетку. Бетон, морозная сырость, приглушённый гул новогодних концертов из-за соседских дверей. Постоял секунду. Перевёл дух. Лампочка под потолком горела тускло. Мишура на подоконнике висела вяло. На душе — грузно. На улице — праздник.

***

Пили, конечно, не у Чёрного — на ходу. Тот вышел, свинтил крышку с бутылки водки прямо у подъезда и пустил по кругу, пока топали через дворы. Борода, Кабан, Лёша. Рыжий их не приехал — остался со своей Лерой в райцентре, на какой-то коттеджной тусовке. Кабан, видно, третьим колесом куковать в углу не захотел — или по родне вдруг соскучился. Лёша от водки отказался. Мотнул головой, когда горлышко ткнулось в плечо. Чёрный настаивал — но быстро отстал. После апреля Лёша вообще старался меньше пить — хотя сегодня, может, и выпил бы. Притупить. Забить хуй. Но алкоголь — ёбанная рулетка: если заебись, станет ещё заебистее. Если хуёво — пиздец гарантирован. А ему было хуёво. Так что он сунул руки в карманы и шёл молча, слушая, как Чёрный травит какую-то несмешную хуйню про прошлый Новый год, а Борода ржёт, добавляя вставки ещё несмешнее. Снег под ногами хрустел, собаки захлёбывались лаем на петарды, из окон доносились отзвуки «Иронии судьбы», «Служебного романа» и радостные вопли отечественной эстрады. Шли через центр, потом через парк — голые деревья, обмотанные пёстрыми гирляндами, мигали вразнобой, обещая кому-нибудь эпилептический припадок. Потом пустырь за гаражами — запах ржавчины и кошачьей мочи — и облезлая пятиэтажка, где жила Настя. Чёрный набрал её, крикнул в трубку: «Выходи, мы внизу!» — и через пять минут она уже сбегала по ступенькам, застёгивая на ходу короткую шубку. Чмокнула Лёшу в щёку — будто так и надо. Пахло от неё всё тем же ванильным сиропом. Артём подошёл позже, уже к самой Бриге. Стоял у входа, засунув руки в карманы парки, и рассматривал гололёд под подошвами — похоже, пытался выгравировать взглядом «Астахов, иди нахуй». Родители — кто бы мог подумать — отпустили его до курантов. Лёша кивнул ему, когда Чёрный заорал «Тёмыч, ты чё как неродной?» — тот, кажется, и не заметил. Брига располагалась в подвале торгового центра «Бригантина» на набережке. Отгрохал его какой-то бизнесмен то ли в приступе щедрости, то ли для отмыва бабок — версии разнились. Всё мимикрировало под столицу: неоновая вывеска над входом, секьюрити, мерцающий бар, меню коктейлей: «Секс на пляже», «Голубая лагуна», «Лонг-Айленд». Классика. Правда, секс на пляже в их городишке грозил инфекцией, лагуна имелась — если считать заводь с тиной, а про то, что Лонг-Айленд это остров в США, слышала только географичка. Всё это великолепие облепило стены подвала, как дешёвый скотч. Пахло дымом, спиртом и перегаром с прошлой пятницы. В углу сиротливо мигал караоке-экран со словами «Я люблю тебя до слёз». Микрофонную стойку оплели гирляндами. Никто пока не нажрался настолько, чтобы петь. Но обязательно нажрётся. Обычно в Бриге сидело три калеки — и от помпезной обёртки становилось только неловко. Типа: «Мы пытались, но всегда помните, в какой дыре вы живёте». Хотя Чёрный оказался прав: в новогоднюю ночь народу набилось порядочно. В основном подростки — кому повезло с незаёбными родителями — и люди под тридцать-сорок, которым повезло заёбными родичами не стать. Или неповезло — с какой стороны посмотреть. Чёрный ещё на входе гордо сообщил, что забронировал столик. И действительно — у стены, рядом с караоке, их ждали два продавленных дивана, пара кресел с потёртой обивкой и стол с пепельницей и забытой предыдущими алкоголиками зажигалкой. Чёрный с Бородой и Кабаном быстро оккупировали правый диван — тот протяжно скрипнул под их совокупным весом. Настя нырнула на левый и потянула Лёшу за рукав — мол, садись рядом. Лёша сел. Артём устроился на одном из кресел и тут же уткнулся в телефон — листал экран туда-сюда, создавая видимость бурной деятельности. Лёша бросил на него короткий взгляд — и перевёл на зал. У барной стойки мадам среднего возраста в блёстках пыталась флиртовать с барменом — тот разливал шоты и явно считал минуты до конца смены. За угловым столиком мужики под сорок резались в карты — на кону стояла початая бутылка коньяка. Пара поддатых девчонок у караоке уже выбирала песню, перекрикивая музыку: «Нет, эту мы не вытянем, у неё припев высокий!» У колонок танцевали несколько компаний, а сбоку отрывался парень в шапке Деда Мороза — один, самозабвенно, закрыв глаза. Ему было похуй. Красавец. До Нового года оставался час. Дым-машина выдала очередную порцию тумана — он поплыл над танцполом, оседая меж ног редких танцующих. Бармен в блестящем жилете принялся разносить желающим шампанское в пластиковых стаканчиках. Настя ткнула Лёшу в бок. Он взял два напитка, один передал ей. Сделал глоток из