Лето, как известно, считается за год

За три с небольшим недели Артём вычислил ровно две точки, в которых интернет в этой глухомани подавал признаки жизни. Первая — крыша бабушкиного сарая. Туда он полез в отчаянии и на спор. С кем — очевидно. С Лёшей. Тот спор выиграл: интернет там действительно ловился. Артём — проиграл и, громко возмущаясь, героически навернулся вниз, ободрав локоть до мяса. В награду получил пять извинений от русого придурка и три дня бабушкиных причитаний на тему «бесстыжие твои глаза, всюду тебя носит как угорелого, убьёшься же, ирод». В общем, спасибо, блять, за заботу. Но нахер такую экстремальную точку доступа. Второе место поприличнее — автобусная остановка. Бетонная коробка с ржавым козырьком, от которого в дождь толку примерно как от зонтика в ураган. И скамейка. На неё даже можно было сесть — без риска подхватить столбняк. Уже неплохо. Артём про себя окрестил место «блаженным углом». Благодать тут, конечно, не сходила, но только здесь, замерев в позе зю и задержав дыхание, можно было вымолить у вышек одну-две палки сети. Для полного ритуала — и заветного просвета LTE — требовалось сделать три шага влево от скамейки и слегка пригнуться, будто кланяясь невидимому божеству цифровой эпохи. Эту позорную хореографию он выучил назубок. Сегодня Артём припёрся сюда сразу после завтрака и ещё на подходе заметил перевёрнутый ящик из-под бутылок — судя по всему, трон, заботливо оставленный другим мучеником и застеленный выцветшим пледом в крупную клетку. Он уселся, вытянул ноги и уставился в телефон. Победа. Интернет очнулся. Экран натужно замигал, выплёвывая уведомления порциями, как древний матричный принтер — по строчке в час. Большая часть — бесполезная шелуха. Беседа класса, где обсуждали, кто куда разъехался и кто с кем уже успел разосраться за первый месяц лета. Уведомление из онлайн-игры, в которую он не заходил лет с двенадцати. Пропущенный звонок с неизвестного номера — сто пудов опять кредит впаривают или вечную жизнь за символическую плату. Следом прилетело два от Рыжего: «Здарова, Тёмыч, ты чё там, живой?» «Мы тут с Кабаном и Чёрным хотели шашлыки у меня на даче оформить. Может, подгонишь?» Артём хмыкнул и покачал головой. Подогнать-то он бы подогнал — шашлыки звучали заманчиво. У бабушки в морозилке, конечно, тож хранилась стратегическая свинина, припасённая на случай «а вдруг гости нагрянут». Но «гостей» в этой дыре, кажется, отродясь не водилось. А трёх дебилоидов, которые сожрут полтуши, сами нажрутся как свиньи и оставят после себя выжженную проплешину на газоне, — тем более. Но тащиться в город, потом обратно и ещё объяснять бабушке, почему от её любимого внука пасёт как от ликёро-водочного завода… …не вариант. Он быстро набрал: «Здарова. Не смогу. Живой, но в деревне пока» — и пролистнул дальше. Следом вынырнули сообщения от матери — целых два. «Артём, как бабушка? Почему трубки не берёшь? Я звонила три раза.» «Перезвони, как связь появится. И не спи там до обеда целыми днями, помоги по хозяйству. Бабушка уже не молодая.» Артём тяжело вздохнул и откинулся спиной к бетонной стене. Одним словом — маман... Сами сослали несчастного ребёнка в ебеня, где телефон в доме ловит только в режиме «экстренного вызова 112» — и то если на одной ноге постоять и язык в окно высунуть — а потом удивляются: «А почему это он трубки не берёт, паразит?!» Удивительная логика. Он набрал короткое: «Я жив. Бабуля норм. Позвоню на днях с остановки» — и отправил в пустоту, надеясь, что сообщение дойдёт раньше, чем маман навоображает себе тридцать три сценария его кровавой гибели в дикой природе и словит инфаркт. Потом ещё пара уведомлений: новый лайк на аватарку двухлетней давности и реклама от оператора — «спеши подключить безлимитный интернет на максимальной скорости!». Артём глянул на одну сиротливую палку сети и криво усмехнулся. Максимальная скорость здесь измерялась в байтах в минуту. И даже это «выгодное предложение» грузилось добрых три. Зато безлимитно. Класс. Он уже собирался убрать телефон в карман и топать обратно к бабушкиным грядкам — поливать, полоть, опрыскивать и прочие радости дачника поневоле — но экран снова моргнул. Юля Колесникова: «Приветики-пистолетики, как ты там поживаешь?» Артём замедлился и уронил задницу обратно на ящик. Дважды перечитал сообщение — и из пыльной коробки памяти начали вылезать обрывки. Юля. Лагерь. Прошлое лето, две смены подряд — первая и вторая. Познакомились по классике жанра: очередь в столовку, он с грацией орангутанга наступил ей на пятку, содрав кроссовок. Она обернулась, окинула его и выдала: «Слон в посудной лавке, блин». А через три дня они уже сидели рядом на всех свечках и делили одеяло на ночных вакханалиях. Она была громкая и забавная, с длинными — пиздецки длинными — русыми волосами, тонкими сигаретами Richmond и привычкой отдавать их на растерзание ветру, потому что болтала в курилке больше, чем затягивалась. А когда смеялась — натурально орала чайкой, вцепляясь ему в плечо так, что оставались синяки. В общем, девушка мечты. Со… склонностью к нанесению лёгких телесных повреждений. Артёму тогда казалось, что вот оно и есть — настоящее и сильное, про которое горланят в песнях и снимают кино. Две смены подряд ходил с пришибленным ощущением, будто поймал за хвост нечто важное. А потом лагерь кончился. Они списывались ещё с месяц, но август погас, началась школа, заботы — и переписка сама собой сошла на нет. Жизнь пошла своим чередом. Последнее сообщение от неё пришло в сентябре. Он коротко-шутливо ответил, она прочитала и не отреагировала. Артём навязываться не стал. Почему? Да хер знает. Наверное, решил: смена кончилась — сказка тоже. Обнимались, целовались, разбежались. Ничего особенного. И вот спустя почти год — здрасьте, приехали. Пишет. Интересуется, как он… «поживает». Ну-ну. Раз объявилась — значит, что-то нужно. Закон природы, не иначе. Повод либо приятный, либо так себе. Либо — третий вариант — страничку взломали, и сейчас прилетит ссылка на «заработок в интернете без вложений». Артём закусил губу, поколебался мгновение и набрал: «Здарова. Да норм, в деревне откисаю. А что такое?» Отправил. Теперь оставалось ждать, отмахиваясь от жирных мух и наблюдая, как пыль лениво кружит над пустой дорогой. Он отложил телефон на колено и полез в карман за сигаретами — стрельнул у Лёши в долг, под проценты и честное «сочтёмся». Вытащил одну, щёлкнул зажигалкой — тоже Лёшиной — затянулся и выдохнул в сторону, подальше от лица и одежды. Чтоб не въелось и не спалило его с потрохами перед семидесятилетней ищейкой с феноменальным нюхом на табак и безделье. Прошло минут пятнадцать. Экран периодически гас — он снова включал, проверяя, не появилась ли вторая галочка. Появилась. Доставлено. Прочитано. «Юля печатает…» Долго печатает. Либо простыню строчит, либо думает, как подать, чтобы он не сорвался с крючка. Оба варианта заставляли нервно коситься на мигающие точки и барабанить пальцами по кнопке блокировки. Артём докурил, затушил бычок о землю и сунул обратно в полупустую пачку — мусорки у этого чуда советского монументализма, конечно, не предусматривалось. Ну или спиздили ещё в девяностые — что вероятнее. Телефон наконец пиликнул: «Да ничего такого. Я просто на смене сейчас)) Сегодня закрытие, костёр там, вожатский конц, все прощаются, короче, красота. Не хочешь подогнать? Заодно захватить чего-нибудь по дороге, а то у нас тут сухой закон под конец, почти всё кончилось, а до ближайшего магаза, как до китая, даже если съебаться. Ну и увидеться, поболтать)» Артём сощурился от солнца и уставился в тусклый экран, переваривая. Угу. Закрытие смены, вожатский концерт, костёр, королевская ночь — священный ритуал, когда все не спят, рыдают, клянутся в вечной дружбе, а через месяц страдают коллективным склерозом, натужно вспоминая, как звали вон ту симпатичную девочку из второго отряда. И Юля зовёт его. Спустя год. И… просит подогнать алкашку. Он хмыкнул, свайпнул вверх-вниз и перечитал последние строчки: «Увидеться, поболтать». Поболтать… Ну да, конечно. Юля из райцентра, не местная. Знакомых в их городишке — хорошо если пять рыл, и все из лагеря. Кого дёргать? Перебрала в уме контакты, прошлась по алфавиту — недолго, до «А». Артём. Парень проверенный, безотказный, слегка влюблённый в неё — примчится, всё привезёт, ещё и сигареткой угостит, если попросят. Схема старая как мир. Не то чтобы обидная… Да нет — вообще не обидная. И чего тут обижаться? Даже… приятно по-своему. В конце концов, это ведь не просто «привези-отдай-проваливай». Там лагерь. Корпуса, пропахшие тремя слоями краски, слезающей лоскутами — зелёными, розовыми, жёлтыми, как шкура облезлого дракона. Линейка с покосившимся флагштоком, на котором флаг появляется раз за смену — на открытие. Курилка за сценой — официальная, с грязной баклажкой вместо пепельницы. И неофициальная — тропа за медпунктом, вытоптанная десятками ног юных претендентов на главный приз в лотерее под названием «рак лёгких». Аллея, где они с Юлей сидели до отбоя, пока вожатая не начинала истошно орать в мегафон — вызывая желание сидеть ещё дольше. Юля… Он вдруг вспомнил ярче, как она смеялась — запрокидывая голову, с этим своим чаячьим воплем; как длиннющие волосы лезли в рот и в глаза от ветра, пока она тянулась к его зажигалке. И запахи: лесной травы, земли и бархатцев в клумбах, столовской еды и странно дурацкого, неуловимого ощущения причудливой свободы, когда главная катастрофа вселенной — не поступление и не экзамены, а успеешь ли докурить, пока не спалили. Потому что жизнь — вот она, вся как на ладони. Сроком в три недели. Красота… Ему ведь почти восемнадцать. Как и самой Юле. Ещё год — и приплыли: институт, сессии, взрослая мутотень без лагерей, вечерних костров, хлебных котлет на ужин и позорных дискотек за казённый счёт. Последний шанс… попрощаться, что ли. Даже если его роль — доставщик дешманского вина и палёной водки. И Юлю хотелось увидеть. Не из каких-то надежд на продолжение — а просто… ну… увидеть. «Поболтать». Какая она теперь? Всё такая же громкая? Всё так же орёт чайкой и лупит людей по плечу? В любом случае — любопытно. И был бы он в городе — вообще без проблем. Что ему, жалко, что ли? Минут пятьдесят на маршрутке, и ты на месте. Можно было бы даже Рыжего с Кабаном прихватить для массовки, чтобы не мяться одному. Стояли бы в сторонке, гоготали о своём, пока он тут… ну, «болтает». Но из деревни… Бля. Из деревни это уже целая спецоперация. Автобус три раза в сутки, обратно ещё попробуй поймай, а если не успеешь — привет, ночёвка в сторожке у охранника на раскладушке. Если повезёт. Не повезёт — в лесу с зайцами под пнём, в обнимку с муровейником. Гемор, короче. Конкретный. Артём посидел ещё с минуту, глядя в подрагивающий от зноя воздух. Вдохнул, поднял телефон и набрал: «Я далеко от города сейчас, деревня в глуши и интернет дохлый. Посмотрю, смогу ли доехать вообще, и тогда отпишусь ближе к обеду, ок?» Отправил. Выудил из пачки вторую сигарету, подкурил и откинулся затылком к горячему бетону. Думал.

***

Огород бабы Тони однозначно жил по своим, потусторонним законам. Артём в этой конституции пока не разобрался — и, если честно, не особо рвался. Иногда что-то требовало «интенсивного полива» — лей из шланга как проклятый, пока спина не отвалится. А уже на следующий день ему выписывали знатных пропиздов с занесением в личное дело за то, что он всё «заливает, бестолочь, корни же сгниют». Прополка не заканчивалась вообще никогда — складывалось впечатление, что сорняки по ночам жрут сывороточный протеин и отрастают быстрее, чем он доползает до конца грядки. В особо чёрные дни подключалось опрыскивание — вонючей химией, от которой першило в горле и хотелось чихать ближайшие полчаса, будто выхаркиваешь собственную слизистую. Но сегодня бабушка, кажется, сжалилась. То ли устала от его постной физиономии, то ли наконец признала, что работник из него как из говна пуля. Так или иначе — даровала передышку. Ну почти. Вручила ведро стратегического запаса корнеплодов на ужин и тупой нож, способный разве что поцарапать масло. Сама ретировалась в дальний конец участка, к кустам… чего-то там — и колдовала над ветками секатором. Со стороны сарая то и дело доносилось бряцанье вёдер и приглушённое ворчание в адрес — «и кой чёрт меня дёрнул их сажать» — растений. Артём оккупировал уличную трапезную — массивный деревянный стол у дома, за годы обзавёдшийся ощутимым креном на левый бок. Скамейки были под стать: вкопанные в землю и напрочь игнорировавшие понятие «горизонта». Скатерть в горошек — заслуженный ветеран трёх поколений — была прибита по углам гвоздями, чтоб не улетать к соседям при первом же порыве ветра. Деревенский шик, короче. Он швырнул очередную очищенную картофелину в ведро с водой, подпёр лоб рукой и потянулся к телефону. Диалог с Юлей бесцельно висел на экране — без сети он не обновлялся, застыв на последнем отправленном сообщении. Что она там ответила — знал один бог и, возможно, пара спутников над головой. Хотя какие варианты? Что-нибудь в духе «ок, жду» или «проход с пяти, если что через задник у курилки». В прошлом году они именно так и получали «передачки»: дыра в заборе за медпунктом, которую не латали лет шесть. И это только на его памяти. Он отложил телефон на стол экраном вниз и уставился в зелёное море впереди. Автобус. Дневной туда уходит в три. Обратный — около восьми. Приехать к пяти, потусить пару часов и потом нестись сломя голову на остановку, чтобы успеть на единственный рейс? Бессмысленно. Да и глупо как-то: припёрся, поздоровался, выгрузил алкашку — и сразу обратно. Как коммивояжёр, честное слово. Можно, конечно, попробовать подкатить к вожатым — остаться у них в корпусе, переночевать, а утром свалить. Но для этого надо знать хоть кого-то из нынешних. А Артём понятия не имел, кто там сейчас обитает. Прошлогодние, с кем он был на короткой ноге, скорее всего, уже откинулись: в институт, армию, в тюрьму. Идти на поклон к незнакомым людям с просьбой «можно я у вас на полу покемарю?» — удовольствие так себе. Тупо, короче. Всё тупо. Он вздохнул и провёл ладонью по голове, взъерошивая волосы. Солнце пекло в макушку, и, казалось, скоро впору будет жарить яичницу прямо на черепе. У забора пышным розовым облаком цвела гортензия, и вокруг усердно гудели шмели и пчёлы. За сараем баба Тоня негромко напевала себе под нос какой-то романс — не то «Таганка», не то «Очи чёрные». Идиллия. Из которой хотелось свалить хотя бы на сутки. Артём снова взялся за нож и принялся скоблить очередную картофелину, когда калитка скрипнула. Он вскинул голову — Лёша. Пришёл, как обычно, без предупреждения. Ну как «пришёл» — временами казалось, что тот ночует в норе прямо под забором и вылезает на свет божий по первому зову скуки. Одна рука в кармане лёгких шорт, серая футболка, пыльные сланцы. На лице — конечно же, улыбка. От которой у бабушки, окажись она рядом, моментально подскочило бы давление до отметки «ну какой хороший мальчик, а внук-то мой — оболтус». — Здарова, работничек, — привычно бросил тот, роняя зад на скамейку напротив. — Отлично выглядишь. Прям как в кино про колхоз. — Иди нахуй, — беззлобно бросил Артём, срезая очередную полоску шкурки. — Лучше бы помог. Тебя вроде хлебом не корми. — Не, — качнул головой Лёша, опираясь локтями о стол и щурясь от солнца. — Я пас. Повар из меня говно, а чистильщик — и подавно. Я от картошки одно название оставлю, и ты сам же меня выгонишь ссаными тряпками. Будем считать, что сегодня я выбрал путь интеллигента. Артём приподнял брови и растянул губы в наигранно блаженной улыбке. — Интеллигент без навыка чистить картошку не выживет. Сдохнет с голоду под забором. — Ну... я выживу, — невозмутимо пожал плечами тот. — Буду ходить к тебе в гости и есть твою. Ты ж меня, несчастного и голодного, не прогонишь. У тебя душа добрая. Артём фыркнул, закатил глаза, но уголки губ сами дёрнулись вверх. «Душа добрая». Придурок. Они помолчали с минуту, окружённые жужжанием пчёл и стрекотом кузнечиков. Лёша рассеянно осматривал огород, выстукивая пальцами по столешнице мерный мотив. Артём дочистил последний клубень, бросил его в ведро с глухим бульком и вытер руки о старые спортивные штаны, оставляя влажные разводы. Поколебавшись немного, он потянулся к телефону, разблокировал и подвинул к Лёше — бесполезный без сети аппарат с тихим скрежетом проехался по дереву. — Чё думаешь? — кивнул он подбородком на переписку. Лёша взял телефон и быстро пробежался глазами по экрану. Хмыкнул и пролистнул выше, задержавшись на пару секунд — видимо, вчитывался. — А кто это вообще? — бросил он, поднимая голову. Артём неопределённо повёл плечами. — Да девчонка из лагеря. «Спутник», который, я рассказывал, — он замялся, подбирая слова, и добавил: — В том году пол-лета с ней на сменах тусили. Ну, в смысле, две подряд. Ну там… общались, вся хуйня. «Вся хуйня» — это, конечно, мощное определение для летних недо-«отношений», в которых он видел чуть ли не предначертанную судьбу. Мда уж… Лёша снова уткнулся в экран, прокрутил — кажется, даже прочитал парочку повыше — и протянул телефон обратно. — Ну и? Поедешь? — Да хз, — Артём вздохнул и принялся вылавливать из ведра уже очищенные, склизкие клубни, перекладывая их в таз. — Далеко пиздец. Автобусы через жопу ходят. Последний туда в три, обратно в восемь. Приеду, поздороваюсь — и сразу назад ломиться. Смысл? — А машины нет? — приподнял бровь Лёша с таким видом, будто спрашивал: «А воздухом ты дышать не пробовал?» Артём замер с картошкой в руке и красноречиво уставился на него в упор. — Откуда, бля, гений? — выдал он через пару секунд. — У бабушки, что ли? У неё велик ржавый, и тот без цепи. Да и прав у меня нет. Я ж несовершеннолетний долбоёб. Лёша помолчал, продолжая выстукивать ритм длинными пальцами. Потом остановился… и улыбка стала шире. Ой, бля-я-я. Не к добру. К причитаниям бабы Тони про «бесстыжие глаза» и «убьёшься же, ирод». — А ты… один хотел съездить? — невинно уточнил он. Артём недоверчиво прищурился. — Ну… планировал. А что? — Да ничего, — Лёша невозмутимо качнул головой. — Просто подумал, может... я тебя отвезу. На дедовой. Чего ей стоять без дела? Пылится под солнцем, бедолага. Дед всё равно после обеда вырубается как сурок — хоть из пушки над ухом пали. Я её пару раз брал, он