интереса — ну и дрянь. Кислое, с привкусом пробки. Но народ, конечно, расхватывал, как пирожки. Бесплатно, хули — хоть «Колокольчик» разливай. Даже Чёрный с Бородой прихватили по стаканчику. Первый уткнулся в телефон, что-то пролистывал, хмурился, а потом хмыкнул и выдал, не поднимая головы: — О! Короче, пацаны, ща девки подтянутся. Нормально. Борода отвлёкся от разглядывания танцпола. — Какие девки? — Ну, — Чёрный поднял взгляд от экрана, — Светка и Оля. С параллельного которые. Мы с ними в курилке пересекались на той неделе, они типа спрашивали, куда мы на Новый год. Я сказал — в Бригу. Они типа: «О, круто, может, тоже придём». Ну я говорю: «Приходите». Вот написал — сказали, подтянутся к курантам. — Светка — это которая рыжая? — уточнил Кабан, отхлёбывая пиво, что заказал сразу, как зашёл. — Не, рыжая — это Марина вроде, — отмахнулся Чёрный. — Светка — тёмная, повыше. Ну та, что на физре в синих легинсах бегает, с жопой большой. — А, — Кабан кивнул, хотя на «физру» уже второй год в колледже ходил, а не в школе. — Ну ок. А Оля? — А Оля это… блядь, ну Оля, — дёрнул плечами Чёрный. — Мы ж бухали в том году на майские, ты не помнишь? Подруга её. Тихая такая. На подоконнике сидела, курила пиздец много. — Тихая — это заебись, — заметил Борода. — Лишь бы не как в прошлый раз с Лерой. — А чё в прошлый раз? — не понял Кабан. — Ну, когда Лерка напилась и начала орать, что её никто не любит. А потом блеванула в сугроб и мы её до подъезда тащили. — Так это было два года назад, — хмыкнул Чёрный. — И чё? — возразил Борода. — Травма на всю жизнь. Я нахуй больше бегать ни за кем по подворотням не буду. Пусть хоть обрыдается. Кабан заржал. Чёрный закатил глаза и снова уткнулся в телефон. Лёша вяло слушал, допивая шампанское — кислятина, но хоть горло промочил. Рядом Настя развернулась к нему вполоборота и, перекрывая галдёшь остальных, спросила на ухо: — Ты какой-то молчаливый сегодня. Всё нормально? — Нормально, — кивнул он небрежно. — Просто настроение не очень. Не знаю, разболелся чего-то. Декабрь. — Декабрь? — она хмыкнула. — Декабрь вообще-то считай почти закончился. Через час уже январь. — Ну, значит, январь, — поправился он. И мысленно дал себе подзатыльник — нужно включить нормальный режим. Не полудохлого зануды, который сидит и грузит всех своим унылым ебалом. Но проще сказать, чем сделать. Он поднял глаза — и поймал взгляд Артёма. Тот смотрел. Не в телефон — на них с Настей. Прямо на её губы, шепчущие ему в ухо. И тут же отвёл — уткнулся в экран, будто ничего не было. Но поздно: Лёша заметил. И Артём знал, что он заметил. И Лёша знал, что Артём знает, что он знает, что он заметил. Пиздец. Ну что за цирк на выезде? Настя тем временем продолжала, не замечая этой пантомимы: — Как думаешь, что в этом году президент скажет? Чёрный вроде обещал, что должны включать трансляцию на телевизорах. Прямо перед курантами. Лёша перевёл взгляд на столешницу. Честно — ему было глубочайше похую, что там скажет президент. Хоть завтра ядерный пепел — меньше проблем. — Да как обычно, — повёл плечом он. — «Дорогие граждане, мы пережили трудный год, но справились. В новом году желаю вам стабильности, процветания, терпения и дальнейшего укрепления вертикали власти». Ну или что-то такое. У них там методичка, по-моему, не менялась лет десять. Настя усмехнулась: — Хорошо сказал. А методичку не ты писал? — Ну да. Халтура. Подрабатываю спичрайтером в Кремле. Не веришь? — Врун, — она шлёпнула его по плечу и, как бы невзначай, оставила ладонь на предплечье. Лёша невольно опустил взгляд на её руку. Пальцы тонкие, аккуратный маникюр — мятный лак. Она вообще сегодня выглядела… ну, хорошо. Не по-шлюхански, но и не монашкой: чёрный топ с открытыми плечами, короткие шорты, высокие ботфорты. Старалась, короче. Жаль даже. Как дарить лыжнику коньки. — Слушай, а как думаешь, — Настя наклонилась ближе, — до скольки мы будем… — Я схожу пока в бар, наверное, — перебил он, мягко высвобождая руку. — Возьму чего-нибудь нормального, а то это шампанское — поржать и выкинуть. Тебе взять что-нибудь? Настя чуть смутилась — может, не ожидала, что будут угощать, — но быстро сориентировалась. — А, ну… давай «Лонг-Айленд». Если они его сегодня делают. — Окей, — кивнул он, поднимаясь. — Сейчас узнаем. Он вылез, на секунду задержав взгляд на Артёме. Тот всё ещё сидел в телефоне — пальцы не двигались. Экран тускло подсвечивал отстранённое лицо. Лёша направился к бару — длинной стойке, обитой чёрным пластиком с серебристыми разводами под мрамор. По краям горели неоновые ленты — голубым и красным. За спиной бармена — зеркальная полка с бутылками: «Бейлис», «Куантро», «Мартини». Весь джентльменский набор. Рядом толкалась очередь — человек пять. Мужик в красной рубашке тормозил процесс, пытаясь рассчитаться картой: терминал глючил, бармен пробивал платёж в четвёртый раз. За ним пара — парень в костюме с чужого плеча и девушка в зелёном платье, явно заставшем лучшие времена. Тот обнимал её за талию и что-то шептал на ухо, она хихикала. Дальше две подружки в блёстках — громко спорили, не в силах определиться с заказом. И за ними — Лёша. Двигалось медленно. И это было заебись. Мужик наконец расплатился, получил виски и отошёл. Парень с девушкой заказали по «Сексу на пляже», но бармен — мужик лет тридцати, который, наверное, в обычное время работал на заводе — лениво объяснил, что персикового сока нет, клюквенного тоже. Так что либо «Секс на пляже» без пляжа, либо ебитесь под другим топливом. Пара застряла в раздумьях. Лёша мысленно пожелал им застрять там навсегда. Он открыл меню — пластиковые страницы, заляпанные липкими каплями, — и сделал вид, что изучает. На самом деле тупо водил глазами по строчкам. «Б-52» — в их исполнении, наверное, бомбардировщик, падающий сразу после взлёта. «Отвёртка» — классика, тут не налажаешь. «Белый русский» — интересно, они вообще знают, что это? Лёша бывал здесь раз сто — но обычно брал только пиво. Чёрный изредка наседал — тогда в ход шло несколько шотов простой водки. Для проформы. К тому моменту тот обычно находил занятие поинтереснее — и уже было насрать, что там Астахов пьёт. Прошло минуты три-четыре. И он вдруг почувствовал знакомый запах. Дезодорант или духи, которые Артём начал использовать пару месяцев назад: что-то банальное, типа «Лакоста», но приятное. Лёша заметил ещё в октябре, когда они дежурили в столовой — сквозь шлейф котлет и какао. — Что берёшь? — раздалось сбоку. Лёша инстинктивно вздрогнул — прозвучало неожиданно близко. Отлип от меню и покосился. Артём опёрся локтем о стойку в полуметре и смотрел в его экземпляр меню. Типа тоже выбирает. — Не знаю, пока не решил, — повёл плечом Лёша и зачем-то добавил: — Персикового и клюквенного сока нет, если что. Артём кивнул. И продолжил изучать список. С минуту молчали. Лёша сверлил взглядом строчку «Мохито». Очередь наконец рассосалась — парень с девушкой ушли, унося два стакана с мартини, кажется. Подружки в блёстках всё ещё спорили. Бармен повернулся к ним с Артёмом, подняв бровь: — Выбрали? — Эм… «Белого русского», — огласил Калугин. Лёша ещё раз бездумно окинул меню. — Тёмное пиво и «Лонг-Айленд». Бармен кивнул и отошёл. Артём молчал. Уставился на бликующие бутылки за стойкой. Хотелось вбросить какую-нибудь насмешливую хуйню — про то, что «Белый русский» окажется водкой с ряженкой. Или про то, что девки рядом до сих пор не могут определиться с заказом — прямо как некоторые с собственной жизнью. Но Лёша сдержался. Непоследовательно как-то. Если Калугину надо — пусть сам рот открывает. Он не нанимался в логопеды. Вскоре бармен водрузил перед ним бокал пива. Пальцы легли на влажное стекло, и он сделал глоток. Горько. Холодно. Пена осела на губе — аккуратно стёр тыльной стороной ладони. — Я не могу, — произнёс вдруг Артём глухо, не отрывая взгляда от бутылок. Лёша опустил стакан, не сразу догнав, что это ему. — Чего? — Ну… ты сказал: «как определишься, расскажешь», — Артём подёрнул плечами. — Вот, определился. Я не могу. Лёша нахмурился. Внутри зашевелилось знакомое раздражение — один и тот же трек по кругу. Сколько можно? — Что — не можешь? Определиться не можешь? — Нет, — Артём покачал головой, всё ещё глядя мимо него. — Я не могу… ну, всё это. Я не могу. Ты, я… блядь… ну ты понял. Лёша бросил быстрый взгляд на бармена. Тот возился с «Белым русским» — судя по тому, как недовольно принюхался, сливки прокисли. Пришлось открывать новые. Хорошо. Пусть провозится подольше. Повернулся обратно к Артёму. — Нет, я не понял, — возразил ровно. — Поясни, пожалуйста. Словами. Артём мялся. На скулах выступил румянец — от смущения или напряжения. Лёша смотрел и пытался понять, что тот сейчас родит. Потому что лицо у Калугина было такое, будто он сейчас либо в убийстве признаётся, либо блеванёт прямо на стойку. — Да ёб твою мать… — выдохнул тот наконец. Ещё несколько секунд тишины. За спиной подружки в блёстках, кажется, определились и заказали по «Мохито». — Я не могу… — выдавил тот, — …ну, играть во всё это. В «запретную… кхм… В «запретные чувства», в «а давай попробуем, может, получится» и… прочую хуйню. — Играть? — невольно переспросил Лёша. Артём прикрыл глаза на миг — явно раздражаясь на собственную неспособность подобрать слова. Выдохнул. — Нет, не в этом смысле, я… — снова начал и сбился. — Точнее… Бля. В общем, ты же сам знаешь, какой я долбоёб. У меня всё на лице вечно написано. Я, блядь, даже Алексевну наебать не могу, когда она спрашивает, кто не дежурил в этом месяце. А ей вообще