не против, если аккуратно. Я за рулём. Ну, прав у меня, правда, тоже нихуя нет. Точнее, я сдал ещё в семнадцать, но саму корку после др не забрал пока, сам понимаешь. Но похер. Артём вскинул брови, едва не отправив их в одиночное путешествие к облакам. — Ты сейчас серьёзно? — скептически бросил он. — Ты ж, бля, в «Спутник» даже не ездил ни разу. Нахуя оно тебе надо? Лёша демонстративно закатил глаза. — Ну, во-первых, Золушка, я ездил, — ответил он, выставив указательный палец. — Слушать лучше надо, когда тебе рассказывают. Лет в десять — но ездил же. Воспоминания, можно сказать, беззаботного детства. Ностальгия. Он выставил второй палец. — А во-вторых, там что, шлагбаум и охрана с автоматами? Типа: «Мы вас не знаем, пошли нахуй отсюда»? Артём фыркнул и опустил голову к ведру, делая вид, что его внезапно очень заинтересовал процесс перекладывания картошки. — Нет, но… — Ну и отлично, — Лёша пожал плечами, явно довольный собой. — Купим алкашки твоей пассии, прокатимся с ветерком, развеемся. Всё лучше, чем круги по одному и тому же полю наматывать, пока бабуля тебя окончательно в рабство не продала. М? Артём открыл было рот — и закрыл. Он не то чтобы любил принимать решения, от которых зависит, вернёшься ты сегодня домой — или будешь ночевать в кювете со сдохшим движком. А идея… идея была удобной настолько же, насколько сомнительной. Во-первых, для таратайки Лёшиного деда слово «машина» подходило примерно как «яхта» для дырявого корыта. Чистокровнейший представитель отечественного автопрома времён, когда слова «комфорт» и «безопасность» ещё не изобрели — или успешно проигнорировали. Цвет — нечто между «выцветшая вишня» и «ржавчина благородная», с неопознанными вкраплениями, где кузов латали подручными средствами. Одно крыло заметно отличалось — видимо, донорское, снятое с такого же пенсионера на колёсах. Салон пропах бензином, старой резиной и особенным дедовским шлейфом — не то самым дешёвым табаком, не то мазью от радикулита. По словам Лёши, печка работала в двух режимах: «адское пекло» и «ледниковый период», а дворники включались исключительно по настроению. Но… да. Она ездила. Держась на честном и матерном слове, но ездила. Во-вторых, Артём и так уже увяз в долгах перед этим «помощником». Сначала огород, потом сигареты в кредит, теперь ещё и личный транспорт с водителем. Такими темпами к концу лета он будет должен Лёше если не почку, то как минимум пожизненное обслуживание в белом фартучке. А учитывая состояние дедовой «ласточки», «пожизненный» срок мог закончиться довольно быстро. Где-нибудь на просёлке, когда из-под капота повалит пар, а из Лёши — философские анекдоты о бренности бытия. В-третьих, никакая Юля ему не… И здесь логическая цепочка сбилась, а в голову полезло непрошенное. Мозг сам подогнал картинку: они подъезжают к воротам. Лёша глушит мотор — тот, чихнув напоследок, затихает. Вылезает из машины — небрежно, как из дорогой тачки в кино — руки в карманах, футболка обтягивает плечи, ветер треплет русые волосы, а закатное солнце превращает голубые радужки в блядски-открыточную лазурь. Юля сначала кидается к Артёму — ну, как кидается, обнимает максимум — а потом её взгляд смещается левее. И всё. Приплыли. Сушите вёсла. Через полчаса это русое чудовище уже сидит в центре круга, травит байки про то, как они с дедом чинили карбюратор в поле изолентой, а все девчонки — включая Юлю — смотрят на него, будто он восьмое чудо света, накручивая волосы на пальцы. А Артём сидит где-нибудь сбочку, ковыряет носком землю и думает: «Ну и нахуя я, спрашивается, попёрся? Сидел бы сейчас дома, чистил картошку и горя не знал». И прощальный вечер превратится не в «гудбай, беззаботная юность», а в «гудбай, многострадальное чувство полноценности». Без чаевых за доставку водки. Спасибо, бля, за обслуживание — всего доброго, до свидания. Ахуенно. Он тяжело выдохнул и провёл мокрой от картофельной воды ладонью по затылку. — Не знаю. Сомнительная затея. А если дед твой не разрешит? Или застрянем нахуй где-нибудь в поле? Или... ещё что. — «Ещё что», — беззлобно передразнил Лёша. — А что ещё-то? Мы ж не в Сибирь собрались. Час туда, час обратно. Ну, может, полтора, если дорогу развезло. Артём молчал, уставившись в одну точку между пышной гортензией и покосившимся штакетником. Лёша слегка наклонил голову, привычно пытаясь перехватить его взгляд. — Или ты реально из-за прав паришься? Да там менты если и есть — после обеда уже где-нибудь в кустах дрыхнут. Я аккуратно. Никто не остановит. — Да не в правах дело, — вырвалось у Артёма. — А в чём? И он осёкся. Объяснять настоящую причину было стыдно. Потому что звучала бы она примерно так: «Я боюсь, что ты опять окажешься круче, и все девчонки — включая Юлю — на меня положат болт». Ну такое себе признание. Прям скажем… позорище. — Да не знаю, — соврал он, пожав плечами с показным равнодушием. — Бабушка мне весь мозг вынесет, если вообще отпустит. И вообще… ну её нахер, эту затею. Не стоит оно того. Лёша цокнул языком. — Да почему не стоит-то? — уже серьёзнее выдал он. — Сам посуди: торчим тут как два сыча. У тебя хоть огород есть, а у меня дед только, вон, картошку и сажает. Я все окрестные поля уже по три раза обошёл, кочки пересчитывая. Да меня, бля, все местные собаки скоро в лицо узнавать начнут и лапой махать при встрече. А так — новые люди, новый «свежий воздух». Ну и… ты же хочешь? И Артём нехотя задумался. Хотел ли он? Ну да, хотел. И Юлю увидеть хотел — хотя бы для галочки, чтобы гештальт закрыть. И в лагерь хотелось — поностальгировать, вдохнуть запах проржавелой краски, попрощаться нормально, покурить за медпунктом как раньше, вся хуйня. И из этой глухомани выбраться тоже не помешало бы — для профилактики одичания. Да и… и с Лёшей поехать тоже, честно говоря, хотелось. Правда, по-хорошему — не в лагерь. И не к Юле. А так… куда-нибудь. Прокатиться, чё? Ну не то чтобы он прям мечтал оказаться с ним в одной развалюхе на пустой трассе — но… почему нет? За неимением альтернатив, конечно. — Ну... да, — наконец выдавил он. — Хочу, наверное. — Ну вот и славно, — заключил Лёша, разведя руками. — Машина есть, бензин есть, я — трезвый водитель. Что ещё надо? Сопроводительное письмо от министра транспорта? Артём выдохнул и невнятно мотнул головой, уже сдавая позиции. С этим придурком спорить было бесполезно — он как картофельная вода: всегда находил лазейку, чтоб просочиться. — Ладно, хрен с тобой, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал не слишком довольно. — Но если мы застрянем в ебенях, я тебя лично там где-нибудь под деревцем и закопаю. А деду твоему скажу — несчастный случай, извиняйте. Лёша мягко усмехнулся. — Идёт, — кивнул он и протянул руку. — Только учти: я берёзы предпочитаю. И чтоб в тенёчке, а не на солнцепёке. А то знаю я тебя — положишь где попало, а мне потом жарься, пока не откинусь. Артём закатил глаза, но улыбку всё равно не удержал и пожал протянутую ладонь — сухую и горячую от солнца. — Ладно. Будет тебе люкс-расположение под берёзой. Лёша одобрительно кивнул, высвободил руку и поднялся со скамьи, отряхивая зад от пыли. — Тогда… во сколько выезжаем? Артём на секунду прикинул в уме: пока соберутся, пока Лёша заведёт своё чудо автопрома, пока доползут по этим колдобинам… — Да хрен его знает… К четырём-пяти бы там быть. В три с копейками где-то, наверное. Тот обернулся, уже шагая к калитке. — Значит, в три, — подтвердил он. — Я за тобой заеду. Будь готова, Золушка. И это… приоденься что ли, туфельки подбери. А то реально колхозник колхозником. Неприлично перед дамами. — Да пошёл ты, — бросил Артём ему в спину с предательской усмешкой. Калитка вновь скрипнула, и через полминуты Лёшина фигура растворилась в знойном мареве над полем. Артём перевёл взгляд на огород. Выдохнул. Оставалось выбить у главнокомандующей увольнительную — и желательно так, чтобы его не почикали секатором вслед за несчастными кустами.

***

Дедова «ласточка» домчала их до «Спутника» за час с небольшим — и это с учётом, что на одном из ухабов Лёша всерьёз задумался, не отвалилось ли у них колесо, а Артём трижды мысленно попрощался с жизнью. Короче, дорога выдалась та ещё. На каждом неровном участке — а их по пути было как звёзд на небе в деревне, то бишь дохуя — машина кряхтела, подпрыгивала и издавала звуки, предвещавшие скорую кончину. Под сиденьем то и дело что-то ритмично брякало, а в железной пепельнице перекатывалась одинокая гайка в соусе из неизвестных полевых семян. Временами доносился такой скрежет, что, казалось, под капотом реально поселилась семья разъярённых хомяков. Артём пару раз машинально тянулся к ремню безопасности, но, конечно же, не находил. Дед, похоже, в своё время решил, что безопасность для «гостей» — это вообще лишнее. И выдрал нахуй: от судьбы, мол, не убежишь. А водителю, ясное дело, оставил. Но самое странное было не в «машине». Странным — было смотреть на Лёшу за рулём. Нет, Артём, конечно, гонял со своими пацанами и раньше. Без прав, с правами, на отцовских тачках и на откровенном металлоломе — у Вована, например, в полу под пассажирским сиденьем зияла дыра размером с хороший арбуз, прикрытая фанеркой и резиновым ковриком. И ничего, все выжили. Но там всё было… привычно. Вован матерился на коробку передач, Кабан ржал в ухо с заднего сиденья, Рыжий орал громче всех, перекрикивая музыку. Обычный движ. Но Лёша… странно. И за рулём он сидел… иначе. Не матерился. Не крутил головой и не пытался одновременно переключать передачу, тыкать в магнитолу и травить анекдот. Он просто… ну... вёл. Сосредоточенно и спокойно, прищурившись на дорогу. Руки на руле лежали как-то… правильно. И профиль в полумраке салона — подсвеченный солнцем через грязное лобовое, в разводах пыли и дохлых мошек — казался старше. Серьёзнее, что ли. Блядь — будто это и не Лёша вовсе, а левый хер, случайно угнавший развалюху и теперь везущий Артёма неизвестно куда. И Артёма это… раздражало. Нет, даже не так. Его это прямо-таки выбешивало. Потому что он сидел дурак дураком, уставившись в боковое зеркало, и постоянно косился на Лёшу. Чаще чем требовала… ну… ситуация. А она, к слову, вообще, блядь, не требовала. И это бесило ещё больше. Он пару раз демонстративно утыкался в телефон — сети там, конечно, не было. Но взгляд всё равно возвращался. Как заколдованный. Короче, хуйня какая-то. С непривычки, наверное. — Не ссы, нормально идёт, — нарушил молчание Лёша, когда они в очередной раз подпрыгнули на колдобине так, что Артём едва не приложился темечком о крышу. — Зато гаишников здесь точно не водится. — Ахуенно. Даже тела найти будет некому, — буркнул Артём, цепляясь за ручку над дверью. — Блядь, ещё немного, и эта «ласточка» дельфинчиком в кювет нырнёт, я отвечаю. — Не нырнёт, — мягко усмехнулся Лёша. — У нас с ней доверительные отношения. Она меня уважает. Артём хотел ответить что-нибудь шутливо-едкое — например, что дедова тарантайка явно предпочитает отношения исключительно нездоровые, — но промолчал. Лёша вновь сосредоточился на дороге, и в салоне повисла тишина, наполненная лишь гулом мотора и металлическим дребезжанием. Немного неуютная. Артём уже привык, что тот замолкает только когда спит — и то не факт. Но нарушать её… не хотелось. Минут через сорок — или около того: телефон он больше не проверял, спидометр не работал, а стрелки на приборке застыли на вечном «без десяти два» — впереди показался знакомый указатель. «ДОЛ „Спутник“ — 3 км». Буквы выцвели, синяя краска облезла, но Артём узнал бы этот столб из тысячи. Желудок приятно свело странным, приветственным предвкушением. Подъезд к лагерю был забит машинами. От таких же «ласточек», чудом переживших девяностые, до приличных иномарок — родители съезжались забирать отпрысков, что не оставались на последнюю ночь. Народ сновал туда-сюда с баулами и пакетами, окрикивая друг друга и сигналя вразнобой. Охранник у ворот — пожилой мужик в синей форме, расползшейся на пузе — откровенно забил на службу и курил у будки, лениво скользя взглядом по толпе. Рядом топталась воспитательница с красной папкой, изображая бурную деятельность по проверке документов. Но по факту просто пересчитывала заходящих — и то, кажется, через раз. Артём отписался Юле ещё на выезде из деревни, когда мелькнула одинокая палка сети. Условились: через курилку лезть смысла нет. От стоянки далеко тащиться, да и рюкзаки никто не шмонает — проверка на проходной чисто для галочки. Закупленный в сельской «Ромашке» арсенал безопасно лежал в недрах поклажи: пара бутылок красного полусладкого — что было, то и взяли; водка «Беленькая» и несколько пакетов апельсинового сока, гордо именуемого «нектаром». Не ресторанный набор, конечно — но на безрыбье сойдёт. «Ласточка» надсадно выдохнула и заглохла, кривовато втиснувшись между серебристым «Солярисом» и древней «Нивой». Лёша вытащил ключ, и в салон сразу ворвались уличные звуки: гомон, смех, хлопки дверей и детские визги. Артём выбрался наружу, разминая покалывающие, затёкшие ноги. Воздух здесь был другим — не как в деревне. Более лесным, пропитанным хвоей, сырой землёй и горячим железом от ржавых оград. Запахом лагеря, который ни с чем не спутать. Он вдохнул полной грудью. Пока Лёша обходил машину, проверяя замки — хотя что там проверять, хватай любую дверь с болтами и владей — Артём достал телефон и набрал Юле: «На месте. Вы где?» Отправил. Динамик пиликнул почти сразу — видимо, уже ждала. «Сейчас подойдём. Три минуты))» Артём сунул телефон в карман и огляделся. Лёша как раз закончил обход и прислонился задницей к капоту, скрестив руки на груди. — Ну что? Ждём или сразу заходим? — спросил тот, щурясь от вечернего, но всё ещё яркого солнца, пробивавшегося сквозь кроны сосен. — Сейчас будут, — отозвался Артём. — Три минуты. Лёша кивнул и принялся рассматривать муравейник у ворот с явным туристическим интересом, будто прикатил не в лагерь на сомнительный движ, а на экскурсию в заповедник. Артём покосился на него. — Ну как оно? Лёша повернул голову: — М? — переспросил он, но почти сразу догнал. — А. Ну ты подожди, Золушка, дай хоть три метра до бала пройти. Но пока — восторг. Артём хмыкнул и отвёл взгляд. И правда: дебильный вопрос — дебильный ответ. Что он тут —директор лагеря перед комиссией из райцентра? Пф. — Ну, в заезд тут обычно ещё больше народу, — зачем-то добавил он, пиная носком кроссовка мелкий камешек. — Сейчас-то только закрытие, родители самых нервных разбирают. Остальные завтра. Лёша уже приоткрыл губы — по лёгкой усмешке угадывалась очередная безобидная подколка — но не успел. Со стороны ворот раздался знакомый вопль: — ТЁЁЁМА! Артём обернулся — и тут же оказался в кольце длиннющих русых волос, пахнущих вишнёвым сигаретным дымом, каким-то фруктовым шампунем и явным шлейфом чего-то игристого. Видимо, последние запасы шампанского были вскрыты до их приезда — и Юля уже успела приобщиться к торжеству. Она влетела в него с разбега, как небольшая, но удивительно пробивная ракета — и повисла на шее, оглушая фирменным чаячьим смехом. — Приехал! Я уж думала, сольёшься! — выпалила она, отстраняясь на расстояние вытянутых рук и оглядывая его с головы до ног. — Загорел, ужас, не узнать бледную поганку. И посерьёзнел, что ли? Или это тоже такой деревенский апгрейд после чистки коровников? — И тебе привет, Юль, — усмехнулся Артём, ощущая, как внутри разливается приятное эхо прошлогоднего тепла. — Ты тоже… хотя нет, не изменилась. Всё такая же… громкая. — Ой, да иди ты, — отмахнулась она и перевела взгляд на Лёшу, наблюдающего за воссоединением с лёгкой улыбкой. Артём кашлянул, запоздало соображая, что надо бы включить режим адекватного, социально адаптированного человека. — Это Лёша. Сокамерник по чистке коровников, — он кивнул в его сторону. — Он нас, собственно, и привёз. На дедовой тарантайке. — Герой, получается, — Юля оценивающе оглядела «гостя» и протянула руку. — Юля. Приятно. — Лёша, — он пожал её ладонь, не вынимая второй из кармана. — Очень приятно. Наслышан. Юля вскинула бровь и покосилась на Артёма с игривым подозрением: — Наслышан? Ты ему про меня что, целый сборник историй вывалил? «Все зашквары Колесниковой» в двух томах? — Да не, — влез Лёша раньше, чем Артём успел открыть рот. — Он просто сказал, что девушке его мечты требуется дозаправка. И я сразу смекнул — надо ехать. Артём закатил глаза, чувствуя, как уши предательски начинают гореть. — Он врёт. Не слушай его. — Конечно, врёт, — легко согласилась Юля. — Но я приму за комплимент. Ладно, хорош стоять, как на вокзале. Она обернулась в сторону ворот, где маячили две фигуры, и зазывающее качнула подбородком — мол, «чего ждёте, как неприкаянные». Девчонки отвлеклись от разговора и двинулись к ним. Первая — невысокая, кажется, помладше, с копной кудрявых тёмных волос и круглыми очками, придающими ей вид отличницы, тайком потягивающей портвейн за гаражами. Вторая — повыше, по виду ровесница, с каре и ярко-синими прядями, явно пережившими не одну волну лагерного парикмахерского креатива; у корней слабо угадывался кислотно-розовый. — Знакомьтесь, — Юля развернулась вполоборота и широко обвела подруг рукой. — Это Наташа, — жест в сторону кудрявой, — а это Крис. Девчонки, это Артём, который с прошлого года, и Лёша — его сосед по деревне и личный водитель. Наташа и Крис приветственно, слегка смущённо кивнули. Первая поправила очки и улыбнулась уголками губ. Крис же "невзначай" оглядела Лёшу, как... восьмое чудо света — ясно. — Ну чё, погнали? — подытожила Юля. — Вечерка через час только начнётся. Можно по территории пройтись, покурить. Или у нас в комнате посидеть. Там, правда, срач конкретный, но мы предупреждали, если что. Зато обслуживание — как в лучших домах Лондо́на и Парижа́. Артём усмехнулся. Юля и правда не изменилась. Ну, по крайней мере, почти. Волосы, казалось, стали — ёбнуться можно — ещё длиннее и теперь тяжелой русой волной спадали сильно ниже пояса. Та же улыбка — вызывающая неловкость своей открытостью. Лёгкость в движениях и присказки, от которых смеёшься, даже если они идиотские и пахнут нафталином. И всё тот же шлейф шампанского — припасённого под конец смены. Юля всегда любила делать из любых поводов целый праздник: хоть приезд старого знакомого, хоть экватор, хоть неподгоревшая котлета на обед. — Отлично, — кивнул Артём, поправляя лямку рюкзака. — Тогда ведите. А