похуй на всё, понимаешь уровень? Я не смогу… не смогу... ну жить с этим, как ты. Ну, типа… флиртовать с девчонками для виду, сидеть с довольным лицом, когда ты… в смысле, если мы… Тот замолчал. Сглотнул. — Я не могу быть… геем, — протолкнул с явным усилием. — Не умею. Не получается. И не получится. Я не могу и не смогу. Поэтому… Тот снова замялся. А Лёша подгружался — безуспешно. Вот, значит, как. Не «я не гей». Не «отстань от меня». А «я не умею врать так, как ты». Чего..? — Тебя никто не заставляет «быть геем», — медленно сказал он, цепляясь за единственное, что успел осознать. — И вообще-то я не думаю, что ты… — Я понял, — перебил Артём, мотнув головой. — Но не в этом дело. Тот опустил взгляд, начал теребить край меню — замусоленный пластик блеснул в неоне. — Я просто не могу, ясно? И я не хотел, чтобы ты за мной бегал. Или ждал. Или… надеялся, я хуй знает. Поэтому я про Настю и спрашивал. Мне не похуй, но… не знаю. Если бы ты с ней правда… всем было бы… проще. Я понимаю, что это не так работает. Но если тебе это так легко даётся — может, ты тоже ну… не стопроцентный… — Не стопроцентный гей? — подсказал Лёша, не выдержав паузы. — Да, — выдохнул Артём. — Не знаю. Я просто подумал, ты бы жил себе нормально, встречался там… ну с нормальной девчонкой. А я бы… Тот вздрогнул и осёкся. Бармен поставил перед ними «Белого русского» — густая, слоистая жидкость в низком стакане с зёрнами кофе сверху. Лёд звякнул и затих. Артём пробормотал: — Спасибо. И полез в карман джинсов — выудил смятую пятитысячную, развернул на стойке. Бармен молча забрал купюру и отсчитал сдачу: четыре «тысячи», одну «пятьсот» и «сотню». Разложил веером, Артём забрал и, не глядя, сунул в карман. — А ты бы что? — глухо спросил Лёша, когда мужик отошёл. Артём поднял руку обратно. Взглянул на свой стакан — пальцы сжались вокруг толстого, ребристого стекла. — А я бы… ну тоже. Жил нормально. Лёша не отвечал. Долго. «Жил нормально». В голове образовалась пустота — проглатывая злость, обиду и желание рассмеяться. Нормально… Жил бы нормально. Если бы Алексей Астахов обзавёлся девушкой. Нормальной. Если бы выебал Настю. Тогда Артём Калугин смог бы «жить нормально». Пока в черепе разносилось эхо, бармен уже заканчивал с «Лонг-Айлендом» — лёд прозвенел, трубочка легла на край. Лёша смотрел на своё отражение в зеркальной полке. На отражение Артёма. Мысли не складывались. — Ладно, — просто сказал он. Артём поднял глаза. — Что — ладно? — Ладно, — повторил Лёша. — Я услышал: ты «не можешь», хочешь «жить нормально». Хорошо. Артём непонимающе нахмурился, словно ждал совершенно иной реакции. Какой правда — неясно. Крика на всю «Бригу»? Рыданий? Шутки для разрядки атмосферы? Не дождался. — Иди к столу, Золушка, — добавил Лёша, кивая в сторону компании. — Я сейчас подойду. Артём растеряно постоял ещё пару секунд. Но всё-таки взял свой «Белый русский» и двинулся обратно, сбито лавируя между танцующими. Не обернулся. Лёша проводил тёмный затылок, сделал глоток «Лонга» — забыв, что он Настин. Много льда, мало колы, но сойдёт. Опустил стакан на стойку. Повёл пальцами по влажному стеклу, собирая конденсат. Коротко качнул головой — и приказал себе очнуться. Расплатился, подхватил напитки и направился к столику. К компании уже успели подоспеть девки Чёрного. Одна — видимо Светка, тёмные волосы, высокий рост — оккупировала второе кресло и что-то втирала Бороде, попивая бесплатное шампанское. Вторая — Оля, с короткой стрижкой и проколотым носом — сидела рядом с Настей на диване. Чёрный с Кабаном курили, пуская дым в сторону вытяжки. Оля, заметив Лёшу, тут же поднялась. — Ой, ты это… садись. Я подвинусь. — Да нет, всё в порядке, — запоздало отозвался он, но та уже вскочила и пересела к Светке на подлокотник. Пришлось нырять обратно на своё место — в ванильный сироп и чужие прикосновения. Он поставил напитки на стол, пододвигая «Лонг» к Насте. — Спасибо, — та наклонилась, подхватила трубочку губами и сделала глоток. — Ого. Ну, на алкоголь они сегодня не жадные. — Не жадные, — машинально усмехнулся Лёша, выудив первую попавшуюся мысль. — Но бедные. Персикового сока даже нет. — Реально? — она перемешала лёд трубочкой. — Угу. И клюквенного. И бог знает чего ещё. Так что считай, тебе повезло. Настя поджала губы с улыбкой — мол, справедливо. И разговор за столом потёк своим чередом. Светка рассказывала, как они с Олей добирались через полгорода — таксист попался с претензией, всю дорогу вещал про «разложение молодёжи» и «раньше было лучше», а сам нагло пытался их обсчитать. Все ржали. Даже Артём — наигранно или искренне — вяло улыбался. Лёша пил пиво. Отвечал, когда спрашивали. Вставил пару шуток — про таксистов, цены и то, что «раньше было лучше» говорят с момента, как