то я тут год всего не был, а всё из головы уже выветрилось. — Да чему тут выветриваться, — отмахнулась Юля, взяв его под локоть и увлекая в сторону ворот. — Даже скамейку ту помнишь, на площадке в углу? Хрен кто починил за год. Я с неё в первый же день навернулась, как дура, чуть копчик не отбила. Воспетка мне: «Юля, у тебя талант находить приключения на ровном месте». А я что? Я просто села. Пиздец логика. Артём хмыкнул, позволяя вести себя сквозь знакомую суету. Лёша двинулся следом, пристроившись между Наташей и Крис. Краем уха слышно было, как последняя негромко спросила: «Ну как доехали? Нормально?» — и Лёша с тихой усмешкой ответил: «Ну, смотря что считать нормальным». Проход через ворота действительно оказался формальностью. Охранник даже не отвлёкся от перекура, который, судя по всему, длился уже вечность: рядом стояла банка из-под кильки, забитая окурками. Воспитательница с красной папкой буркнула под нос «проходите», не подняв головы. С тем же успехом они могли бы пронести сюда не то что пару бутылок вина — а целый ящик коньяка и, наверное, живого медведя. Сразу за воротами дорожка раздваивалась. Налево — к столовой, мимо стендов с героями войны и почётными работниками, чьи лица за годы выцвели до одинаковой торжественной серости. Направо — к площадке для вечерок и корпусам, и дальше — к линейке и медпункту. Юля, не сбавляя шага, повела их по направлению к последним — в центр лагерной вселенной. Она трещала без умолку, и Артём слушал вполуха, с наслаждением впитывая знакомые интонации, словно прошлое лето поставили на репит. Потоком неслись новости смены: кто с кем разосрался в хлам и теперь принципиально не садится за один стол; кто с кем «встречается», объявив об этом на свечке перед всем отрядом — «странные они, конечно, Тём, вот честно, рассказывали прям всё и всем, держась за руки, как два оленёнка»; какие номера готовили на экватор и какой уёбищный танец поставил второй отряд — «не то что у нас, у нас реально круто было, Тём, вот честно, все вожатые аплодировали стоя». Он вставлял короткие «пиздец» и «да ладно», но взгляд блуждал по казавшимся родными поворотам. Территория почти не изменилась — да она и вообще редко менялась. У корпуса №3 всё так же стояла перекосившаяся скамейка на площадке — та, с которой Юля эффектно навернулась. На спинке теперь висела кривая, самодельная табличка: «Осторожно. Убивает». Судя по почерку — самодеятельность младших отрядов. Или… всё-таки Юли. Рядом на сосне болталась кормушка из пластиковой бутылки с вырезанным боком. В прошлом году туда регулярно набивали хлебные корки, и к вечеру слеталась целая воробьиная банда, нагло обдиравшая друг другу бока за каждую несчастную крошку. Сейчас вокруг крутился один — особенно упитанный, с довольным блеском в глазах-бусинках. Из колонок со стороны столовой орали всё те же задорно-детские песни — про силу юного поколения, чудеса раннего подъёма и совсем уж странные напевы. Сначала про «мы — дети солнца, мы — дети земли», потом про «мокрые лужи и тёплый песок», а затем и венец всего: «Знаешь, радость — это хлопья с молоком». Артём невольно поморщился. В прошлом году от последнего «хита» у него, кажется, начался устойчивый нервный тик к концу второй смены. Дежурные в рубке включали его минимум по пять раз на дню, и всегда находился какой-нибудь ебалай, начинающий подпевать под ухом, будто это минимум государственный гимн. Вокруг сновали родители, покорно бредущие за сияющими десятилетками. Те трещали про каждый знаменательный угол, словно за три недели открыли целый новый континент. У крайнего детского корпуса навстречу проскочила стайка младших девчонок — видимо, готовились к вечерке. Одна несла в руках круглую расчёску с намотанным на зубьями колтуном и на ходу пыталась распутать этот шерстяной апокалипсис. Вторая, с наполовину завитыми волосами, орала: «Ну Нааасть, стой, дай я помогу, ты ж всё выдерешь, дура!» Третья, уже с готовыми кудряшками, равнодушно шествовала рядом и грызла яблоко. Странные ощущения. Время здесь, казалось, застывало, пока ты выпадал из летнего безвременья в обычную, смертную жизнь. Уезжаешь на год — а возвращаешься в ту же точку, только с немного другим наполнением внутри и лицами. Даже сосны, уходящие кронами в высокое вечернее небо, словно шевелились в одном ритме год за годом. Невероятно. Сквозь тёплую, ирреальную пелену отдалённо пробивались приглушённые разговоры позади: — …ну я и решила: полголовы в синий, полголовы в розовый. Но Юлька до сих пор не верит, что так и задумано, а не я дура набитая. Говорит, вру. — Потому что врёшь, — с улыбкой бросила Юля через плечо, на секунду выныривая из своего бесконечного монолога. — Ничего не врёшь, — фыркнула Крис. — Лёш, ну хоть ты скажи, нормально же выглядит? Артём невольно обернулся. Лёша размеренно шагал рядом с девчонками, по-прежнему засунув руки в карманы джинсов с лёгкой полуулыбкой. Наташа уже семенила сбоку от Крис, поправляя дужку очков и явно выжидая момент, чтобы вставить свои три копейки. А компания в целом казалась… странной. Вечернее солнце било Лёше в затылок, и русые волосы на концах выгорали до мягкого золота — прямо пасторальный пастушок из рекламы йогурта, пиздец. Ворот тёмно-зелёного лонгслива слегка растянулся, открывая устье загорелых ключиц. И выглядел он... да ахуенно он выглядел, чего уж там. Куда деваться. Артём зацепился взглядом на пару секунд — но, отмахнувшись от странного раздражения, перевёл его на Крис. Синие, пересушенные пряди торчали в разные стороны, розовые неравномерно проглядывали у корней — будто голова пережила ядерный взрыв в парикмахерской. Не то чтобы ужасно, какой-то вызывающий шарм в этом даже был… Да нет. Полный пиздец, если честно. — Нормально, — пожал плечами Лёша. — Под цвет глаз хорошо подходит. Крис довольно просияла. Юля развела руками — мол, «ладно, ладно, молчу» — и вернулась к своему репортажу. Артём отвернулся. Вскоре справа показался корпус вожатых. На крыльце сидел парень в пыльной белой футболке с синей надписью «Спутник» на груди и лениво перебирал струны гитары — выходило нечто между «Кукушкой» и дворовым блатняком. Из открытого окна тянуло табачным дымом. Завидев процессию, тот поднял голову, прищурился — и вдруг узнал Артёма. Как и Артём его. — О, гляньте-ка, кого принесло, — усмехнулся тот, отрываясь от инструмента. — Я думал уже всё — по малолетке пошёл. Тот убрал руку со струн и протянул её для рукопожатия. — Здарова, — кивнул Артём, бегло пожимая ладонь. — Не, не дождётесь. Парня звали Серый. Вожатый второго отряда в прошлом году, а теперь — по словам Юли — уже у них. Нормальный чел: не злой, не заёбистый. На отрядные дела традиционно подзабивал, зато на гитаре играл прилично и позволял курить за корпусом после отбоя, если не наглеть. Артём когда-то стрелял у него сигареты, когда свои кончались. — Вы на сколько? — уточнил у него Серый и, не дожидаясь ответа, многозначительно перевёл взгляд на Юлю. — Смотрите там, до утра не устраивайте мне оргии. Мне ещё завтра отчёт писать, сколько человек вышло на своих двоих, а не на скорой. — Не боись, Серёж, — блаженно улыбнулась та. — Мы тихие, как мышки. — Ага, знаю я ваших мышек, — хмыкнул он и снова взялся за гитару. — Мне потом за ваших «мышек» ещё лет десять условки за халатность прилетит. Юля "убедительно" бросила: «Не, Серёж, мы нормально, вот честно» — Серый скептически кивнул, и они двинулись дальше. А Артём вдруг понял, что идёт и тупо улыбается. Место работало. Даже дурацкие песни из колонок, от которых временами начинал дёргаться глаз. Чего уж там — он понимал, что будет по всему этому скучать. Не так, чтобы рыдать в подушку и строчить слезливые прощальные посты в ВК, но — скучать. Здесь он впервые ощутил, что может кому-то нравиться просто так. Не за оценки, не за «правильное поведение» и прочие сомнительные достижения. А просто потому что он — здесь. И он — это он. Здесь он научился курить за медпунктом и с олимпийской скоростью прятать сигареты при любом шорохе. Здесь — впервые поцеловался. Не с Юлей. Года три назад, в четырнадцать, с другой девчонкой — Дианой, которую после этого так больше и не видел. Здесь, на этой самой аллее. Здесь понял, что жизнь — не только школа, батин пьяный ор и бесконечное «надо быть тем и этим». Здесь он... дышал свободнее. Пусть и всего несколько недель в году. — ...а эта дура стоит с плойкой, с головой в краске и орёт: «Девки, у меня чёлка дымится!» Я думала, у меня инфаркт случится. А Наташка... — продолжало литься в уши, не сбавляя обороты. И Артём шёл, слушал и впитывал каждую букву.

***

Прошёл час. Лёша молчал. Не то чтобы он вообще рта не раскрывал — на прямые вопросы девчонок отвечал, пару раз даже отпускал короткие шутки в тему. Но на этом всё. Ни баек, ни привычных подколов в сторону Артёма, ни попыток влезть в центр разговора — а ведь мог уже раза три спиздануть что-нибудь про «Золушку». Но нет. Тихо плёлся сзади, блуждая взглядом по соснам, будто и не он днём бодро заявлял, что жаждет «развеяться» и до «новых людей» дорваться. Артём ловил себя на том, что постоянно оборачивается. Проверяет — идёт? Идёт. Смотрит по сторонам? Смотрит. И всё. Больше, блядь, проверять было нечего. Ближе к концерту они таки добрались до курилки — неофициальной, за медпунктом. Юля тут же нырнула в карман за мятой пачкой «Richmond», Крис стрельнула одну, Наташа отказалась — мол, горло уже дерёт от дыма. Лёша отошёл немного в сторону, прислонился плечом к сосне, закурил и уставился за забор. Артём тоже затянулся и снова покосился на него. — Ты чё такой мёртвый? — спросил он мимоходом, пока девчонки щебетали о своём. — Да не, заебись всё, — пожал плечами Лёша. И снова молчок. Артёма это напрягало. Сильно. Парадокс, блядь. Он же сам ещё недавно рисовал в голове: Лёша со своей открыточной рожей и ухмылкой соберёт вокруг всю женскую половину лагеря, начнёт фантанировать искромётными шуточками и подъёбами. И вот пожалуйста — Лёша приехал и демонстративно ничего не собирает. Казалось бы — живи да радуйся. Но вместо восторгов внутри закипало непреодолимое, тупое желание развернуться и выплюнуть прямо в спокойное лицо: «Ты чего как в рот воды набрал, придурок? Сам же рвался, вот и давай, развлекай народ!». Но Артём, конечно, тоже молчал. Хотелось спросить прямо — но всё упиралось в тупик: а чё спрашивать-то? И схуяли? Любой доёб звучал бы либо как «я за тобой слежу», либо как «твоё молчание меня бесит». И то и другое — клиника. Ну молчит человек. Ну не в духе. Что теперь, носиться за ним с градусником и валерьянкой? «Лёшенька, ты чего какой-то грустный, что случилось? Всё нормально?» Он же не баба, в конце концов. Бред. Хотя, конечно, в прошлый раз, когда Лёша так же выключился и ходил сам не свой, выяснилось, что у него, мать его, день рождения. О котором он никому не сказал. Но двух дней рождения в году не бывает — даже у таких уникумов. Значит, что-то другое. Может, устал с дороги, голова заболела, настроение вдруг поменялось — имеет право. Имеет, блядь, право! Никто не спорит. Но Артёма... всё равно колбасило. И от этого колбасило ещё сильнее — потому что он сам не понимал, с чего вдруг его так задевает чужое молчание. Он же, блядь, хотел этого! Да и с хера ли вообще замечать — молчит тот или болтает. Но он замечал. И злился. Пиздец, короче. Артём докурил, ткнул бычком в горлышко баклажки-пепельницы и отправил внутрь. Юля как раз добивала историю — про то, как они с Крис пытались ночью пробраться в соседний корпус и нарвались на сторожа с фонарём. Крис заходилась в смехе, аж сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Наташа страдальчески закатывала глаза к сосновым кронам — мол, «ну вы и дуры, девки». А Лёша… Лёша улыбнулся краешком губ. И снова выключился. Странно, блядь. Очень странно. — Ну чё, погнали? — Юля затушила сигарету и подхватила Артёма под локоть, выдёргивая из мыслей. И они двинулись к площадке.

***

Концерт стартовал в шесть. Небо над соснами затянуло предвечерней дымкой, а воздух ощутимо остыл — пора было костерить себя за то, что не сунул в рюкзак кофту. Народу набилось — яблоку негде упасть. Прощальный концерт дело почти сакральное, и пропускать его никто не собирался. Родители столпились с телефонами наизготовку, а дети галдели, будто их специально опоили энергетиками. Площадка представляла собой большой брусчатый прямоугольник, заросший мхом в стыках между плитками. По трём сторонам тянулись длинные деревянные лавки в два ряда, разбитые по отрядам. Крашеные-перекрашеные, с облупившейся зелёной краской, под которой угадывались слои синей, жёлтой и неопределимо серой, нанесённой, походу, ещё в прошлом веке. Сидеть было жёстко — но приятно. Вожатые метались меж них, пытаясь загнать младшие отряды на места — но с тем же успехом можно было пасти кузнечиков. Один пацан лет восьми, в синей кепке, съехавшей на затылок, вцепился руками и ногами в скамейку чужого отряда и сидел насмерть, пока воспетка не пообещала ему добавку запеканки со сгущёнкой на завтрак. Завтрака, ясное дело, уже не существовало — рано утром разъезд. Но пацан купился и переполз. Шахматист, конечно, от бога. Сцены как таковой не имелось — ею служила сама площадка. С четвёртой стороны ржавела облезлая механическая карусель, как в лунопарке, только работала она последний раз… никогда. Перед ней стоял диджейский пульт с потрескивающими колонками по бокам. Провода от них путанно уходили через стометровые удлинители к щитку у столовой — конструкция, проверенная годами и парой коротких замыканий. Юля увлекла Артёма на второй ряд: слюни особо эмоциональных выступающих и реквизит сюда не долетали, зато можно было незаметно свалить покурить, если приспичит. Хотя на вожатском концерте этим грешили немногие. Только сами вожатые. Лёша, Крис и Наташа угнездились на первом ряду, аккурат перед ними. Артём утыкался взглядом в русый затылок — Лёша сидел немного по-диагонали, и вечерний свет теперь ложился на пряди косо, отливая тёплой медью вместо золота. Спустя пару минут Артём с непробиваемой уверенностью заключил: у Юли волосы вообще другого оттенка. Чуть темнее, или структура иная — хрен поймёшь. Удивительный, блядь, мир русых волос. Он одёрнул себя и переключился на «сцену». Действо уже вовсю раскручивалось. В центр площадки вылетели трое вожатых в костюмах, собранных, видимо, из того, что нашлось в костюмерной за пять минут до выхода. Один в тельняшке и с надувным кругом на поясе — тот на глазах сдувался и сползал всё ниже, грозя утянуть за собой штаны. Вторая — девушка — в плащёвке и шляпе, третий — в семейных трусах поверх джинсов. Они изобразили сомнительную сценку под ускоренную «Я морячка, ты моряк»: прыгали, кривлялись, делали вид, что тонут в воображаемой воде. Младшие отряды визжали от щенячьего восторга. Одна девчушка с жёлтым бантом вскочила и пыталась повторять движения, но путалась в подоле сарафана и явно злилась на ткань. Артём усмехнулся. В прошлом году номер был почти такой же — только вместо круга спасательный жилет, а вместо плаща какой-то бабушкин халат. Впрочем, можно было прикинуться, что это не лень, а традиции. Юля то и дело ныряла к его уху, обдавая шею коктейлем из шампанского и мятной жвачки: — Видал, как Ленка херачит? У неё фантазия — пиздец, конечно, но детям заходит. — А вот эту шляпу она у Светки отжала. Светка —  вожатая третьего, она в прошлом году ещё с гитарой выступала, помнишь? Сёдня Серый будет, кстати. Я слышала, как репетировал — вообще бомба. — А этот, в труселях… — Угу... — периодически кивал Артём, пытаясь внимательно впитывать, — угу. Но взгляд всё равно упрямо возвращался к Лёшиному затылку. Тот, кажется, реально следил за выступлением — на губах блуждала лёгкая улыбка, голова слегка наклонялась. Но всё ещё молчал. Странно. Непонятно. И бесит, блядь, почему-то. Ладно, похуй, — велел себе Артём и усилием воли переключил внимание на площадку. У пульта уже метался Серый: дёргал провода и, судя по губам, крыл технику отборным матом — что-то, походу, упорно отказывалось работать. Но номера всё равно исправно шли один за другим. Минут через десять он же и вышел в центр. Уселся на одинокий стул и затянул переделанные песни. «Кабы не было зимы», только: «Кабы не было смены в городах и сёлах, не сидел бы я тут с вами, пьяный и весёлый»; «И снится нам не рокот космодрома, а тихий час и каша с молоком» и всё в таком духе. Голос у Серого был не то чтобы выдающийся — конкретно сипловатый, но пел он с душой, как мог, будто от этого зависела вся его дальнейшая судьба. И карьера в высшей лиге КВНа. Пара девчонок с первых рядов подхватывали припевы, сбиваясь на каждой второй строчке. Серый не сбивался — видно, реально репетировал. Следом пошли отрядные выступления — чтобы заполнить время. Младшие — с танцем из оперы «лето, солнце, дружба, жвачка». Половина забыла движения, вторая старательно их перевирала. Родители умилялись, снимая позор дитяток в семейный архив. Вожатые у края площадки отчаянно махали руками, пытаясь подсказывать. Одна девчушка лет семи развернулась не в ту сторону и — вполне достойно — отплясывала спиной, пока подруга не крутанула её за плечи. Площадка покатилась со смеху. Мелкая растерялась и разревелась, но её тут же обняли, и номер кое-как домучили под ободряющие аплодисменты. Между делом вылезали ведущие — парень и девушка в пионерских галстуках — с красивыми речами про «дружбу на века» и «лагерь в сердце навсегда». И даже эта пафосная околесица, поданная с искренним трепетом, совершенно не бесила. Затем постарше — третий отряд, лет по тринадцать-четырнадцать. Человек пятнадцать в одинаковых футболках, разрисованных маркерами. У каждого на груди темнела расплывшаяся от пота надпись: «Мы — семья». Начали с речёвки: — РАЗ, ДВА, ТРИ — МЫ ЛУЧШИЕ, СМОТРИ! Орали так, что колонки захрипели в ответ. А следом выдали танец под попурри из отечественных поп-хитов. Получалось нестройно, но энергия перла через край. Рослый парень в очках особенно старался: выделывал такие па, что чуть не снёс партнёршу к хуям. Та увернулась, отвесила ему подзатыльник прямо во время танца — и «зал» снова взорвался. Парень не обиделся — заржал в ответ и закрутил её вокруг себя, будто так и было задумано. Красавец. В отличие от Артёма.          А он — еблан какой-то — время от времени всё равно скользил вниманием влево. Лёша уже подался вперёд, уперев локти в колени и спрятав тем самым лицо от сканирования. Крис, наклонившись ближе, что-то горячо ему объясняла, тыкая в сторону сцены — видимо, рассказывала, кто там главный герой, с чем его едят и почему это смешно. Лёша кивал. Вникал или делал вид — хрен его знает. После отрядов снова вылезли вожатые. Теперь уже с пародией на ток-шоу. «Ведущий» в парике — кажется, с прошлогоднего состава — держал микрофон из фольги на палке. «Гости» — типа дети, которые «не хотят уезжать домой». Шутки про отбой, столовскую еду и то, как вожатые сами нарушают правила и курят за линейкой. Смеялись все, даже те, кто не вдуплял половины отсылок — несколько родительниц неподалёку аж утирали слёзы. Артём тоже улыбался. Приколы знакомые, лица — почти знакомые. Временами вместо ток-шоу были пародийные новости, и состав вожатых немного менялся от года к году, но суть та же. Дурацкие номера, кривые танцы и концентрированный, как переваренная сгущёнка, испанский стыд. Но при этом — совершенно искренний. И оттого живой. Когда началась следующая сценка — переигрывали сказку про трёх медведей с Серым в роли Машеньки — Артём опять невольно скосил взгляд. Лёша выпрямился, лениво размяв шею — повёл головой влево-вправо, хрустнув позвонками. Крис опять что-то ему втолковывала, активно тыча пальцем в сторону «сцены». И Лёша кивал. Следил вроде с интересом — по крайней мере, внешне. Не аплодировал громче всех, не ржал до слёз и не лез с тупыми прибаутками. Но и отстранённым, как прежде, не выглядел. Улыбался, когда зал взрывался. Не зевал и не залипал демонстративно в одну точку. Просто… бля… ну сидел и смотрел. Обычно. Только вот это «обычно» теперь бесило сильнее, чем его молчание час назад в курилке. Потому что нихера это не выглядело как "Лёша-обычный". А Артём — как последний долбоёб — уже минут сорок проверял каждые три секунды, живой он там вообще или нет. Какого, спрашивается, хуя? Но какого-то… видимо, было. Нет, он, конечно, не ждал, что Лёша выскочит в центр площадки с плясками, песнопениями про Духа Зелёной лягушки и криками «спасибо, Артём, это лучший вечер в моей жалкой жизни! Спасибо, что существуешь!». Тот, бесспорно, придурок, но не цирковая же обезьяна. И всё равно… свербело. Внутри всё словно требовало простейшего подтверждения: Лёше не скучно, ему заебись, он не жалеет, что поехал. Потому что если жалеет… Блядь. Хуета полнейшая — но ему хотелось, чтобы Лёше… понравилось. Чтобы тот… ну… кайфанул. По-честному. Чтобы тоже пропитался этим дурацким, слёзовыжимательным днём в конце каждой смены. Вписался в мирок, который Артём считал своим. Хотя бы на вечер. Ведь это… «его» лагерь. Он сюда годами мотался, дышал иначе, делался собой — без оглядки на батю, школу, всяких Кабанов и Рыжих. А теперь приволок Лёшу — и будто выясняется, что «место силы» работает только для него одного. А со стороны это просто скопище орущих детей, кривые танцы и вожатые в семейниках. И Лёша сидит, вежливо пялится и, может, тупо ждёт, когда бы свалить. А Артём… ну… еблан. Нет, скорее всего, Лёша и так о нём не самого высокого мнения. Да и с какого хера вообще париться о мнении этого самодовольного индюка? И вообще! — это Лёша его сюда притащил на своей развалюхе. Не маленький, никто за язык не тянул. Но в груди, блядь… зудело. Потому что … если Лёше здесь никак, то и Артёму как-то… ну, не то чтобы совсем никак… Но… как если бы ты поставил любимый трек другу, а тот сидит с постной рожей и молчит. Вроде и трек не испортился — но и слушать его при нём уже как-то не тянет. Бред, конечно. Лёша ведь ему не Друг. Так, сосед по деревне, сокамерник по прополке. Да и не из тех он, кто станет терпеть херню из вежливости. Будь ему откровенно херово — давно бы встал и ушёл курить. Или вообще плюнул бы на концерт и окопался в машине. Но он сидел здесь. Пялился на тупых медведей. Молчал. И улыбался иногда. Лёша — субъект, на минуточку, затыкающийся исключительно во сне. Странно. И самое, блядь, странное — что Артёма это вдруг так ебёт. Он снова попытался переключиться на сценку. Медведи орали на Машеньку, Машенька орала в ответ, реквизит разлетался по брусчатке. Дети угорали. Артём тоже криво усмехался, но боковым зрением продолжал сканировать Лёшу. Тот наклонился к Крис — она вновь что-то шепнула, а он хмыкнул. И всё. Ни шуточки, ни «охуеть, дайте две». Хмыкнул. М-м-м — блядь. И тут Артёма вдруг осенило. В черепушке всплыла версия, от которой захотелось одновременно застонать и рассмеяться. А что, если Лёша молчит… специально? Из-за него. Увидел, мол, его перекошенную рожу, когда предложил поехать вместе. Понял, что Артём парится, и решил: «Окей, не буду отсвечивать, дам парню шанс». Типа убавил громкость, чтобы всё женское население в радиусе десяти метров не начало дружно избавляться от нижнего белья, а сам Артём остался с краю ковырять брусчатку. И, может, даже кому-то там понравился. Из вежливости. Из жалости, блядь. Великодушный, нахуй, молодой человек. Пиздец. Обидно, конечно. Выходит, Лёша и сам в курсе, что стоит ему рот открыть — и всё внимание утечёт к нему, как вода в слив унитаза. Но, если забить на уязвлённое самолюбие, за такую выдержку полагается орден. Или хотя бы устное «мерси, благодетель Алексей». Только вот… «мерси» говорить не хотелось. Хотелось — встать, подойти, ткнуть его в плечо и сказать: «Хорош придуриваться, давай уже, будь собой, заебал». Хотелось, чтобы Лёша ржал. Не умолкал, как обычно. Фонтанировал, мать его, на полную — плевать, что хлопающие ресницы Юли, Крис, Наташи и ещё полутора десятков девок с соседних лавок обратятся к нему. Да и хрен бы с ним. Лишь бы Лёша не был таким… блядь… никаким. Пиздец, конечно — реально клиника. Палата номер шесть, койка у окна. Рядом, буквально плечом к плечу, сидела Юля. Живая и забавная, щекочущая жевачным дыханием мочку уха. Ради неё ведь и припёрся. Из-за неё же не хотел, чтобы Лёша сюда тащился! Ёбнешься. Лечиться надо. Артём помотал головой, вытряхивая дурь, и тут как раз грянули овации — сценка про медведей закончилась. Парик слетел с Серого, когда тот отвешивал поклоны, и он наигранно чертыхался, гоняясь за ним по всей площадке. Младшие визжали, тыкая пальцами. Наконец копна водрузилась обратно, и ведущий объявил: — Технический перерыв — пять минут, не расходимся. Народ зашевелился, загудев. Часть рванула в туалет, часть — к родителям и друзьям, остальные уткнулись в телефоны, вытягивая затёкшие ноги. Юля повернулась к нему, снова обдав ухо жвачным дыханием: — Ну как? Не хуже прошлогоднего? — Лучше, — отозвался Артём, разминая лопатку и с усилием отрываясь от Лёшиного силуэта. — В прошлом году парик не падал. Юля насмешливо цокнула, бросила «да ну тебя» и ткнула его локтем в бок — там, по ощущениям, уже наливался синяк. Артём усмехнулся в ответ и снова глянул вперёд. И упёрся прямо в Лёшу. Тот слегка обернулся — впервые за весь концерт. Голубые радужки на секунду пересеклись с его, Лёша мягко улыбнулся, уже вроде как собирался что-то вбросить… …но Крис хлопнула его по колену: — Они там, кажется, дым-машину пытаются реанимировать. Сейчас или туман будет, или пожар. Лёша отвернулся и хмыкнул с улыбкой: — Ну в любом случае — закончат эффектно. Крис покачала головой: мол, «справедливо». А Артём вдруг понял, что ждёт. Чтобы Лёша снова обернулся. Хоть мельком. И дал понять, что ему здесь… ну, не хреново. Что он не молчит из жалости. Или из скуки. Да хоть что-нибудь, ёбанный в рот. Но тот уже отвернулся, и затылок снова замаячил перед глазами. Блядь. «Технический перерыв» затягивался. Один из вожатых вышел к микрофону и завёл историю про то, как они готовили концерт: репетировали, мол, по ночам, ломали реквизит, чинили на коленке — явно тянул время, давая остальным закончить приготовления. Наконец микрофон хрипнул и затих. Ведущий коротко глянул за карусель, кивнул своим и свалил. Сбоку выкатили конструкцию на колёсиках: массивная железная рама, а на ней — большущее сердце из веток и палок, перетянутое бечёвкой. Корявое и неровное, но вызывающее печальные улыбки с первого взгляда. Собирали, видать, прямо на территории: берёзовые прутья, сосновые жирные ветви, прочая лесная труха. Меж них торчали пучки травы и полевые цветы — пожухлые, но всё ещё цепляющиеся за жизнь. Вожатые выстроились полукругом. Без клоунских костюмов — в обычных футболках «Спутник». Серый стоял с краю, без гитары, сложив руки в замок. Лица сделались торжественно-неловкими и скорбно-светлыми. Из колонок поплыл тягучий гитарный перебор — от которого у любого, кто провёл здесь хотя бы смену, сразу начинало щипать в носу. Народ притих сам собой. Все рассредоточились по лавкам, убрали телефоны. Даже младшие отряды перестали пихаться и уставились в центр. У сердца один из вожатых чиркнул баллоном и зажигалкой. Огонь побежал по веткам снизу вверх — сначала робко облизывая сухую кору, но всё увереннее. Вскоре сердце полыхало целиком. Дерево трещало, искры уносились в темнеющее сумеречное небо, и над площадкой повис запах: дыма, смолы… лета. И они запели. «Я вожатый, ты вожатый» — песня на три с половиной аккорда. Слова дурацкие, рифмы хромые, мотив — хоть сейчас в караоке районного ДК. Но когда её пели хором, под плящущие искры огня, она пробирала до мурашек. Исполнители старались держать лица и попадать в ноты, но кто-нибудь обязательно неловко ухмылялся, а сквозь общий поток прорывались сорванные голоса — тех, кому медведь оттоптал ухо ещё в утробе. Но именно это и работало. Каждый год, как по часам. Артём слушал — и чувствовал, как внутри разливается щемящее тепло, и даже странная злость отступает. Не то чтобы он был новичком в этом таинстве: видел его раз восемь, знал наизусть и заранее кривился в особо слащавых моментах. Но неизменно в груди разверзалась пробоина, куда стекалось сразу всё: тихая благодарность, мягкая тоска и прочая херня без нормального названия. В прошлом году он тоже не плакал. Ну… почти. Юля рыдала громко, с причитаниями, размазывая тушь по щекам. Они обнимались, клялись писать друг другу каждый день. А затем, естественно — нарушили клятвы. Потому что вожатский концерт кончился. Как и лагерь. Потому что «сказка» имеет свойство заканчиваться ровно в миг, когда ты пересекаешь ворота. Но она того стоила. Каждый раз — стоила. Между куплетами они говорили в микрофон. Светка — та, что в прошлом году пела на закрытии, — вышла вперёд и дрожащим голосом произнесла: — Мы вас всех очень любим. Правда. Вы — лучшее, что случалось с нами этим летом… И прочее, и прочее — хотя «лето», по факту, ещё только началось. По рядам пробежали первые всхлипы. Девчонки постарше утыкались в плечи соседкам, младшие, не таясь, с шумом давали слезам волю, растирая красные щёки ладонями. И даже у Артёма к горлу подкатил знакомый ком. Он не собирался рыдать, конечно — ещё чего, взрослый мужик почти — но трахея всё равно сжималась, заставляя сглатывать спазм. Он смотрел на горящее сердце, вожатых и притихшие ряды и сам не замечал, как дышит через раз. Магия, не иначе. Юля рядом шмыгнула носом. Он покосился: та сидела с мокрыми глазищами и мягкой улыбкой на поджатых губах. Ни слова не говоря, он чуть пододвинул плечо — и она уронила на него голову, прижимаясь щекой к футболке. Артём неуклюже приобнял её одной рукой, чувствуя, как волосы щекочут шею. Впереди Крис и Наташа тоже расклеились. Первая всем весом навалилась на миниатюрную подругу, чудом не свалив её с лавки. Та гладила её по пересушенным синим прядям и сама тихо всхлипывала, пытаясь поправить очки дрожащими пальцами. Артём невольно перевёл взгляд на Лёшу. Тот сидел, опустив подбородок на сцепленные ладони, и смотрел на огонь. Один. Лицо в отблесках пламени казалось задумчивее; слёз и вселенской скорби не было — да и с чего бы? На ресницах плясали рыжие искры, когда он плавно поворачивал голову, оглядывая площадку. Слушал. И, наверное, впитывал. Артёму вдруг отчаянно захотелось понять, что он видит. Просто сердечко из хвороста и палок? Плаксивых детей? Или нечто своё? О чём думает? Испытывает ли ту же странную зависть ко всем этим слезам — вот так, по-простому, рыдать, потому что «лето» — твоё — кончилось, и вожатая сказала, что любит? Без оглядки на то, как выглядишь со стороны и дурацких стоп-кранов в голове. Тупо чувствовать — и всё. Он не знал. Но знать хотелось. Хотелось, чтобы тот обернулся. Встретился взглядом и вдруг понял: Артём ездил сюда не просто так. Что это место — оно настоящее. Зачем, неясно. Но казалось, если Лёша это почувствует, он и сам поверит в это до конца. Хер знает… сможет поделиться, наверное. Глупость, конечно. Да и Лёша не оборачивался. Песня закончилась. Вожатые замолчали. Над площадкой повисла тишина, наполненная треском догорающего дерева. Потом один из младших мальчишек всхлипнул особенно громко — и плотину прорвало. Зал взорвался аплодисментами. Вожатые кланялись, обнимались, а затем расходились к своим отрядам. Их тут же облепляли дети, сбиваясь в неровные муравейники по всей брусчатке. Юля отлепилась от плеча Артёма, всхлипнула носом и ладонью стёрла с лица остатки туши и слёз. — Бля, каждый раз одно и то же, — пробормотала она осипшим голосом. — Как маленькие, честное слово. — Ага, — отозвался Артём, прочищая горло. — Дебилы. И оба усмехнулись, не глядя друг на друга. Вскоре Крис и Наташа поднялись — первый отряд подтягивался ближе к карусели, куда подвальсировал Серый. Юля, протяжно шмыгнув напоследок, сорвалась следом за подругами. Десяток секунд — и та уже громко смеялась и доказывала что-то Серому, тыкая руками в сторону сцены и дымящегося сердца. Артём остался на скамейке. Губы растягивались в улыбке, но он чувствовал себя… лишним. Не в плохом смысле — по факту. Он не был частью смены, а приехал как в музей: поглазеть, кайфануть и отчалить обратно. Никто не станет виснуть на нём со слезами и причитать «Тёма, как же мы без тебя». Да он и не ждал. Лёша тоже продолжил сидеть. Всё так же на первом ряду, но теперь между ними остался один остывающий вечерний воздух, без чужих спин и голосов. Артём хотел что-нибудь сказать, но слова не шли. «Ну как тебе?» — тупо. «Не жалеешь, что поехал?» — ещё тупее. «Тебе здесь хоть немного… ну…» — даже мысленно звучало стыдно. В нормальном мире почти взрослые мужики так не разговаривают — выясняя, проникся ли кореш дурацкой лагерной магией или молчит из вежливости, прикидывая, как бы поскорее свалить. Они ржут над тупыми плясками, максимум — обсуждают сценки и стебут вожатых в трусах. Но язык чесался. И молчать уже было невмоготу. Артём выдохнул, подался вперёд и хлопнул Лёшу по плечу. Тот вздрогнул, отвлёкся от созерцания и обернулся. Подбородок слегка дёрнулся в немом вопросе — «М?» — Ну чё? — выдал Артём, стараясь звучать максимально на похуй. — Как оно? Лёша пожал плечами, ухмыльнулся и качнул головой. — Да заебись, душевно, — казалось, искренне ответил он. — Я, правда, чуть не прослезился: юность однозначно проёбана. Знал бы, что тут такое задарма показывают, давно бы здесь и окопался. Развивал бы, так сказать, творческий потенциал за казённый счёт. Артём усмехнулся, чувствуя, как плечи сами собой расслабляются. — Сценки бы писал для вожатских? Лёша кивнул с нарочитой серьёзностью. — Естественно. Потом — награды, овации, гастроли, большой театр. Красота. А я как лох — поступать собрался. А знания, как выясняется, вот они, под носом валяются. Бери, не хочу. Артём приоткрыл рот, чтобы добавить что-нибудь едкое или… честное — что Лёша со своим шилом в заднице и правда вписался бы на ура. Но не успел — сбоку подлетела раскрасневшаяся Юля с блестящими от восторга глазами. — Ну, товарищи, — выпалила она, плюхаясь рядом с Артёмом. — Серый уже явно поддатый, так что сомневаюсь, что он сейчас будет кого-то по комнатам гонять и пересчитывать. Территорию скоро закроют — может, останетесь? Посидим у нас, выпьем по-человечески. А то в этом году все занудные бобры, я ебу. Даже отметить тупо не с кем — на королевскую ночь остаётся человек десять. Потом, если что, через курилку улизнёте, и поминай, как звали. Артём осёкся, отвлекаясь от Лёши, и неуверенно задумался. Остаться. Поболтать и выпить с Юлей. Ещё немного пропитаться и побыть «своим» в лагере, а не залётным зрителем. В конце концов, хер знает, когда он сюда ещё попадёт. Да… хотелось. Очень даже. Но он даже бабушку не предупредил, что задержится. А она наверняка сидит, ждёт и переживает. Или не переживает, зная своего «любимого внука», как облупленного — но всё равно. И вообще-то торчать на территории после закрытия запрещено. Да, все так делают, но вдруг именно сегодня нагрянет проверка? Он покосился на Лёшу. Тот молча переводил взгляд с него на Юлю, явно дожидаясь вердикта. — Бля, не знаю… — протянул Артём, поведя плечами. Но Юля уже врубила режим уговоров. Придвинулась, вцепилась ему в локоть и защебетала: — Ну пожа-а-а-алуйста, Тём. Мы ж сто лет не виделись, чего тут на пару часиком задержаться. Мы с девками, если втроём это всё выжрем, завтра просто не встанем, вот честно. А так посидим, попиздим, вспомним всякое. Как ты в прошлом году эффектно с окна чуть не наебнулся на экватор. Ну красота же. Артём закатил глаза. Сопротивляться Юле — дело заведомо гиблое. Лучезарная улыбка, по-детски нахальные глаза и искренняя надежда в лице гасили любое сопротивление на корню. — Ну если только нена… — начал он, сдаваясь. — Супер! — Юля хлопнула его по колену и вскочила. — Тогда я сейчас с нашими перетру, и можно двигать. Покурим пока, то-сё, пят-десятое. Четвёртая наша соседка, Ира, прямо сейчас уъезжает, так что всем пофиг будет. Никто вас не спалит. Короче, минутку! И умчалась обратно к отряду, прежде чем Артём успел раскрыть рот. Он медленно выдохнул и снова повернулся на Лёшу. Тот всё так же молчал, глядя на удаляющуюся Юлю. В пальцах вертелась зажигалка — вытащил из кармана и крутил без цели, туда-сюда. Блядь… Артём ведь даже не поинтересовался мнением «первого пилота». Который, на минуточку, бесплатно его сюда привёз, обещал не пить и за весь вечер ни разу не выёбывался. Что, кстати, само по себе уже подозрительно и пиздец как бесит — но факт остаётся фактом. Может, Лёше вообще не улыбается торчать здесь неизвестно сколько. Потом ещё пилить обратно по этим колдобинам ночью. Может, девчонки ему не зашли. Или сам лагерь. Или… да всё сразу. И здесь