человечество слезло с пальмы. Сам не запомнил. Всё как положено. Нормальный режим. Настя щебетала ему на ухо, и он кивал, не вслушиваясь. На Артёма не смотрел. Один раз всего — тот сидел, грея ладонями стакан с нетронутым «Белым русским», и глядел в центр стола. Лёша отвернулся на свои руки — и заставил себя не возвращаться. До курантов оставалось минут двадцать. Народ в зале оживился: подтягивались к бару за последней порцией, занимали места ближе к телевизору над караоке-зоной. Тот уже транслировал речи звёзд с концерта без звука. Музыка играла, но дым-машина затихла — видимо, решили поберечь спецэффекты до полуночи. Чёрный затушил сигарету и хлопнул ладонью по столу. — Так, народ! — выдал тот. — Внимание. До Нового года хуй да нихуя. Надо проводить старый как положено. Тосты по кругу, все дела. Каждый говорит — ну, типа, что хочет оставить в старом году или что взять в новый, пожелания там. Короче, вы поняли. — Ну ты прям тамада, — хмыкнул Кабан. — Иди нахуй, Новый год — святое, — отмахнулся Чёрный. — Ну так, кто первый? Он оглядел собравшихся, прищурившись, и взгляд упёрся в Лёшу. — Давай с тебя, Батон. Ты у нас мастер по тостам, задай тон. Лёша внутренне закатил глаза. Ну конечно. «Батон, давай, ты же дохуя шутник». А внутри — никакого тона. Пустой гул. Ни оставлять ничего не хотелось, ни брать. Хотелось сдохнуть. — Не, — Лёша мотнул головой. — Давайте с Насти. Дамы вперёд. План был прост: пока очередь дойдёт до него, все собьются и начнут горланить. Или вообще президент заговорит. Настя же покосилась на него с лёгким удивлением — приятно. Поправила топ на плече, поставила коктейль и выпрямилась. — Ну, раз дамы вперёд… — завела она речь. — Ну, в общем… год был такой, ну, разный. Но я рада, что мы все здесь собрались. Что впереди каникулы. Что скоро экзамены сдадим и… короче, пусть в новом году будет больше хорошего. Чтобы никто не болел, все поступили и всё получилось. И чтобы мы… ну, не разъезжались никуда. Хотя бы пока. А когда разъедемся, то чтобы часто виделись и следующий год тоже встречали вместе. Короче: ура! Она приподняла бокал, улыбнулась, обвела всех взглядом — и задержалась на Лёше. Он кивнул, машинально растянув губы. Отвернулся к телевизору. На экране мелькал новогодний ритуальный калейдоскоп — блестящий зал, серпантин, ведущие в ярких платьях, фальшивые улыбки. Часы в углу: 23:42 …… 23:43 Что бы он хотел взять из прошедшего года? Он не хотел себя спрашивать. Но цифры вдруг спросили. Лица вокруг — знакомо-чужие, с бокалами и тостами — спросили. Сбитые слова Калугина — спросили. Шум, свет, музыка, дым, неон, мишура. Ответа не было. Год назад. Новый год год назад. Он был с Егором тогда. И остальными. Тусили на даче у Дрона: гирлянда на полу, водка в кружках, шампанское на куранты, оливье в тазике, колонка, хрипящая на басах, подключённая к ноуту, чтобы послушать речь президента. И бой часов на Спасской башне. Загадать желание. Егор сидел рядом, плечо к плечу. У него был дурацкий свитер с оленями — Новый год, хули, — и он всё время дёргал ворот, потому что тот колол шею. Лёша помнил этот свитер. Помнил, как Егор пихал его локтем в бок, когда Коваль рассказывал несмешную шутку. Помнил, как тот полез обниматься после полуночи — пьяный, горячий, пахнущий спиртом и шерстью. И Лёша тогда был счастлив. Наверное. Может, и нет. Но он был — Он. Да, притворщик. Да, лжец. Но в тот момент это не имело значения. Даже гордость пробирала: вот я какой ахуенный, могу всех наебать. Всегда. В любой момент. Смотреть в глаза и врать. Улыбаться — и не моргать. Это как вторая кожа — только крепче, чище, без прыщей и родинок. Без нервных окончаний. В ней не жарко и не холодно. В ней живётся — заебись. Ты не думаешь. Ты просто носишь эту кожу — и она работает. Никто не спрашивает, почему ты не встречаешься ни с кем дольше недели. Почему не рассказываешь, кто тебе нравится. Ты улыбаешься, переводишь тему, клоуничаешь — и все довольны. Все верят. Все хотят верить. А потом однажды её сдирают. Одним движением. И ты стоишь голый. И ветер обжигает настоящую — ту, что под ней. Тонкую и розовую, как у младенца. И когда пытаешься натянуть вторую обратно — колется. Жмёт. Не сходится по швам. Как дети, которые визжат, когда их после купания засовывают в пелёнки: неуютно, тесно, неправильно. Раньше было впору — теперь мала. Раньше было своей — теперь чужая. Но другой нет. Так и ходишь — в той, что колется. И делаешь вид, что всё нормально. Что ты всё тот же ахуенный парень, который может всех наебать. Только теперь ты знаешь: это не навсегда. Однажды её снова сдерут. И неизвестно, что останется под ней на этот раз. — Ну, значит, — Кабан откашлялся и поднял стакан с пивом. — Короче, мужики. Ну и девчонки. Я разводить долго не буду, год был — ну, пиздец. Учёба эта в колляге, я её в рот ебал. Но мы с Рыжим держимся. И вы держитесь. В новом году желаю, чтоб всё заебись было, без хуйни. Ну, вы меня поняли. Чёрный одобрительно салютовал, девчонки похлопали. Лёша улыбнулся и отпил. Посмотрел на Кабана — простой, прямой и наверняка никаких скелетов в шкафу. Лёша ему завидовал. Когда всё пошло по пизде? Когда раскрылся? Или когда закрылся обратно? Был ли вариант без всей этой хтони? Без всего? Не признаваться Егору? Вообще. Никогда. Смотреть, как тот ржёт на переменах, плавает на соседней дорожке, сосётся с девками на вписках, хлопает по спине: «Батон, ты чё приуныл?» — «Ничего, нормально». Дрочить на него в душе после тренировки. Молчать. Десятый класс бы кончился. Они бы поехали на какой-нибудь фестиваль летом: палатка, гитара, доширак. Егор бы, нажравшись, философствовал про космос и смысл жизни, а Лёша сидел бы рядом и впитывал каждый звук. Одиннадцатый — выпускной: Егор танцует с какой-нибудь Аней в дурацком галстуке, а Лёша стоит у стены с пластиковым стаканом и думает: «Скоро. Скоро всё кончится. Скоро я уеду». И ничего бы не случилось. Никакого признания. Никакого предательства. Никакого «пидарас ебучий» от лучшего друга. Никакого Соляриса. Никакой деревни. Никакой ванны. Никакого декабря. Никакого «я не могу». Просто школа, друзья и ложь, которая никогда не вскроется. — Так, ну, моя очередь! — Чёрный привстал с дивана, подняв стакан с шампанским. — Короче, пацаны и дамы. Я хочу выпить за то, чтобы мы перестали тупить. Серьёзно. Сами посудите: каждый год одно и то же, блядь. Думаем, планируем, а делаем — хуй да нихуя. В новом году, я считаю, надо просто брать и делать. Не откладывать, не ссыковать там. Хочешь девушку — скажи ей. Хочешь химичку нахуй послать — пошли. Хочешь уехать — уезжай. Короче, меньше думайте, товарищи. За решимость! Чёрный махнул стаканчиком и выпил. Остальные поддержали. Лёша тоже поднял пиво, сделал глоток — на автомате. «Меньше думайте»; «Бери и делай». Его, Лёшины, девизы. Только не помогают нихуя. 23:47 Может, нужно было не бросаться под машину? Батя бы тогда, наверное, так и не понял, что творит. Продолжал бы водить его на вонючие семинары для пидоров, которые хотят исправиться. Брошюрки, блядь: «Как жить с нежелательным влечением» — глянцевая бумага, улыбающиеся семьи на обложке. Недо-церковь: батюшка в рясе, пахнущий ладаном и перегаром, речи про «исцеление души» и «возвращение к естеству». Психолог с безумными глазами: «Алёша, расскажите, когда вы впервые почувствовали это? Что вы чувствуете сейчас? Как вы думаете, это можно преодолеть?» И «Алёша» бы сидел и врал — что прошло, что больше не хочется и он нормальный. Кивал бы. Шутил. Кожа бы работала. А потом, может, не выдержал. Сбежал бы. Не доучившись. В какой-нибудь большой город. Спал бы по вокзалам, мыл посуду в забегаловках, врал бы там — новым людям, новым друзьям, новому себе. И однажды — через год, три — встретил бы кого-нибудь. Не Артёма. Вообще никакого Артёма. Никакого Калугина. И, может, даже был бы счастлив. С новой кожей. С новой ложью. С новым собой. Очередным. — Ну, я тогда… — Борода замялся, почесав щёку. — Короче, желаю всем, чтоб биологичка сломала нахуй ноги и не выходила до конца года. Ну, или уволилась. И чтоб варианты на экзаменах лёгкие попались. И… ещё желаю нам собираться так до старости. Ну, не только на Новый год, а вообще, без повода. А то чё мы — даже сейчас, только когда бухаем все выгребаемся? Короче, давайте чаще. Все покивали. Кабан пихнул Чёрного в бок: «А биологичка та же сейчас?» Светка подняла стакан с шампанским. — Так… — протянула та. — Ну, я хочу в новом году больше путешествовать. Куда-нибудь, хоть в соседний город. А то сидим тут как в болоте — ничего не видим, ничего не знаем. И вам, собственно, того же желаю, господа. Выбираться почаще, дышать полной грудью. Ну и вообще жить на полную, одним словом. С Новым годом! Она широко улыбнулась. Говорила легко и без смущения. У неё, наверное, не было проблем. Или были — но та их решала, а не закапывала поглубже, пока те не взорвутся. Лёша и ей завидовал. Может, нужно было признаться Артёму сразу? На первой же мимолётноё мысли. Чтобы тот больше не приближался. Не оставил ни единого шанса повторить ошибку. Когда была первая мысль? Июль? Июнь? Первый поцелуй? Лагерь, «правда или действие», все орут, пьяный Артём без тормозов врезается в его губы. Лёша тогда чуть не поперхнулся воздухом. А Калугин даже не заметил, наверное. Обычная дурацкая игра. Он мог бы тогда сказать — не откладывая, пока сердце не успокоилось, а мозг не включился: «Слушай, Золушка, тут такое дело. Я гей. Прикинь. Так что ты поосторожнее с такими приколами, а то мало ли». И тот бы отвалил. Скривился. Испугался. Не подошёл бы больше ни на шаг. И не было бы никакого лета. Никакой надежды. 