Артём отчётливо осознал, какой он… ебантяй. Нет, реально. Сам ходит, кайфует, слушает Юлино щебетание, ностальгирует, обнимается. Лёше за весь вечер — ну сколько, слов десять бросил? И то между делом. А потом сидит и думает: «А хули он молчит?» Действительно, хули. Гений, блядь. Хотя, с другой стороны, с чего этому «прекрасному принцу» вдруг понадобилась социальная интеграция? Может, ему и так норм? Может, он вообще не парится? Тогда какого хрена Артём парится за двоих? Но логика уже не спасала. Нелепое чувство вины мгновенно запустило склизкие щупальца в горло. — Ну… что думаешь? — спросил он, наклонив голову. — Если не хочешь оставаться — можем поехать. Если заебался или дед твой пизды даст за «ласточку»… Скажу Юле, мол, бабушка пригрозила инфарктом, и всё, отбой. Лёша повернулся, прищурившись. Зажигалка в руках замерла. — Слушай, Золушка, а баба Тоня может, — заключил он. — Ты бы ей позвонил, предупредил. Для приличия хотя бы. Артём кивнул, выуживая телефон. — Позвоню. Когда определимся. Ну так что? Лёша задумался. По-настоящему, кажется. Взгляд ушёл поверх Артёмова плеча, в сгущающиеся сумерки за площадкой. Палец рассеяно прошёлся по брови. — Да хз… — выдохнул тот наконец. — Можем остаться. Если хочешь. Или я могу… ну, забрать тебя утром. Мне не впадлу, прокачусь, воздухом подышу. Или с родителями девчонок договоришься — они подкинут. Артём нахмурился, опуская телефон. — В смысле — «забрать утром»? Лёша повёл плечами: мол, «а что непонятного-то?» — Ну... в прямом. Останешься с Юлей, повспоминаешь, как с окна летал, ну и… всё остальное. А я скатаюсь в деревню, посплю, от рожи твоей отдохну. Всем польза. «Всё остальное»… Артём уставился на него — и в голове ощутимо заскрипело. Ага. Русое чудовище решило, что он тут остаётся ради… ну, «всего остального» с Юлей. Что рвался он исключительно яйца подкатить к «пассии», а сам Лёша — приложение к рулю. Таксист с функцией «исчезнуть с горизонта вовремя». Окей. И молчал тот, не отсвечивая, походу, и правда специально. Логично. Странно бесит — но логично. Но при этом — и… что с того? Вон Крис на Лёшу вешается целый вечер. Юля на него — ноль внимания. Цель достигнута. Двое на двое, классика жанра. Артём с Юлей, Лёша с Крис, Наташа — ну… существует. Идиллия. Или… нет? Артём задумался, а параноидальные сомнения полезли наружу. С оглушительным треском. А вдруг Лёша вообще на это всё смотрит как... на цирк? Ну реально: бухать во второсортном лагере с полурандомными девками, окопаться в комнате, под страхом кары от вожатого, строить из себя не пойми что — для почти выпускников звучит как-то… ну, так себе. Может, он сейчас сидит и думает: «Ну и клоун. Приехал в детский сад, носится с этой Юлей, а она через месяц даже имя его не вспомнит». И если так — то, в целом-то он... прав. Смешно. Хотя… блядь, нет. Нихера не смешно. — Нахуя? — вырвалось у Артёма. — Слушай, если тебе здесь настолько херово, что ты готов четыре раза туда-сюда по этим рытвинам трястись — так и скажи. Я не дебил, пойму. Голубые глаза напротив расстеряно замерли. — Да нет… — Лёша нахмурился. — Мне... не херово. В смысле… с чего вдруг? И язык Артёма, кажется, сепарировался от мозга. — Ну а чё ты тогда весь вечер ходишь, как будто говна навернул? Ни одной своей херни не выдал, молчишь, как на похоронах. Задушился — так и скажи. Что за клоунада, блядь? Лёша вскинул брови, но тут же снова прищурился — видимо, не переваривая. — Да нет, я… Всё норм, никто не задушился, — он мотнул головой. — Я просто подумал, что… Да, блядь, ты же вообще не хотел со мной ехать. Да я и сам не ебу, чё навязался. Ты и так постоянно бухтишь, что я как сбоку припёка, а тут типа… ну своя тусовка, свои приколы. Я ещё и пить не могу — трезвый водитель, вся хуйня. Буду сидеть, напрягать вас. В голове у Артёма коротнуло окончательно — беседа глухого со слепым, не иначе. — Чего?.. — понизил он голос от охуевоза. — Какая нахуй «своя тусовка»? Я тут вообще-то тоже сбоку припёка. Я не с этой смены и вообще год здесь не появлялся. Девчонок этих — Крис, Наташу — первый раз в жизни вижу. И с каких пор тебя вообще что-то смущает?! Насколько я помню, тебя, блядь, даже КПП на дружбу не останавливали. Лёша усмехнулся — на этот раз теплее. — Ну да, не останавливали. Но, считай, твои образовательные лекции о том, какой я еблан, возымели эффект. Решил вот проявить деликатность, — он замолчал и добавил уже без ухмылки: — Короче, Золушка, если хочешь посидеть со своими, бухнуть по-человечески, с Юлей время провести — да ради бога. Все взрослые люди. Я не обижусь. Артём завис и чётче прежнего ощутил, как внутри разгорается непонятное раздражение. Только не на русое чудовище — а на другое. Это ж как, простите, надо было себя вести, чтобы Лёша — Лёша, блядь! — решил вдруг «проявить деликатность». …..пиздец. А главное — тот ведь… не мешал. Вообще ни разу. Артём и сам не понимал, откуда это вылезло. Ещё утром он мечтал, чтобы Лёша не запускал клешни на «его территорию». А теперь тот собрался клешни свои аннигилировать самым радикальным образом — съебаться. И его это — сюрприз, нахуй — категорически не устраивало. —  Короче… — он провёл ладонью по лицу, собирая мысли в кучку. — Ты… хуйню какую-то несешь. Давай так: мы либо оба остаёмся, либо оба уезжаем. Потому что если ты сейчас один укатишь на своём разъёбанном корыте, я буду сидеть и накручивать, как параноик, что ты где-нибудь в поле заглох, вышел и начал рыть себе могилу под берёзой, пока я тут бухаю. Нахуй надо. Лёша медленно, оценивающе оглядел его, приподняв бровь. Молча. Артём не выдержал первым: — Что? — Да ничего, — спокойно пожал плечами тот. — Просто подумал, что чистить картошку мне учиться точно не обязательно. По крайней мере, пока я в деревне ошиваюсь. Артём закатил глаза, но губы сами разъехались по щекам. — Обязательно, — с наигранной серьёзностью отрезал он. — Короче, решай. Но если остаёмся — я ебал в рот твою молчанку, — добавил он тише, чтобы девчонки случайно не услышали. — Всё, товарищ сводник, миссия выполнена: все решили, что ты немой зануда. Можешь возвращаться в нормальный режим. Давай, вытаскивай палку из задницы, натягивай красный нос и неси свою хуйню. Девки даже про Палыча ещё не слышали. Позорище. Лёша тихо усмехнулся и провёл ладонью по лбу. — Да я не… — начал было он. Но не закончил — повёл запястьем, мол: ладно, не поспоришь, хуй с тобой. — Окей, — выдохнул после. — Тогда остаёмся. Оба. Но если ты вдруг захочешь, чтобы я заткнулся, и начнёшь тонко намекать, чтобы я увёл куда-нибудь Крис с Наташей — я, блядь, принципиально буду сидеть и нести самую тупую хуйню до последнего. Назло, чтоб неповадно было. Артём фыркнул. — Слушай, а может, ты и прав. Я вот получше подума… — А всё, Золушка, — нагло перебил тот. — Поздняк метаться. Поезд ушёл, решение принято. Буду сидеть и портить тебе вечер своим трезвым видом и дебильными шутками. Расчехлю самые отборные, не сомневайся. Артём закатил глаза и разблокировал телефон, выискивая в контактах бабушку. — Не будешь, — буркнул он под нос. Лёша наклонился ближе: — Чего? Артём выдохнул и поднял взгляд: — Говорю, вечер портить не будешь, — но, поколебавшись, дёрнул плечом: — Ладно, всё, хорош с тебя комплиментов. А то я потом вообще твой зад с участка не выселю. Он нарочно уткнулся взглядом в экран, но даже так ощутил, как напряжение с Лёши словно стекло. Злосчастная зажигался отправилась в карман на заслуженный отдых, а пальцы заметно расслабились. — Ну что, погнали потихоньку? — раздалось рядом через десяток секунд. Юля материализовалась у лавок вместе с Крис и Наташей — все трое уже заметно повеселевшие, с подсохшими глазами и довольными лицами. — Угу, — кивнул Артём. — Сейчас бабушке только отзвонюсь, и двинем. Он поднялся, отошёл на пару-тройку шагов и набрал контакт бабы Тони. В трубке пошли гудки. И всё равно не удержался — скользнув взглядом через плечо. Лёша уже отвечал на какой-то Юлин вопрос и, похоже, наконец выдал долгожданную тупую шутку — девчонки дружно прыснули. Артём улыбнулся. Губы сами расползлись по щекам... — Ало, Тёмочка? Когда будете? …и вернулись на место.

***

Десять минут причитаний. Три клятвенных «с ума там не сходить». И одно — ну конечно, родная бабушка, пиздец — «под Лёшину ответственность». После этого баба Тоня наконец сдалась и дала добро. Артём нажал отбой и выдохнул так, будто сдал все экзамены разом. Спустя час с небольшим они угнездились в комнате девчонок. Обычная лагерная коробка метра четыре на три, крашеные стены цвета… между персиково-желтым и выцветшим розовым. Под потолком — одна лампочка в пыльном абажуре, усыпанном следами прошлогодних мух. Через некоторое время свет притушили — чтобы не наглеть откровенно. Включили фонарик на телефоне, водрузив его на полку — хватало, чтобы не спотыкаться о вещи, но лица оставались в мягком полумраке. Четыре кровати. Одна двухъярусная у стены, две одноярусные ближе к окну — стандартная лагерная геометрия. «Конкретный срач», которым грозилась Юля, на деле не тянул даже на средний. На тумбочках валялись расчёски с намотанными волосами, тюбики, непонятные косметические баночки, тряпочки без назначения и помады без колпачков. На спинках кроватей — шмотки: джинсы, футболки, носки не первой свежести, прикрытые свёрнутым пледом. Вот и весь вселенский бардак. Артём был почти уверен: если в комнате пацанов убираться час, всё равно будет грязнее. И пахнуть — хуже. Здесь же — женским дезиком с ароматом а-ля «морской бриз», сладковатым шлейфом тоналки и нескольких видов духов. Сидели вшестером. Из отряда девчонок на королевскую и правда мало кто остался. Несколько незнакомых тушующихся парней — помладше них — прибилась минут на тридцать. Но видимо, решили, что территория занята, заскучали, и отчалили. Столько же девчонок. Одна — Катя — осталась, когда все начали рассасываться. Пыталась зазвать соседок, но те предпочли то ли лечь пораньше, то ли зависнуть с мужским населением отряда — а не с двумя рандомными типами, один из которых вообще непонятно кто. Расселись «по двое» Юля по-хозяйски сразу заняла одноярусную у окна, подтянув ноги и опершись спиной о подушку. Крис устроилась рядом, на краю, свесив одну на пол. Лёша с Артёмом заняли соседнюю кровать у стены. Катя и Наташа оккупировали нижний этаж двухъярусной, бок о бок, периодически переговариваясь вполголоса. В центре стояла сдвинутая тумбочка — импровизированный стол. На ней выстроились бутылки, пластиковые кружки и стаканчики разной степени помятости. На подоконнике за Юлей мерцала маленькая гирлянда на батарейках — видимо, её же вклад в уют. Крис, Наташа и Катя цедили вино. Артём — водку с соком. Юля сначала прилично потягивала красное полусладкое с подругами, но через пару кружек решила, что им не хватит — «а они крепкое всё равно не очень» — и подключилась к нему. Лёша не пил. Зато и не молчал. А Артём, сам удивляясь — не жалел. Русое чудовище словно ожило — то ли намеренно, из принципа, то ли просто наконец отпустило тормоза. Артём не знал. Да и знать уже не хотелось. Юля травила истории — про лагерь, девчонок, себя и него. Лёша подхватывал, разбавляя своими, и они вдвоём уже несли такую бодрую чушь, что вся компания периодически складывалась со смеху пополам. По идее это должно было бесить. Не бесило. Артём сам не заметил, как начал смеяться всё громче — когда Лёша вступал с очередной клоунадой. И смущаться, когда Юля переходила к своему любимому жанру — «Все зашквары Калугина». А зашкваров у Калугина… как выяснилось, прилично. Безобидных, местами немного стыдных — но та выдавала их с таким упоением, будто весь год копила энергию, выжидая подходящие уши. И уши, похоже, нашлись. Лёша впитывал с живым интересом, иногда уточнял детали, наклоняясь немного вперёд — а затем оборачивался на Артёма. И от его внимательного, оценивающего взгляда предательски теплели щёки. — …но это ладно, — продолжала Юля с горящими глазами, размахивая стаканчиком, — а как-то раз, блядь, мы с этим красавцем решили, мол, ночью "посидеть". Ну, думаю, сейчас тихо проскользнёт по коридору, как нормальный человек. Постучит там, вся хуйня. А он, короче, перелез со своей комнаты. Этаж-то второй был, так что, ебать, прям по водосточной трубе. Ночью. После отбоя. Крис ахнула, а Лёша хмыкнул и покосился на Артёма с явным предвкушением. — Юль, блядь, ну харош, — пробормотал он, предвещая кульминацию. — Не-не-не, — отмахнулась та. — Слушайте дальше. Короче, перелез он, значит, и стучит. Я в шоке, конечно. Открываю окно — а он стоит, весь такой герой, и шепчет: «Привет». И тут — хуяк! — труба под ним проседает. Он хватается за подоконник, ноги болтаются. Я его за шкирку тащу, он пыхтит, матюкается шёпотом. Кое-как, бля, затянула. И только он перевалился в комнату — слышим: воспетка в коридоре. Я его под кровать, сама в позу спящей красавицы. Дверь открывается, а он, прикиньте, под кроватью, блядь, чихает. Громко пиздец. Воспетка такая: «Кто здесь?» Я: «Никого, это я». А он опять, бля, чихает, сука! Лёша рассмеялся в голос, девчонки следом, пряча губы в ладони. Крис едва не расплескала вино, поперхнувшись. — И чё? Спалились? — выдохнул Лёша, вытирая костяшкой угол глаза. — Не-а, — Юля довольно откинулась назад. — Воспетка решила, что это у меня аллергия, и ушла. А он потом ещё минут десять под кроватью лежал, клянусь. Боялся вылезти. Я ему уж думала туда подушку скинуть, чтобы не на голом полу спал, партизан, блядь... Артём закрыл лицо ладонью и глухо простонал. — Пиздец. Юль, ну ты и сука. — А что? — она невинно вскинула брови. — Зато хорошая история под пиво. Лёша, всё ещё посмеиваясь, откинулся спиной к стене, глотнул сока — без водки — и лениво обвёл комнату взглядом. — Да Артём вообще, походу, специалист по высоте, — с удовольствием перехватил он эстафету публичного унижения. — Вы б видели, как этот каскадёр у бабушки на сарай полез. За интернетом. Деревня же — глухомань полная, связи нет, а ему, видите ли, срочно надо было мемчик кому-то скинуть. Я ебал. — Да что ты пиздишь, — беззлобно бросил Артём. — Ничего я никому не скидывал. Лёша отмахнулся, не поворачивая головы. — Короче. Стоим мы у сарая. Я ему говорю: «Спорим, на крыше ловит». Он такой: «Да нет там нихера, с чего вдруг». Я: «Спорим». Он: «Спорим». Ну и понеслось, нахуй. Тот вновь наклонился вперёд, дополняя историю жестами. — В общем, слово за слово, он меня нахер и послал — сам, мол, полезет. Я: «Ну, окей». Снизу стою, курю. Смотрю — карабкается, как паук, блядь, цепляется за доски. Но уверенно шёл, не спорю. Залез, значит, выпрямился на коньке, телефон над головой тянет… и у него рожа такая медленно меняется, потому что там — сюрприз, блядь — появляется сеть. Лёша выдержал паузу и обвёл слушательниц взглядом. Крис уже хихикала заранее, а Юля закивала, уперев локти в колени. И даже Наташа с Катей повернулись со своего ложа, отвлекаясь от перешёптывания. — Ну и я ему снизу: «Ну чё, Золушка, кто был прав?» — продолжил Лёша. — А он мне в ответ орёт: «Да пошёл ты нахуй со своей Золушкой!!!» — и именно, блядь, в этот момент нога у него уезжает. Секунда в секунду, сука, клянусь. Артём фыркнул, закатив глаза — но, не сдержавшись, усмехнулся. — Короче, — продолжил Лёша, переведя дыхание. — Он летит вниз, цепляется за всё подряд — желоб, доски и прочую поебень — грохот на всю округу. Я даже сигарету от страха выронил, чесное слово. Подбегаю, короче — лежит, хуями меня кроет. Локоть в мясо, пиздец. А я стою, как еблан, и понимаю, что мне теперь до конца лета этот грех замаливать. — Не замолишь, — с улыбкой вставил Артём. — Но реально раз пять извинился, я считал. — Не считал ты нихуя, — поправил Лёша, дёрнув подбородком. — Шесть. Но толку-то, блядь. И комнату снова накрыло. Смех покатился волной — Крис согнулась, уткнувшись Юле в плечо. Та сама уже ржала в голос, отставив кружку на подоконник, чтобы не расплескать. Артём тоже не сдерживался — смеялся открыто, и на секунду даже прикрыл глаза, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Да хорош, реально! — выдохнул он, отдышавшись. — Я понял уже. Вы меня тут все конкретно ненавидите, можно заканчивать. Юля, всхлипнув, мотнула головой и наконец пришла в себя — насколько это было возможно после трёх кружек вина и двух водки с соком. Снова подхватила напиток с окна и откинула длинющие волосы за плечо. — Да не, Тём. Серьёзно. Ты, конечно, кадр… но бля, классно было, — она повернулась к Крис и слегка пихнула её локтем. — Я тебе, кстати, по-моему, не рассказывала. Она отхлебнула, поморщилась и закинула в рот чипсину, громко хрустнув. — Короче, — начала, прожёвывая, — прошлый год, середина второй смены. У меня тогда случился полный пиздец. Вожатая мне танец на конкурсе запорола — перенесла порядок выступлений, я не успела собраться, вышла как клоун. Все ржут. Плюс месячные. Плюс девки в отряде доебались. Короче, полный комплект. Депрессия в ноль лет — грусть, тоска. Лежу в комнате, реву в подушку, никого не хочу видеть. Соседки орут, музыка орёт, бля... Она блаженно улыбнулась и покосилась на Артёма. Тот уже понял, к чему всё идёт, и медленно сполз по стене, предчувствуя очередную порцию позора. — Ну, думаю, всё — нахуй всех, — продолжила Юля. — Пойду страдать в другое место. И, короче, я к этому, — она указала на Артёма, — в комнату забурилась. У него как раз все разбрелись куда-то, хер знает. Падаю, короче, на кровать и начинаю тираду: «Всё плохо, все меня ненавидят, я бездарная, жизнь — говно, я — говно». Ну, классика. Слёзы градом, сопли, тушь потекла — красота неописуемая. А он… Юля отхлебнула ещё, выдерживая драматичную паузу. У Лёши уголки губ поползли вверх вместе с бровью. — А он, значит, молча встал, — продолжила Юля, понизив голос для пущего эффекта. — Я уже думаю: ну всё, сейчас пойдёт за вожатой, чтоб ты меня утешала и извинялась, или просто свалит по-тихому. А он, короче, тупо подходит к тумбочке, открывает ящик и достаёт… банку сгущёнки. И плитку шоколада. «Альпен гольд», по-моему, с орехами. Протягивает мне и говорит, бля: «На, мол. Пожри. Полегчает». Девчонки прыснули. Лёша с лёгкой улыбкой повернулся к Артёму и покивал, поджав губы с уважительным: «Красавчик, чё». — И чё дальше? — дёрнула Крис Юлю за рукав. — А дальше — всё, — развела руками та. — Я сижу и жру эту шоколадку, макая прям нахуй в сгущёнку, как в последний раз. Он ещё чай