23:50 Или, может, упереться рогом и заставить отца не переезжать? Остаться на старом районе. Да, друзей смыло в канализацию. Но зато было честно. Пиздить его не решались — он даст в ответ, не доходяга. Словесные плевки, шутки за спиной, косые взгляды — ему как будто не похуй. Да похуй. Зато не надо врать заново. Не надо знакомиться с новыми людьми и гадать: этот поймёт? этот расскажет? слухи долетят завтра? через неделю? может до выпускного обойдётся? Там он уже был — «а, тот самый Астахов, который пидарас». Ярлык приклеен. Роль расписана. Никакой неопределённости. Живи и живи. Когда всё пошло по пизде? Что он должен хотеть забрать из этого года? Враньё? Правду? Какого себя? Зимнего — старого, довольного, который умнее всех, сильнее всех, неуязвимее? Весеннего — побитого, загнанного, под колёсами чужой машины, с асфальтом под щекой и криком над ухом? Летнего — запутанного, потерянного, найденного, свободного, целующего Артёма и понимающего, что обратной дороги нет? Осеннего — потерянного вновь? Что он должен хотеть оставить? Боль? Смех? Егора? Артёма? «Жил бы нормально». Да. Все, наверное, жили бы нормально, если бы он просто любил ебать пизду. Если бы в классе в шестом у него встало на ту картинку из журнала, которую пацаны передавали на физ-ре. Если бы он не задержал взгляд на бёдрах Егора в душевой. Если бы он был как все — правильным. Видимо, пизда отомстила — он не выбрал её. И всё пошло по пизде. А когда это случилось..? Он не знал. Артём приподнял бокал. Лёша заметил краем глаза — и повернулся. — Ну, с Новым годом, — начал тот с вымученной бодростью. — Присоединяюсь… ко всему вышесказанному. Желаю… ну, чтобы в новом году было… лучше, чем в этом. Чтобы все были здоровы, экзамены сдали. И чтобы вот это всё, — неопределённо повёл рукой, обводя стол, — сохранилось. Короче, хорошего всем года. И отхлебнул, не дожидаясь реакции. Чёрный беззлобно присвистнул: — Да, Тёмыч, краткость — сестра таланта. Все посмеялись. Лёша — нет. Взгляд скользнул на пальцы Артёма, сжимающие стекло. На родинку под ключицей, выглядывающую из-под ворота. На шею. На губы. Тот знает. Лёша ему не сказал сразу — долбоёб. Но теперь тот знает. Единственный со всего стола. Единственный, кто видел его без кожи. И как он к нему относится? Считает лицемером? Пиздаболом? Тоже хочет, чтобы Лёша «жил нормально»? С Настей? С кем угодно, лишь бы не с ним? Лишь бы не создавать проблем? ……. ...........а хуй ему. И Лёше — хуй. Не предусмотрела планета Алексея Астахова нормального. Не выдали нужный комплект при рождении. Забыли положить в коробку. Перепутали с кем-то. Брак на производстве. Хотели нормального пацана — получили пидараса. Хотели пловца — получили утопающего. Хотели сценариста — получили клоуна. Хотели сына — получили подкидыша. Так что извиняйте. Чем богаты. — А я… — Оля замялась, стуча длинными ногтями по пластику. — Ну, я хочу выспаться и сессию сдать. Чтобы всё было спокойно, без сюрпризов. Ну типа без…. Лёша повернулся на неё: она тоже не знает. Никто из-за них не знает. Только Артём. «Ты умеешь быть геем, а я не умею». «Ты можешь притворяться, а я не могу». «Ты носишь эту кожу, а мне она не по размеру». … Удобно. — Батон, — голос Чёрного выдернул его в реальность. — Давай, твоя очередь. Заводи шарманку. Лёша поднял глаза. На телевизоре — 23:52 Несколько минут до президента. За столом все уставились на него: Настя с искрами предвкушения, будто он сейчас будет произносить тост в её честь; Кабан подался вперёд с нетерпением поскорее выпить; Светка и Оля — с вежливым любопытством; Борода прищурился — ждал шутки. Артём смотрел в стол. Не на него. Как же он заебал на него не смотреть. Хотелось видеть. Кремово-зелёные, травянистые глаза. Как будто солнца подмешали в поле. Как будто взяли лесную тропу и разлили по радужке. Лёша не помнил, когда заметил их цвет в первый раз. Но помнил, как подумал тогда: вот. Вот они не умеют скрывать. И провалился в них, как в яму. — Кхм, ну, товарищи… — прокашлялся он, заставляя язык включиться, — …на самом деле есть у меня одна история. Поучительная. Про Новый год и про желания. Он сделал паузу. Провёл пальцем по краю стакана. — Мне её… ну, скажем, один человек рассказал. Давно, ещё на старом районе. Про то, что желания, загаданные под бой курантов, иногда сбываются. Но не так, как ты думаешь. А точнее — совсем не так. Чёрный хмыкнул и откинулся на спинку дивана — мол, щас начнётся. Настя улыбнулась и подпёрла подбородок ладонью, готовая внимать. Артём смотрел в стол. Лёша опустил глаза туда же. Свет от неона и гирлянд искажался, преломляясь в покоцанном глянце — голубой, красный, жёлтый. Слепил, как фары. Зачем ты это делаешь? — проносилось в голове. Тогда. Сейчас. Потому что эпатируешь? Потому что долбоёб? Потому что тебе больно? Так больно, что ты уже не чувствуешь. А разбирать боль ты никогда не умел. Потому что врать — это как дышать. А ты хочешь перестать дышать. — Значит... дело было так, — продолжил он, неторопливо отпивая пиво. — Жил-был один парень. Назовём его… ну, скажем... Алексей. Обычный такой пацан. Школа, друзья, всё как у всех. И был у него один... приятель. Хороший. Лучший друг, считай. Назовём его, скажем… Егор. Он сделал ещё глоток. Рука не дрожала. Голос не срывался. — И вот однажды этот Алексей понял, что он, короче… гей. Ну, бывает. Не подфартило, — он повёл плечами. — Но он не унывал. Потому что был молодой, наивный и тупой. И решил: а чего бы не загадать желание на Новый год? Тем более все говорят — под бой курантов сбывается. Если правильно загадать. Если от души. По столу прошёлся лёгкий шум — неуверенные смешки. Лёша не обратил внимания. — Ну, он и загадал. От души. Только вот желание было, прямо скажем, дебильное. Слишком расплывчатое: «Пусть всё станет по-настоящему». Ну, с Егором этим. Пусть, думает, Вселенная сама разберётся, что там к чему. Стало тихо. Или он перестал слышать — только видел, как перед глазами плывут цветные блики. Фары слепят. В голове — ни одной мысли. Он уже совершал попытку. Одну. Физическую. Что изменит ещё одна? Социальная. — Ну и тут вы уже окончательно поняли, насколько он долбоёб. Потому что нормальные люди загадывают айфон или экзамены сдать. А этот — такую вот хуйню. Ну и год начался. Январь, февраль — ничего. Март — тишина. А в начале апреля он взял и признался этому Егору. Своему лучшему другу. Сам признался, бухой в гавно. Думал, наверное — друг поймёт. Он же друг. Он глухо хмыкнул. — Друг, конечно, нихуя не понял, — продолжил, невзначай рассматривая блики на стекле. — И всем рассказал. Ну и началось: школа, район, родители — все узнали. И Алексей этот сидел и думал: желание-то сбылось. Всё стало по-настоящему. Только не так, как он представлял. Не волшебно, а как в анекдоте про злую фею, типа: «Пусть у меня будет большой член» — «Э, нет, погоди, я не это имел в виду». Но было поздно. Кто-то тихо смущённо хихикнул — кажется, Светка. Лёша не поднял головы. Фары приближались. Свет заливал всё. — Дальше — хуже. Алексей решил, что жить ему больше незачем. Вышел на дорогу. Увидел фары. Шагнул. Но то ли машина была не та, то ли он сам как-то не рассчитал — короче, отделался шрамами и лёгким сотрясением. Повезло. Или нет — с какой стороны посмотреть. А потом подумал: осенью нужно переехать. В другой район. В новую школу. К новым людям. И решил: всё. Больше никаких признаний. Никакой правды. Будем жить нормально. Он замолчал на секунду. Перевёл дыхание. Голубой, красный, желтый. Голубой. Красный. — Но, как выяснилось, — растянул губы в лёгкой усмешке, — нормально — это не про него. Потому что не прошло и года, как этот долбоёб успел ещё раз влюбиться. Опять. В натурала. Опять. И всё пошло по кругу. Враньё, притворство, улыбки. Но вот знаете, что долбоёб-Алексей понял-то за год? Что желания, блядь, не работают. Что сколько ни загадывай под куранты — всё это полнейшая хуета. Никакая Вселенная за тебя не решит. Никакого чуда не случится. Если хочешь, чтобы стало «по-настоящему» — нужно просто «брать и делать». Он поднял голову и улыбнулся, кивнув в сторону Чёрного — мол, отсылка на его тост. — Так что, товарищи, к чему я это всё… — обвёл глазами стол, задержавшись на Насте. — …я гей. С Новым годом. И поднял стакан. Пауза. Настя замерла с приоткрытым ртом — ожидающая улыбка ещё держалась на лице. Лёша слегка повернул голову: Кабан моргнул — дважды — перезагружаясь; Борода завис с шампанским у губ; Светка переглянулась с Олей, и та пожала плечами — не въехала, но на всякий случай напряглась; Чёрный непонимающе нахмурился. Все уставились на него, не догоняя, где панчлайн. Где шутка. Момент, когда Батон скажет «да я рофлю, расслабьтесь» — и все засмеются. Батон не сказал. А потом из колонок грянули фанфары: «ТУ-ТУ-ТУ-ТУ-У-У-ТУРУ-ТУ-ТУ-ТУ-ТУ-У-У-ТУ-Д-У-У…! Дорогие граждане! До наступления Нового года остаются считанные минуты…» Лёша медленно повернулся правее. Причудливая зелень распахнутых глаз в ахуе скользила по его лицу. Как мох на старых камнях у реки. Как лес без веток и теней. Как побитая дождём листва. Как землинистая петрушка на грядке. Как бутылка палёного абсента. Как форменная фуражка у пограничника. Как самый вкусный гороховый суп, который ты ел в детском саду. И всегда хотел добавки. Когда всё пошло по пизде? Какая разница. Он знал, что пойдёт. Знал с самого начала. Знал — и всё равно шагнул. Как в апреле под колёса. Как летом. Как сейчас.