сладкий сделал — ложки три сахара. Сел рядом и молчит. Я реву, ем, реву, ем. Параллельно матом всех крою — и вожатую, и девок, и месячные, и танец этот ебучий. Сгущёнка по подбородку, липко везде, на одеяле потом шоколадные разводы остались — он, по-моему, их так и не оттёр. Она повернулась на Артёма, и он молча кивнул — подтверждая. — Пиздец... — выдохнула Юля. — Даже вспоминать страшно, сколько я тогда калорий в себя впихнула. Но минут через десять смотрю такая — а я уже и не реву. Тупо жую злобно, а Артём в стену смотрит. Ждёт. Ой, бля… Она приподняла стакан, обозначив "тост", и прищурилась на него с теплыми искрами в зрачках: — Короче, терапия рабочая. Ни о чём не жалею. Спасибо, Тём. Артём смущённо дёрнул уголком губ и пожал плечами. — Да ладно, — бросил он. — У меня там просто ещё плитки две шоколада было. Я вообще жадный — самой дорогой делиться не стал. Комната снова наполнилась остывающими смешками. А Лёша, понизив голос, чтобы не перебивать девчонок, увлечённо спорящих о калораже сгущёнки, чуть наклонился к нему: — Получается, Золушка, к тебе надо в «депрессии в ноль лет» приходить, чтобы ты кормил, а не тряпками кидался? — Не обольщайся, — с лёгкой иронией отозвался Артём. — Ты у меня на особом счету. Лёша мягко хмыкнул, сделал глоток сока и снова откинулся к стене, без лишней клоунады. И правильно сделал. Юля тем временем выпрямилась, потянулась к тумбочке и щедро плеснула себе ещё водки, разбавив остатками второй пачки сока. Оценила мутноватую смесь и вынесла вердикт: — Ну чё, ладно, живи, Тём. Хорош с тебя. Давайте, может, сыгранём во что-нибудь? А то сидим, пьём, истории травим — как на поминках. Крис сразу подхватила, оживившись: — Го! Лёша пожал плечами — мол, «да похуй, чё нет-то?» Артём повторил жест и потянулся к тумбочке, подливая и себе ещё немного. Наташа с Катей, оторвавшись от тихого шепота, синхронно кивнули. Юля достала телефон из-под ляжки и, щурясь в экран, пробормотала: — Ща, посмотрю, что есть. А то сами мы будем, как обычно, по десять минут мычать и думать. Крис практически повисла у неё на плече, заглядывая в экран. Юля, видимо, листала список, периодически тыкая пальцем и комментируя вполголоса: «это для толпы», «это херня», «это платное», «это мы уже пробовали»… Артём невольно переключился на Лёшу. Тот лениво покачивал в пальцах пластиковую кружку с соком, рассеянно наблюдая за девчонками. Пальцы спокойно постукивали по ободку. — Чё, не скучно трезвым сидеть? — спросил Артём негромко, наклонившись ближе. Лёша повернулся, встретился с ним голубыми радужками и покачал головой: — Да не, кайф, — спокойно пожал плечами. — Зато на вас смотреть веселее. У тебя вон уже уши аж дымяться, как после бани. Артём закатил глаза, но внутри лишь потеплело сильнее. Тупо, конечно, и по-детски — но правда приятно. Оттого, что Лёша, кажется, всё-таки пропитался этой дурацкой лагерной магией. Хотя по идее не должен был. Не то чтобы Артём раньше не затаскивал сюда никого. Затаскивал. Рыжий с Кабаном даже ездили с ним на смену пару лет назад. Но им, видно, не зашло — больше не поехали. Он тогда особо и не парился: ну не их тема и не их тема, каждому своё. А сейчас смотрел на Лёшу и думал, что вот этот самодовольный индюк — остался бы. Наверное. Если бы ездил сюда с детства. Глупо, но ощущение было — будто так Артём возвращает долг. Хотя бы немного. За деревню, речку и Плюшку, за Палыча и долбаного духа Зелёной лягушки — за всё, что мягко осядет в памяти после. За то, что нагло присвоил, не предложив ничего взамен. А теперь вдруг как будто тоже… поделился «своим». И «своё» вдруг стало ещё чьим-то. И не просто чьим-то — а вот этого человеческого коллайдера, с целым ворохом историй за пазухой. И тому, кажется, нравится. Приятно. Херота полная, если вслух сказать. Но в голове — норм. — Короче, товарищи! — голос Юли вырвал его из мыслей. — Интернет еле дышит, так что играем в то, что в скачанном есть. «Я никогда» есть, но без подписки — фигня. Есть «Правда или действие». Вроде норм приложка, мы пару раз уже играли. Крис радостно закивала. Наташа пробормотала: «Ну, давайте». Катя молча показала пальцами: «Окей». — Супер, — Юля опустила глаза, тапнула и, кажется, не дожидаясь их с Лёшей, начала вбивать имена участников. Пальцы быстро забегали по экрану. — Так, я, Крис, Наташа, Катя… Артём… — она задержалась и подняла голову на Лёшу. — Ты же будешь? — Буду, — уверенно подтвердил тот. Юля довольно хмыкнула и вбила его в список. — Всё, заебись, — она положила телефон на тумбочку экраном вверх. — Приложка сама решит, кто первый. Готовы? Крис потянулась к бутылке, плеснув вина — несколько капель улетели мимо стакана, на одеяло — и сделала щедрый глоток. Наташа вздохнула с награнной обречённостью, а Катя устроилась на краю матраса, свесив босые ступни вниз. Лёша тоже подался вперёд, уперев локти в колени, и размял плечо. — Погнали, — бросил Артём и последним занял "стартовую позу": поджал ногу под себя и наклонился к импровизированному "полю". Юля ткнула в экран. По комнате разнёсся звук виртуального барабана, имена замелькали и... замерли. — О! — она вскинула брови. — Первая — Крис. Та с энтузиазмом выпрямилась и, не дожидаясь вопроса, выпалила: — Правда! Юля зачитала с экрана, растягивая слова с лёгким театральным пафосом, как ведущая дешёвого ток-шоу: — «Если бы ты могла... поменяться телами с любым человеком в этой комнате на один день, кого бы выбрала... и почему?» Крис задумалась, смешно надув щёки и уставившись в потолок. Покрутила стакан в пальцах, почесала кончик носа... — Бля, сложно… — протянула она. — Ну, наверное… да хуй знает. Пусть будет Юля. Юля недоверчиво прищурилась. — Я бы проснулась… — продолжила Крис, — обрезала нахер ей волосы и покрасила в пять цветов. Чтобы не выёбывалась на меня. "Ведущая" расплылась в улыбке и пихнула подругу плечом: — Да ты заебала! Нормальные у тебя волосы! Всё — хер я тебе ещё что-то «ну честно» скажу. Крис показала ей язык. Все посмеялись, и Юля снова ткнула в экран. Барабанная дробь, мелькание имён — стоп. — Наташа, — объявила она. Наташа выглянула из-за плеча Кати: — Тож правду. Юля зачитала громче, наклонившись в сторону, чтобы та расслышала: — «Какой самый странный сон тебе снился за последнее время?» Наташа нахмурилась. Растёрла переносицу под оправой, сделала маленький глоток вина, поморщилась — то ли от вкуса, то ли от усилия разума. Наконец, похоже, вспомнила. — Бля… — завела она. — Мне, короче, недавно снилось, что я — смотритель маяка. Но маяк такой маленький и стоит посреди кукурузного поля. И я должна типа зажигать его каждый вечер, чтобы корабли не заблудились в кукурузе. А корабли — это такие… ну, знаете, старинные, с парусами, как из «Пиратов». И они реально плывут по кукурузе, колосья в стороны расходятся, все дела. И я такая стою наверху, кручу эту ручку маячную, а внизу кукурузные волны… типа как вода… Она покачала головой: — Странная херня, короче. В комнате повисла тишина. — Пиздец, — заключила Катя. — Это гениально. — Угу, красиво... — добавила Крис, уважительно поджав губы. — Я б глянула такой клип или типа того. Наташа смущённо улыбнулась и повела плечами. Юля кивнула, обозначив раунд, и снова запустила барабан. Имена замелькали — остановились. — Лёша! — объявила она с ощутимым азартом. Тот моргнул, выпрямился и взглянул на экран: — Правда, — выбрал спокойно. — Я, бля, открытая книга. Артём машинально добавил внутри: «Угу, только страницы нихуя не пронумерованы, половина вырвана и текст на китайском» — но вслух промолчал, конечно. Юля прочитала про себя вопрос, и по лицу медленно поползла ехидная улыбка: — «Лёша… — протянула она медленее. — Есть ли у тебя определённый "типаж" в партнёре? И если да, то какой?» Все девчонки — особенно, разумеется, Крис — мгновенно вскинули сдержанно любопытные мины на Лёшу. А Артём поймал себя на том, что тоже ждёт ответ — ну, интересно же, че. Лёша тихо усмехнулся, запрокинул голову назад и, прищурившись в потолок, невозмутимо выдал: — Ну… живой человек, желательно. — Да заебал! — Юля хлопнула ладонью по колену. — Открытая книга, блядь. Давай нормально. Колись. Кто там: брюнетки, блондинки… синеволосые вредины? Крис пихнула подругу в бок: — Ало, блин! Лёша закатил глаза с улыбкой, но, походу, задумался. Пыльцы забарабанили по пластику, ноготь царапнул шов на ручке, и тот, наконец, созрел. — Да хуй знает… — нет, не созрел. — Что, бля, вообще значит «типаж»? Тот пожал плечами, но, явно понимая, что с него так просто не слезут, всё же продолжил: — Ну… чтобы не ныл много. А то некоторые как начнут: «всё плохо, я бездарность, жизнь — говно, я — говно». Ревут, бля, сгущёнку наворачивают… Ну нахуй. Лёша красноречиво покосился на Юлю, и та цокнула языком. — Ну и чтобы ржал над моими дебильными шутками, а не закатывал глаза, как будто у него там гланды чешутся. Тот перевёл взгляд — ещё красноречивее — на Артёма Он фыркнул и демонстративно закатил глаза, кажется, увидев собственный мозг. — Ну а хули? — развёл руками Лёша. — Мой «типаж», имею право. Крис разочарованно вздохнула, Артём отпил водку с соком, пряча улыбку за пластиковый край, а Юля покачала головой. — Ладно, засчитано, — сдалась она. — Но мы ещё до тебя доберёмся, не надейся. И снова ткнула в экран. Барабан закрутился. — Артём! — просияв, провозгласила та. — Ну давай, солнце. Правда или действие? Артём призадумался, опустив взгляд на полупустой стакан в пальцах. Выбирать действие, когда в голове уже шумит от алкоголя — так себе идея. Бегать полуголым вокруг корпуса или орать песни под окнами вожатых не хотелось. Опыт имелся. — Правда, — пожал печами он. Юля уставилась в экран и хмыкнула. — «Какой самый глупый поступок ты совершал, чтобы понравиться другому человеку?» Да ёб вашу мать… — Только давай не про лагерь, — тут же добавила она. — А то неинтересно. Артём тяжело вздохнул — но кивнул, соглашаясь. Потёр шею. В голове всплыло сразу несколько вариантов… разной степени позорности. — Бля… — протянул он, выбирая наименее травмирующий. — Ну… я в классе шестом, кажется, был. Мне нравилась одна девчонка… Не прям любовь-любовь, но… типа. Лера Звягинцева из параллели, — зачем-то пояснил. — Она сейчас уже не учится. Артём поднял голову — и уткнулся в пять предвкушающих рож с одинаковыми шакальскими ухмылками. — Короче… — нехотя продолжил. — Я узнал, что она любит «Гарри Поттера». Хуй помнит, как, может, сказал кто. Ну и я такой: окей, сейчас всё сделаем красиво. Попросил у родителей книжки купить, прочитал первые три за несколько недель, выучил все заклинания и выписал в тетрадку. По биологии. Крис уже начала подхрюкивать заранее. — Подхожу к ней на перемене и такой, блядь, максимально невзначай, типа мимо проходил: «О, прикинь, я тут тоже Поттера читаю…» — он скривился, передразнивая себя. — «А ты знала, что "Экспекто патронум" из третьей книги… переводится как "ожидаю защитника"?» Он на секунду прикрыл глаза. — Причём я это таким голосом сказал… блядь… не, реально пиздец. Тишина… — А она на меня уставилась… вот так, — Артём изобразил абсолютно пустой, убитый взгляд. — И говорит: «Ты дурак? Я только фильмы смотрела, книги не читаю». И ушла, нахуй. Он развёл руками. — И что вы думаете? — выразительная пауза. — А у меня, блядь, дальше сраная биология. Я с этой тетрадкой сижу, как долбаёб, там на полстраницы «экспеллиармус», «люмос», всё подчёркнуто, стрелочки, блядь, красиво… Училка подходит сзади, останавливается, смотрит… и такая типа: «Это что за хуйня?». Я, естественно: «Ничего» — и какого-то хера начинаю лист вырывать. А он не рвётся, падла. Я тяну сильнее. Он вообще никак. Короче, бля — полтетрадки, нахуй, развалилось. Она мне влепила парашу и велела «подумать о своём поведении». Он выдохнул: — Ну я подумал. Нихуя не надумал. И больше к Лере этой никогда нахуй не подходил. Мда… Комнату накрыло ржачем до потолка ещё в середине. Крис уже практически лежала, уткнувшись в колени. Юля утирала глаза, повторяя сквозь смех: — «Ожидаю защитника»… сука… Лёша тоже рассмеялся, качая головой: — Золушка, — выдавил он сквозь смех. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Да пошли вы, — беззлобно буркнул Артём. — Я был молодой и тупой. — А сейчас, конечно, резко поумнел, — добродушно поддела Юля, но затем махнула рукой. — Ладно, засчитано, дальше. Ой, бля… И снова запустила барабан. Игра покатилась по инерции. Все выбирали правду: действие требовало поднимать зад, вылезать из комнаты или исполнять откровенную дичь. Вопросы сыпались один за другим — банальные для таких приложений, но оттого не менее затягивающие. Кате выпало: «Расскажи о самом неловком свидании в твоей жизни». Она, сбиваясь, перескакивая через детали и явно переверая половину, рассказала про паренька, что позвал её на ужастик — и сам же обосрался. В итоге попросил уйти с середины сеанса — «сердце, говорит, слабое, аритмия, давай лучше погуляем». Юле пришлось стучать Крис по спине, чтоб не подавилась вином. А Катя только вздыхала и приговаривала: — Ну он вообще с приветом был, доходяга. Нахер я согласилась… Потом Наташе прилетело: «Целовалась ли ты с кем-нибудь в этой комнате?» Та вспыхнула моментально — даже в полумраке было видно, как пошли пятна по щекам — уткнулась в плечо подруге и едва слышно выдавила: «Да…» Крис вставила своё: — Да чё стесняться-то, мы все тут были, — и красноречиво покосилась на Катю. Та не смутилась от слова совсем, повела бровями, мол: «Ну да, и чё?» — и по комнате прошло одобрительное гудение. Самой Крис достался вопрос с подвохом: «С кем из игроков ты могла бы представить романтические отношения?» Она, не моргнув глазом, ткнула пальцем в Лёшу и заявила: — С этим, конечно. Глаза красивые, клоун нормальный. Только явно вредный, так что чисто гипотетически. Лёша благодарно прижал руку к сердцу и поклонился, «снимая шляпу». Артём хмыкнул в стакан: Чисто гипотетически. Ну да, конечно. Попадались и вопросы, призванные оправдать «18+» в названии. Юле выпало: «Был ли у тебя секс на одну ночь?» Она на секунду замялась, но в итоге призналась: — Ну один раз было, хуй с вами. Алкоголь — зло, девочки. Крис присвистнула, Наташа округлила глаза, а Юля спешно ткнула в экран, без лишних комментариев — мол, «было и было, чё бубнить-то». Лёша потом снова выбрал правду: «Плакал ли ты когда-нибудь на людях?» Тот коротко усмехнулся, развёл руками и почти сразу уверенно отрезал: — А как же. А затем пояснил медленнее: — Я лет в девять ходил на «Хатико» в кино. И, бля, рыдал так, что мне потом бесплатно попкорна досыпали в киоске, лишь бы заткнулся. Девчонки синхронно затянули: — Оууу… — Это пиздец как мило, — добавила Крис, на всякий случай — а то вдруг кто не понял. — Да просто Ричард Гир — мой «типаж», — невозмутимо добил Лёша. — Жалко мужика, реально. В самом расцвете сил. Артём пару раз тоже отвечал — уже не запоминая толком, на что именно. Всякие стандартные вопросы про первый поцелуй, прогулы школы и «с кем из знаменитостей переспал бы». Думал на автомате, больше слушая других. И временами переключаясь на Лёшу. Тот мерно потягивал сок, и, кажется, искренне веселился — смеялся над историями, подкалывал девчонок, иногда бросал беглые, полные довольства, взгляды на Артёма, от которых внутри теплело. Водка мягко разливалась по телу следом, делая вечер ещё проще и живее. Смена уже не казалась чужой, компания — неловкой, а время — бесконечным в плохом смысле. Наоборот — хотелось, чтобы оно длилось и длилось. За окном окончательно стемнело. Гирлянда на подоконнике бросала на стены пляшущие цветные блики, создавая искомый хозяйкой уют. И комната четыре на три словно прогрелась — или кровь в капиллярах погнала настойчивее. Юля снова ткнула в экран, и барабан остановился на… — Артём, — объявила она. — Опять ты. Ну давай. Правда или действие? Он вновь задумался, постукивая пальцем по стаканчику. Правду он уже раз пять выбирал, а вопросы становились всё неудобнее. Действие… Ну, что там может быть? Пробежаться, спеть, стих прочитать, изобразить кого-нибудь — обычный набор. Да и под алкашкой — не считается. — Ладно, хуй с вами, — ответил он, допивая остатки и опуская стаканчик на тумбочку. — Давайте действие. А то реально сидим как престарелые на лавочке. Юля зачитала с экрана и с горящими глазами оскалилась. Блядь… — «Изобрази животное... — промурлыкала она, — которое больше всего ассоциируется с игроком справа от тебя. Без слов, только движения и звуки». Артём повернул голову. Справа — Лёша. Тот вскинул бровь, явно заинтригованный, и откинулся к стене, нагло приготовившись оценивать исполнение. Артём тяжело вздохнул и дежурно проклял себя. Вот каждый раз, блядь, зарекается же — не надо выбирать действие! Он в последней надежде жалобно покосился на Юлю, скривившись: — А заменить нельзя? Может, правду всё-таки? Юля уверенно покачала головой: — Не-а. Хуй тебе. Сам захотел. Артём страдальчески простонал сквозь зубы, но всё-таки поднялся с кровати и встал, как еблан, по центру комнаты. Секунд пять стояла тишина. Лёша скрестил руки на груди, а уголок губ пополз вверх в откровенно издевающаяся ухмылке. — Ну давай, Золушка, — протянул он. — Какое я животное? Только не лягушка, умоляю, не позорься. Артём закатил глаза. Животное… Лёша — какое, блядь, животное? В голове сразу взбухло привычное «русое чудовище». Но чудовище, наверное, не прокатит. Хотя… если типа мифическое — тоже вариант. Но как показывать? Он прикусил губу изнутри, расстягивая время. Бля… — Ну? — подогнала Крис. — Не томи. — Да ща, думаю, — буркнул Артём, почесав нос. Юля прищурилась, внимательно изучая Лёшу, будто прикидывая что-то: — Я бы сказала… хорёк. Юркий такой, длинный и энергию девать некуда. Хорьки, правда, тупые, пиздец… — Спасибо, блядь, — фыркнул Лёша. — Очень лестно. — А по-моему, он на лиса похож, — вставила Катя, потягивая затёкшую спину. — Глаза только больно светлые, но похер — морда-то ехидная. Лёша цокнул языком, демонстративно закатив «больно светлые» глаза. Юля тут же замотала головой: — Не, лис — слишком благородно. Он больше похож на… бобра, что ли. Зубы вон какие, лыбится постоянно. — Так, девочки, — перебил Лёша, — вы мне сейчас самооценку в ноль уроните. Дайте Артёму самому решить. Он и без вас прекрасно справится с этой задачей. И выжидающе посмотрел на Артёма, приподняв бровь. Артём прищурился в ответ. Думал… Сидит, значит, развалившись, кружку в пальцах теребит, губы лениво растянулись до ушей, словно весь мир ему должен по умолчанию. Голубые, наглые радужки, блестящие в полумраке. И патлы эти русые вечно торчат во все стороны, будто он только что с дивана сполз. Он провёл языком по внутренней стороне щеки… — Ну кот, блядь, — нехотя вынес вердикт. — Наглый такой домашний хуесос, который, знаете, орёт под дверью, пока ему не откроют. А потом, сука, делает вид, что и не собирался входить. И смотрит на тебя, как на долбоёба. В комнате повисла пауза — и взорвалась. Крис закивала, тыча пальцем в Лёшу: — Сука, точняк, один в один! Кот-манипулятор! — Принимается, — улыбнулась Юля. — Давай, показывай кота. Артём вздохнул, потёр лицо ладонями и опустился на корточки — так, наверное, кот и сидит, хуй знает. Стыдоба пиздец. Он согнул руку, изображая лапу, поднёс ко рту и, глядя в пол, выдавил сдавленное: — Мяу. Крис снова прыснула, прихрюкивая. — И это всё? — возмутилась Юля. — Там сказано «движения и звуки»! Давай, покажи, как кот вылизывается. Лёша наверняка именно так и делает. — Да ну нахуй… — простонал Артём, но под коллективным давлением сдался. Он поднёс согнутую руку ближе к лицу — господи, мама, прости — и, стараясь не думать о том, как это выглядит, провёл по ней языком, имитируя кошачье умывание. Лицо горело так, что, кажется, можно было поджигать костёр. Комната вновь взорвалась громогласным, издевательским хохотом. Крис свалилась на Юлю, Катя чуть не слетела с кровати, и даже Наташа дёрганно всхлипывала, забыв про сдержанность. Лёша натурально ржал, как конь, опустив голову и сжав переносицу. — Золушка, бля… — выдавил тот, вытирая ресницы. — Я это запомню на всю жизнь. Ты только что вылизал «лапу» в мою честь. Ахуенно. — Пошёл нахер, — нарочито бросил Артём, поднимаясь с корточек и плюхаясь обратно на кровать. Щёки полыхали страшно — но уже болели от смеха. И глубоко внутри, под слоем стыда, разливалось знакомое удовольствие — пропитанное остывающим адреналином от идиотского испытания. — Ладно, засчитано, — выдала Юля, отдышавшись. — Кот-манипулятор официально утверждён. Лёша повернулся к Артёму и негромко заключил: — А ты ничего, вжился в роль. Может, тебе в театральный всё-таки? Артём фыркнул, но парировать не стал. Взял и отпил из пустого стаканчика — забыв, что тот уже пустой. Еблан. Он потянулся к тумбочке, плеснул себе ещё водки, разбавил соком и откинулся назад к стене, толком не заметив, как игра потекла дальше. После его кошачьего выступления лёд, кажется, тронулся. Планка «стыдно» опустилась, а действие перестало казаться чем-то пугающим — если позориться, то всем табором. Юля выбрала действие сразу за Артёмом и получила «обнять всех игроков по очереди и сказать, за что ты их ценишь». — Ой, бля... — протянула она, но без сопротивления встала. Не смущаясь, прошлась по кругу: Крис — «за то, что ржёшь громче всех», Кате — «за то, что терпишь мои истерики», Наташе — «за твои советы, ты гений», Артёму — «за всё, серьёзно, ты лучший». Когда дошла до Лёши, обняла его и, слегка замявшись, выдала: «А ты просто клёвый. Приезжай ещё» — забыв, что это последняя смена в её жизни. Лёша мягко улыбнулся и кивнул — мол, «договорились». Наташе досталось «сделай эротический массаж игроку противоположного пола на твой выбор». Та, отнекиваясь добрых минут семь, кое-как помяла плечи Лёше под дружный свист и быстро села обратно, бормоча «всё, хватит с вас, дальше платно». Кате — «рассказать анекдот, который никто не слышал». Она выдала такой бородатый про, мать его, Вовочку, что все коллективно осудили — но уважительно хохотнули, поощрив старания. Крис выпало «показать фокус». Ни карт, ни монет под рукой не было. Так что она сделала вид, что читает мысли Юли, выдала: «Ты хочешь ещё водки». "Ведущая" закивала, иммитируя ахуй: — Ебать ты маг-чародей. И "фокус" засчитали. Лёша решил ещё разок выбрать правду — спросили, какая самая дурацкая кличка у него была. Он, не задумываясь, ответил: «Снежок. В детском саду. И я, блядь, на неё откликался». Девчонки умилялись, Артём поперхнулся водкой, а Лёша невозмутимо пожимал плечами: «Ну а чё, я был милый ребёнок. И пиздецки бледный». Барабан закружился снова.... ...и выдал очередную жертву. — Ну, кот-манипулятор, игра тебя, походу, любит. Снова ты, — объявила Юля. — Правда или действие? Лёша хмыкнул, сделав глоток: — Ладно, хуй с ним. Давай действие. А то, видимо, вселенная жаждёт справедливости. Юля одобрительно кивнула и, не скрывая торжества, зачитала с экрана: — «Поцелуй игрока слева от тебя». В комнате повисла ощутимая, подгружающая мозги тишина. Крис на секунду подняла глаза к потолку, а затем поджала губы, мол: «Ну, нормально». А Юля уставилась на Лёшу с искрящимся блеском в глазах. Артём повторил движение и запоздало догнал, что слева от русого чудовища — он. А дальше... Наташа. Лёша, кажется, допёр до схожего вывода одновременно с ним. Скользнул взглядом по кругу, прикинул расстановку и, не меняясь в лице, уточнил: — Это мне, получается, Наташу целовать? Юля недовольно нахмурилась: — Схуяли? Артём слева от тебя. — Ну, — Лёша развёл руками, как бы объясняя очевидное, — Артём, конечно, красавец, я не спорю. Но он — мужик. Пропускаем то бишь. Дальше по кругу — Наташа. Юля и Крис синхронно закатили глаза так, будто слышали это каждый божий день на протяжении всех семнадцати лет. И, походу — реально слышали. Крис всплеснула рукой: — Да вы заебали, чесно! Все как один, нахуй. Что за двойные стандарты? — В смысле? — Лёша удивлённо вскинул бровь. — В прямом, — подхватила Юля, подаваясь вперёд и упирая локти в колени. — Вот мы с девчонками постоянно с вами в эту херню играем. И если выпадает поцелуй — целуемся. По-правилам. И ничего, никто не умирает, мир не рушится. А пацаны вечно: «Ой, бля, я не гей, ой, давай скипнем, ой, это другое». Несправедливо, блядь. Крис энергично закивала: — Во-во! Ты бы знал, сколько раз мы с Юлей только за эту смену сосались. Раза три точно. И Наташа вон с Катей. И ничего — живы, здоровы, психика на месте, — она пихнула Юлю в плечо. — Норм вообще было, кстати. — Подписываюсь, — лениво вставила Катя, приподняв руку с кровати. Наташа молча покраснела, но кивнула. Лёша криво усмехнулся, откинулся к стене, скользнул взглядом по девчонкам и упрямо дёрнул плечом: — Ну вы типа… девушки. У вас это… как-то иначе воспринимается. — Да пиздец... — протяжно завела Юля, покачав головой. — «Иначе воспринимается». Это у вас в башке иначе воспринимается, потому что вы себе напридумывали стереотипов, дрочите на лесбийскую порнуху постоянно, а потом такие: «ну это другое, ты не понимаешь». И вообще, по факту — губы, они и в Африке губы. — Да нихуя, — не отступил Лёша. — Это вы только на словах такие львицы. А как до дела — сразу «ой, я не такая, я жду трамвая». Юля выпустила из лёгких оскорблённое: «Пффф». Повернулась к Крис, резко взяла её за плечи — та даже не сразу поняла, что происходит — и, не отрывая взгляда от Лёши, бросила: — Ой, да пожалуйста. И поцеловала. Не чмок «для галочки» — нормально так. С наклоном головы, закрытыми глазами и «французской» хернёй с языком, без всяких «да мы вообще монашки». Крис на миг зависла, но затем сориентировалась — рука легла Юле на шею, теряясь в длинющей русой волне и притягивая ближе. Секунды на три комната провалилась в заколдованный ступор. Слышно было, как гирлянда на подоконнике еле-еле потрескивает, губы влажно двигаются. И как девчонки переводят дыхание. Артём понял, что и сам не моргает. Юля отстранилась первой, провела языком по губам — и снова уставилась на Лёшу. Щёки слегка тронуло румянцем, но в зрачках искрилось победное «ну и?». — Ну? — изогнула бровь. — Достаточно убедительно или ещё повторить? Крис рядом тихо усмехнулась, вытерев губы тыльной стороной ладони: — Я, кстати, не жалуюсь. Можно и на бис. Лёша провёл языком по щеке изнутри с едкой ухмылкой — явно впечатлённый, но упрямо не сдающий оборону. — Ладно, понял, — кивнул он. — Заткнулся. Но мы-то мужики. У нас это не так работает. — Ой, да заебал уже, реально, — отмахнулась Юля. — «Не так работает». У вас просто смелости не хватает. Вот и всё. Та хряпнула водку между подходами. — И вообще… — прокашлялась от крепости, — если бы вы с Артёмом были настоящими мужиками — вот прям вообще без комплексов — вы бы спокойно по приколу поцеловались. По-братски, как нормальные друзья. — А мы, блядь, и есть нормальные друзья, — вдруг вырвалось у Артёма. Он сам не понял, как это выдал — раньше, чем подумал. Все повернулись к нему. Юля засияла так, будто ей только что дали карт-бланш: — Во! Слышал? Тем более. И, не сбавляя темпа, разогналась на полные обороты: — И вообще, Тём, ну скажи, — она вскинула подбородок, переключаясь на него. — Я ж права. Помнишь, в прошлом году в бутылочку на королевскую играли? Там же все девчонки друг с другом перецеловались, и никто не умер. И этот… как его… Хрусталёв с Ваней — помнишь? Тоже сосались по итогу, и норм. Артём... помнил, да. Хрусталёв тогда долго упирался и отнекивался, шипел «да ну вас нахуй, девки», пока Ваня не психанул и не дёрнул его на себя так резко, что они чуть зубами не столкнулись. Под общий ор, свист и гогот. Ну и всё. Поржали, поулюлюкали — и через пять минут уже обсуждали следующую херню. Будто и не было. Юля тем временем повернулась обратно — уткнувшись в скептичную Лёшину мину: — Да ладно тебе, Лёш, — лишь сильнее вошла во вкус та. — Мы же все свои. Один раз, чисто по приколу. Это ж игра, и всё. Она прищурилась с вызовом: — Или вы такие латентные, что даже в шутку боитесь? Типа понравится. — О-о… — с довольством перехватила эстафету Крис. — Вот это поворот. Точняк, латентные. А я-то думаю, чего они так упираются. — Так, стоп-машина, девочки, — Лёша поднял руку, наклонив голову. — Давайте без вашего психоанализа для чайников, окей? И вообще… может, ваши Хрусталёвы реально пидоры были, вы откуда знаете? — Ой, да какая разница? — Крис закатила глаза. — Игра — есть игра. Просто признай, что тебе слабо. — Лёш, ну правда, — снова подключилась Юля. — Ты сам выбрал действие. Правила одинаковые для всех. Чё ты как маленький? — Да я не маленький, — возразил Лёша. — Просто не хочу. Всё. Имею право. — Да почему-у-у? — наседала Крис. — Объясни внятно тогда. Артём тебе противен, что ли? — Да не противен он мне, блядь! — сорвалось у Лёши громче. Он осёкся, провёл ладонью по лицу и мягче выдохнул. — Бля… Не в этом дело, просто… Да и схуяли вам это так сильно нужно вообще? Девчонок не проняло. — Короче, — твёрдо заключила Юля, включив режим «сдохну, но добьюсь». — Если вы сейчас же не поцелуетесь, то вы просто трусы. Оба. И всё. — Поддерживаю, — уверенно кивнула Крис. — Трусы и латентные. — Да ёб вашу мать… — Лёша откинул голову назад, уставившись в потолок. Артём впитывал этот гвалт, отхлёбывая из стаканчика, и чувствовал, как внутри медленно закипает подозрительно гремучая смесь. Водка приятно гудела в голове, но теперь к ней примешивалось иное: раздражение, азарт, абсурдная обида и пьяный похуизм одновременно. Лёша, который, казалась, вообще не знал, что значит «неловко», сейчас упёрся как баран. И это почему-то цепляло сильнее, чем весь этот девчачий наезд. Честное слово. Во-первых — логика у них, блядь, по-хорошему железобетонная. Девчонки целуются друг с другом постоянно — и норм. Хрусталёв с Ваней пососались — тоже «ну и ладно». А они что, особенные? Подумаешь, поцелуй в игре. Не в ЗАГС же потом ехать. Один раз, по приколу — и забыли. Все так делают. Во-вторых — ну серьёзно, Артём что, псина подзаборная, что ли? Понятно, Лёша не обязан хотеть его целовать. Но открещиваться так, будто его сейчас не в игре друга чмокнуть просят, а минимум член бомжу отсосать… Обидно. Нет, не то чтобы Артёму прям необходимо, чтобы его засосал мужик — совсем нахуй не нужно — но когда от тебя шарахаются как от прокажённого, приятного мало. Будто он какой-то… дефективный. И с ним даже в шутку нельзя. Ване Хрусталёва, значит, можно было. А его — нет. Схуяли? В-третьих — никакой Артём не «трус». И уж точно не «латентный». С какой, блядь, стати он вообще должен кому-то доказывать, что они с Лёшей «норм друзья»? Они и так друзья. Ну, «летние» — да. Но друзья же. А этот сидит и ломается, как целка на выпускном. И чем дольше ломается, тем сильнее хочется доказать обратное. Что Артём-то не боится. Что ему вообще похуй.  В-четвёртых… Да похуй вообще! Серьёзно. Похуй. Игра и игра. Что он, в самом деле, как баба, будет сидеть и ждать, пока эти двое уломают Лёшу? Проще сделать — и забить. Все поржут, Юля будет довольна, Лёша перестанет злиться. И он — Артём — перестанет думать об этом. О том, что… ну из любопытства-то можно. Даже хочется немного. По-дурацки, по-пьяному, по-приколу. Норм. Он поставил стаканчик на тумбочку. Не глядя ни на кого, развернулся к Лёше, сгрёб его за ворот лонг-слива — пальцы сжали ткань, костяшки упёрлись в ключицы — и, пока мозг не успел заорать «ты что творишь, дебил!?», опустил веки и резко дёрнул на себя. И засосал, ебать. Лёша замер на вдохе. Под пальцами, вцепившимися в ворот, мгновенно напряглось плечо — мышца стала каменной. Грудная клетка не двигалась — тот задержал дыхание. Длинные ресницы дрогнули и застыли, почти касаясь Артёмовой щеки. Ахуел, видимо. Губы у Лёши оказались... тёплые. Мягкие. Сухие снаружи и… влажные изнутри — пиздец, новость, конечно. На вкус как… апельсиновый сок, что он цедил весь вечер. Но к запаху цитрусов примешивался иной — кожи. Неразбираемый на части, потому что у каждого человека уникальный. Сигареты; резкий лосьон после бритья, шампунь или гель для душа; что-то сандалово-древесное — хрен поймёшь, но пиздец знакомое. Артём невольно вдохнул глубже, пытаясь определить… И в этот момент губы Лёши шевельнулись. По инерции, наверное — отмерли и подались в ответ, подстраиваясь под давление и перехватывая инициативу. Верхняя губа скользнула по Артёмовой, нижняя мягко надавила снизу. Движения выходили расстерянно-смазанными, но… умелыми — тело, похоже, действовало по мышечной памяти, пока хозяин соображал. Артём ощутил чужой горячий язык кончиком своего — но тот сразу отстранился, спрятавшись за линией губ. Но губы не остановились. Двигались. И делали это… ну, хорошо делали. Артём, конечно, не эксперт, но… чего уж там. Этот голубоглазый блондин явно не сидел без дела восемнадцать лет. Артём почувствовал, как его верхняя губа оказалась мягко поймана меж двух чужих — и сам не заметил, как перехватил обратно, невольно улавливая ритм. Лёша сразу отступил, пропуская, и теперь уже Артёмова губа оказалась сверху, а Лёшина под ней — тёплая и податливая. Ну… поцелуй, как он есть. Секунды четыре. Ну, может, пять максимум. Не то чтобы они пытались сожрать друг другу лица. Всё прилично. По-дружески. Сбоку взорвалась Крис почти ультразвуковым визгом. Юля что-то победно заорала матом. Катя, кажется, захлопала в ладоши, а Наташа издала сдавленный писк. Артём слабо разбирал, кто есть кто. Громче всего в ушах билось сердце. И гудела водка, разгоняя кровь. И под ними — тихий влажный звук, с которым губы наконец разомкнулись. Артём выдохнул и разжал пальцы. Разлепил веки, моргнул... — и упёрся в ошарашенную русую голову, голубые глаза в упор, и смятый тёмно-зелёный ворот лонг-слива, со складками от его хватки. Лёша не двигался. — Ну вот! — Юлин голос разрезал воздух, как сирена. — Мужики, блядь!!! Красавец, Тём! Она ткнула Лёшу в плечо: — А ты говорил — «на так работает», «не так работает». Нормально, блядь, всё работает! Артём слегка неловко усмехнулся, разбивая неподвижность, и отвернулся. Провёл тыльной стороной ладони по губам: горячо, влажно, странно. На пальцах остался слабый, липкий след. Он машинально вытер руку о джинсы. Рядом Лёша наконец прокашлялся — и тоже улыбнулся. Подхватил кружку, сделал несколько глотков. И сипловато, но с привычной насмешливостью выдал: — Ну всё, Золушка. Надышал мне в рот перегаром. Теперь если остановят — пизда алкотестеру. Артём закатил глаза: — У тебя даже прав нет, невелика потеря. И дед только спасибо скажет — «ласточка» целее будет. Лёша мягко кивнул, соглашаясь — но в позе всё ещё чувствовалась явная сбитость реакции. Артём отвёл взгляд. Юля уже ткнула в экран — барабан снова затарахтел и замелькал именами. Девчонки разом загалдели, перебивая друг друга: обсуждали поцелуй, смеялись и выкрикивали своё «ну вот, нормально же, а разговоров-то было». Артём отпил немного и откинулся к стене, старательно не прикипая излишним вниманием к Лёше. В голове было пусто. А случившееся быстро отъехало на второй план — отправившись в бездонную коробку «Все зашквары Калугина». Поржут, перескажут, переврут. И забудут. Да он и сам забудет. Игра покатилась дальше. Выпадали вопросы — выбирали и правду и действие. Крис изобразила пингвина: ходила по комнате вразвалочку, нелепо растопырив пальцы, и все снова ржали. Наташа призналась, что боится пауков до дрожи. Катя рассказала про несчастную первую любовь — парня из старшего класса, который не знал о её существовании. А потом дверь без стука приоткрылась. В щель просунулась голова Серого — со знатно подбуханным выражением и футболкой «Спутник», залитой по кромке то ли пивом, то ли вискарём. — Братцы, — зашептал он, воровато оглядываясь через плечо. — Второй час ночи. Давайте закругляться, а? Мне старший вожатый уже три раза звонил, спрашивал, почему в четвёртом корпусе свет горит и галдёж на пол лагеря. Если сейчас припрутся главные — мне пизды дадут. Конкретной. Юля трагично вздохнула и развела руками: — Ну всё, Серёж, не переживай. Мы ж тихо. Уже расходимся. — Я ваше «тихо» через два корпуса слышал, — оборвал он. — Тёмыч, вы ж на машине? Давайте через курилку и по домам. А вы, девчонки, по койкам. Завтра разъезд в восемь, родители приедут — а вы как зомби. Девчонки обречённо потускнели, но послушно начали собираться. Катя, кряхтя, выползла с нижнего яруса, Наташа принялась складывать стаканчики, пока Юля лениво сгребала с тумбочки прочую мелочёвку. Серый ещё раз обвёл комнату взглядом, удовлетворённо кивнул и исчез в коридоре. Лёша повернулся к Артёму и дёрнул подбородком: — Ну что, погнали тогда к карете, Золушка. Артём допил остатки, поставил стаканчик и поднялся. Голову ощутимо повело, ватные ноги запротестовали с задержкой, но в целом — жить можно. Он кивнул: — Погнали.

***

Прощались душевно. Наташа с Катей ещё у корпуса обняли их по-быстрому, кутаясь в кофты — ночной воздух уже пробирал до мурашек. Серый, закурив прямо у входа, нервно оглядывался по сторонам и шипел: «Давайте, давайте, пока тихо». Юля с Крис, под честное «мы быстренько», проводили их до самой курилки за медпунктом — с дырой в заборе. Крис обняла Лёшу первым, повиснув на шее, и что-то шепнула на ухо — тот хмыкнул с лёгкой улыбкой. Потом обняла Артёма — без слов, но крепко, надышав винным послевкусием в плечо. Юля — в обратном порядке. Артёма стиснула до хруста в рёбрах, прошептала: «Спасибо, что приехал, Тём. Реально», — и отстранилась, хлопнув по плечу. Обняв Лёшу, уверенно заключила: — Всё, теперь вы наши. Как выберитесь из глухомани своей, пишите. Покивали, поулыбались замёрзшими губами и разошлись: девчонки — к корпусу, они — в дыру. Тёмная территория лагеря, теперь странно чужая, осталась позади. За сеткой мелькали спящие корпуса, пустая площадка и облезлая карусель — подсвеченные только луной и редкими горящими у дверей фонарями. Вдалеке с окон слышался мат и смех — видимо, не они одни нарушали режим. Или вожатые выпускали накопленный пар после отпаханной смены. Лёша шагал рядом, засунув руки в карманы, и молчал. Артём — тоже. Приятным молчанием — усталым. Хлопнули двери «ласточки». Лёша сел за руль, провернул ключ — мотор чихнул, закашлялся и с третьей попытки нехотя ожил, затарахтев. Артём плюхнулся на пассажирское — то проскрипело с жестяным эхом, и он откинул голову на подголовник. Салон покачивало на холостых. — Ну что, Золушка, готов? — Лёша покосился на него, уже выруливая с парковки. — Готов, — кивнул Артём. — Только аккуратно. Я за жизнь ещё не всё попробовал. — Обижаешь, — фыркнул Лёша, выкручивая руль. Фары выхватили из темноты грунтовку, и «ласточка», кряхтя, поползла к выезду. Дорога до трассы была всё та же — колдобины, ямы, кочки, казавшиеся в темноте ещё глубже. Машину подбрасывало, подвеска жалобно умоляла о человеческом ремонте, в пепельнице снова загремела одинокая гайка. Артём пару раз едва прикладывался темечком о крышу, но даже не матерился — тихо мычал и съезжал обратно. Водка сделала тело ватным, а свежий воздух — расплавил мысли окончательно. Минут через пятнадцать выехали на асфальт. Тряска сменилась ровным гулом, и Артём наконец выдохнул, расслабился и прижался виском к холодному стеклу. За окном мелькали деревья. Фары вырывали их кусками из темноты — стволы, ветки, стволы, ветки — и они уходили далеко вперёд, сливаясь в сплошной тоннель. Сосны и ели, гипнотизируя, нависали особенно низко. Красиво... Как в игре какой-нибудь — бесконечный коридор из чёрно-зелёных силуэтов, подсвеченных жёлтым. Или в дешёвом ужастике. Сейчас из леса выскочит олень-мутант, маньяк с топором или ещё какая классическая поебота. Артём хмыкнул про себя — олень-мутант… пиздец, допился — и прикрыл веки. Стекло холодило висок, мотор урчал, Лёша молчал. Они вообще почти не разговаривали — как и по пути в лагерь. Но сейчас это казалось естественным. Два долбоёба среди ночи возвращаются в деревню. Один пьяный, второй трезвый. Баланс. Нормально. Время от времени Артём всё же невольно разлеплял веки. Лёша сосредоточился на дороге, и кажется, погрузился в свои мысли. Лицо в полумраке казалось строже, чем под солнцем: тени легли под скулы, заострив подбородок, а волосы потемнели. Вёл он аккуратно. Хотелось что-нибудь пошутить — может, про личного водителя, — но он передумал. Фразы не складывались. Вскоре лес начал редеть. Тоннель распался на отдельные стволы, а затем и вовсе отступил, открывая по бокам бездонные провалы полей. Небо расширилось, нависая над дорогой огромным куполом. И вдруг — странно посветлело. Артём вначале нихера не понял: рассвет, что ли? Он отлепил висок от стекла и прищурился. Небо на горизонте наливалось цветом, но чудным — не заревом. Фиолетовый перетекал в розовый, розовый — в мутно-жёлтый, как будто по облакам расплескали разбавленное вино. Свечение было слишком концентрированным и глубоким, не как от солнца — будто сам воздух начинал мерцать изнутри. Да и рановато ещё было. Облака внизу стали похожи на вату, пропитанную сиропом. Иррреальный, блядь, мультяшный цвет. Такой бывает только на обложках фантастических книжек или в фильмах про инопланетян. — Ебать… — выдохнул Артём, окончательно забыв про сон. — Это вообще что? Лёша повернулся к нему, на миг отвлёкшись от дороги. В отблесках голубые радужки блеснули розоватыми бликами. — Теплицы, — пожал плечом он. — Ты не видел, что ли? Комплекс тут пару лет назад заработал, агрофирма гигантская какая-то. Артём покачал головой. Он последние годы в деревне почти не появлялся — если и приезжал, то с утра и ненадолго. Ночью по этой дороге не мотался. — Не, не видел, — отозвался он. — Я в деревне только днём, походу, бывал с тех пор. — А, ну да, — Лёша снова уставился на дорогу. — Ну, они там ультрафиолетом всё подсвечивают по ночам, чтобы помидоры росли быстрее или типа того. Если поздно ехать — почти всегда такая херня. Артём снова уставился в лобовое окно. Свечение на горизонте разрасталось, разливаясь по полнеба. Фиолетовый уходил в сиреневый, розовый становился почти малиновым, а над самой машиной, перетекая в ночь, дрожало тусклое жёлто-лимонное марево. Как северное сияние, только южное и рукотворное — лампово-тепличное. И оттого ещё более странное. «Ласточка» вдруг кашлянула и начала сбрасывать скорость. Артём почувствовал, как машина уходит влево, на обочину. Гравий захрустел под колёсами, мотор крякнул и заглох, и в салоне стало тихо: только ветер за окном и мерный стрекот сверчков. Артём повернул голову: — Всё? Сдохли? Лёша усмехнулся, вытаскивая ключ из замка зажигания. — Нет, пока живём. Просто раз не видел — грех не посмотреть нормально, — он кивнул на лобовое. — Я тут в первый раз, наверное, с полчаса стоял. Залипал. Он отщёлкнул ремень, открыл дверь и выбрался наружу. Артём, замешкавшись на секунду, сделал то же самое — только без ремня. Двери захлопнулись. Кожу обдало холодным воздухом, напитанным пылью и запахом цветущего лугового клевера. Над головой, сколько хватало глаз, раскинулось светящееся небо. Теплицы прятались за перелеском, от чего пейзаж казался ещё более чудесатым — будто подсветка шла не от них, а прямо из чащи деревьев. Лёша опёрся о капот, чуть запрокинув голову, и молчал. В странном свете его лицо стало совсем другим — мягче, что ли, и спокойнее. Ну… или просто Артём пьяный в говно. Он подошёл ближе и тоже облокотился о «ласточку». Ветер пролез под футболку ледяной ладонью, отрезвляя обмякшие мышцы и нейроны. — Пиздец красиво, — выдохнул он, присаживаясь на капот. Лёша хмыкнул, соглашаясь: — Угу. Артём уставился вверх. Фиолетовые отблески над полем медленно колыхались вслед за плывущими облаками, как живые, переливаясь чудными оттенками. Кожа мёрзла, покрываясь мурашками — но было на удивление приятно. И капот под пятой точкой ещё хранил тепло двигателя. Он вдруг невольно улыбнулся, повернулся к Лёше и выдал: — И что, даже байки не будет? Лёша опустил голову, сдвинув брови: — М? Но, похоже, быстро догнал. Уголок губ дёрнулся, он провёл большим пальцем по брови — и протянул: — А, ну… Тот замолчал на несколько секунд, видимо, обдумывая варианты. А затем кивнул сам себе, поднимая взгляд обратно на небо. — Ну хорошо. Есть одна на самом деле. Я просто пугать тебя не хотел, — завёл Лёша. — Старая история. Мне её бабушка рассказывала, когда жива была, а ей — её бабуля. Хз, насколько правда, но она ещё до теплиц здесь в народе ходила. Артём сосредоточенно кивнул: — Ну давай. Жги. Лёша скрестил руки на груди и прокашлялся, разминая связки. — Короче... — продолжил тот. — Поговаривают, раньше в этих местах жили феи. Не такие, как в мультиках — мелкие и добрые. Эти — суки ещё те. Размером с ладонь, но с характером как у трёх отборных мудил вместе взятых. И светились в темноте. Ну типа светлячков, получается, только крупнее и с гонором. Местные их звали «феи-полудницы». Хотя хер знает почему — они, по факту, ночные были. Днём дрыхли в траве, ночью вылезали и начинали над полями круги нарезать. Жужжат, светятся, друг с другом срутся, все дела. Он повернулся на Артёма, отслеживая реакцию, и понизил голос: — Говорили, если заблудился — иди на их свет, они выведут. Но, правда, по дороге такого наслушаешься, что лучше бы реально в лесу помер от обморожения. Артём фыркнул. — Чего наслушаешься? — Ну я ж говорил — они те ещё суки, — Лёша пожал плечами. — Могли начать обсуждать тебя в полный рост. Причёску, походку, дыхалку там. Типа: «Глянь, какой еблан тощий. Ещё и тупой, раз заблудился». И ржут. И голоса у них писклявые и мерзкие, как у прокуренных комаров. — Пиздец, — Артём усмехнулся. — И куда они делись? Лёша отвернулся в сторону тепличного зарева: — А вот тут самое интересное, — ответил он, кивнув на свечение. — Когда теплицы построили и ультрафиолет по ночам врубать начали, феи, видать, попутали. Решили, что это какое-то новое, охуенно мощное существо поселилось. Типа фейной королевы-матки или вроде того. Слетелись со всей округи, устроили совет. Спорили, кому первому идти на контакт, дипломатию налаживать, дары подносить, всё дела. Спорили, спорили, короче, а потом самая борзая — её вроде Олег звали — психанула и полетела прям в лампу. И сгорела нахуй. Лёша с выразительной печалью в лице покачал головой. — Остальные так пересрались, что разлетелись кто куда. Больше их никто и не видел. А свет остался. Говорят, это не агрофирма, а дух Олега до сих пор теплицы так кочегарит, что аж небо горит — мстит помидорам за свою нелепую смерть. Артём уставился на него отупевшим взглядом. — Фея — Олег? — переспросил он, приподняв бровь. — Серьёзно? — Ага, — совершенно «серьёзно» подтвердил Лёша. — Они там типа бесполые, всё проще. И говорят, вроде как она — или он — при жизни алкашом-иждивенцем в местном фейном колхозе числился. Конченный мужик… была — пиздец. Вот и после смерти херню исполняет. Чтоб помидоры, значит, не выебывались много. Артём секунды три вглядывался в нарочито глубокомысленное лицо Лёши… и не выдержал. Сначала задумчиво хмыкнул в ответ, затем ещё раз — и накрыло нахуй. Он заржал в голос, запрокинув голову. Водка сделала своё дело — смех вышел лёгким и пузырящимся, а он никак не мог остановиться. Лёша повернулся к нему с мягкой полуулыбкой — явно довольный собой. — Ты, блядь, неисправим, — выдавил Артём, пытаясь отдышаться. — Фея Олег, бесполый иждивенец, дух теплиц… Пиздец. — А что? — Лёша невозмутимо развёл руками. — Логичная версия. Ты другое объяснение знаешь, почему небо розовое? — Ультрафиолет, — автоматически бросил Артём. — Ммм, скучно, — поморщился тот. — Магии ноль, тоска смертная. А у меня — интрига, трагедия, местная мифология и фея-призрак, которая мстит помидорам. Почувствуй разницу. Артём помотал головой, не в силах подавить последние смешки. Свечение над полями медленно запульсировало — наверное, лампы меняли режим. — Ладно, — сдался он. — Пусть будет Олег. Убедил. Он протяжно выдохнул, и с углекислым газом, казалось, вышел весь день разом. С губ само сорвалось: — Хороший вечер получился. Лёша молчал, вглядываясь в переливающийся горизонт. Лёгкий ветер шевелил русые пряди, роняя их на лоб. Ресницы ловили лунно-фиолетовые отблески. — Да, хороший, — наконец ответил он, моргая и опуская голову. — Жаль только, что твой бухой поцелуй на балу, Золушка, украл я, а не Юля. Но пассия у вас, Артём Владимирович, надо признать, реально непрошибаемая. Артём невольно усмехнулся: — Да… Она такая. Он опёрся ладонями о похолодевший капот, прикрывая веки на мгновение. В голове всё ещё шумело, и мысли путались, с трудом укладываясь в ряд. Юля. Лагерь. Прощальный концерт. Комната. Гирлянда на подоконнике. Кот-манипулятор. Дурацкий поцелуй. Ирреальное небо. Феи-полудницы. Олег иждивенец, дух теплиц. Всё смешалось в одну тёплую, пьяную кашу, из которой не хотелось вылавливать ничего осмысленного. И, пожалуй — не нужно было. Странное дело: днём он ехал туда с мутным клубком внутри — вроде хотел увидеть Юлю, вроде ждал чего-то, и одновременно бесился, что Лёша всё испоганит, и сам до конца не понимал, нахуя вообще в это вписался. А в итоге… …было хорошо. Реально. Артём вдруг понял, что за весь вечер ни разу толком и не застревал в утренних страхах. Не переживал о Юле. Не пытался реанимировать прошлогоднюю лагерную сказку, натянув её на сегодняшнюю. Не накручивал себя — ну, по этому поводу. Не корчил «героя-любовника», который прикатил к «пассии». Просто… да просто. Прошёлся по лагерю, поглазел на кривые пляски, выпил, умеренно пополнил позорный список бухих пародий на животных. Провёл время с Юлей — по-дружески, как с человеком. С незнакомыми девчонками. С Лёшей. И теперь только и мог заключить: заебись. Сказка кончилась, а эта, новая, получилась ничуть не хуже. А, может, и лучше. Он разомкнул веки и спокойно, со светлой грустью добавил: — Да и пофиг, — пожал плечом. — Юля, конечно, классная, но… всё равно ловить там нечего. Дела минувших дней. Да и, по-хорошему, я не за этим ехал. Лёша едва заметно кивнул, мол: «понял, принял». Кажется, и правда понял. И от этого стало ещё теплее. На минуту-другую вновь повисло безмолвие. Ветер тихо шуршал меж полевых цветов, перебирая стебельками, пока сверчки исполняли бесконечный ночной — цццц-цццц — концерт на репите. Артём уже собирался предложить ехать дальше, когда Лёша вдруг заговорил — а голос стал другим. Тише. И серьёзнее. — Слушай, Артём… Я должен кое-что тебе… Он замялся на полуслове. Опустил голову и медленно растёр бровь пальцем. Артём посмотрел на него сквозь мутноватую пелену и нахмурился: — Чего «должен»? Лёша поднял глаза — мельком окинул его — и вновь отвёл. Выдохнул. Повёл плечами. А затем на лице появилась знакомая театрально «виноватая» мина. — Я должен признаться, — сообщил он с мрачной торжественностью. — Дед... никогда не разрешал мне брать «ласточку». Так что, когда приедем — нам конкретная пизда. Будем ему самогон от Палыча неделю таскать. А может, и месяц. Он злопамятный. Артём моргнул. Подгрузился. Молгнул ещё раз. Переварил: дед, тачка, не разрешал, самогон. И… губы растянулись в кривой ухмылке. — Ну, во-первых, это тебе пизда, — аккуратно поправил он. — Я тут, на минуточку, потерпевшая сторона. Ненадлежащее оказание транспортных услуг. Лёша многозначительно вскинул брови, поворачиваясь к нему. — А во-вторых, — Артём напряг последние трезвые извилины, собирая мысли в кучку, — согласно статье… блядь, как её… тысяча какой-то Гражданского кодекса… ответственность за вред, причинённый источником повышенной опасности… Он на секунду завис и отмахнулся: — Короче. Если тарантайка — источник повышенной опасности, а она источник, поверь, я на ней ездил, — перед законом отвечает владелец. Если… не докажет, что ты её угнал. Кто владелец? Дед владелец. Как он докажет? Никак. Ты — любимый внук, нахлебник без прав с невинными глазами. Какой из тебя угонщик. То бишь кто виноват? Дед. Кто в деревне закон? Дед. Кто отвечает перед самим собой? Тоже дед. Автоюридический парадокс получается. Артём прищурился, соскребая учебные отголоски со стенок черепа, и продолжил, добивая: — К тому же.. ты действовал в интересах… расширенного домохозяйства. Баба Тоня и твой дед — соседи по деревне. Почти родня. А мы вообще-то перевозили стратегический груз: меня. Ценного работника, направляющегося на заслуженный отдых. Он пожал плечами. — Самогон от Палыча — мутная коррупционная схема, её сразу отметаем. И вообще: право — это не только буква закона, но и дух! А дух гласит: ты вёз друга, не гнал, никого не убил и даже теплицы мне показал. Дед, если он нормальный мужик, оценит. Я бы на его месте ограничился домашним арестом до конца лета. Но... с правом посещения бабы Тони — у неё картошка неполотая. И, для финального аккорда, кивнул: — Всем спасибо, заседание окончено. Лёша явно… конкретно ахуел, приоткрыв губы. А затем прорвало уже его. Лёгкий смех разлетелся над полем и дорогой, заглушая сверчков, и оборвался на полувдохе — тот закашлялся. — Пиздец, Золушка, — хрипловато выдавил, переводя дыхание. — Ты чё, реально на юрфак собрался? «Источник повышенной опасности», «расширенное домохозяйство»… Ёбнешься. — Обращайся, — церемониально поклонился Артём. — Первая консультация бесплатно. Дальше — оплата натурой. То бишь рабским трудом. Лёша ещё раз фыркнул, покачал головой и отлепился от капота. Потянулся, хрустнув спиной, и покосился на «ласточку». — Ладно, погнали, товарищ юрист, — бросил он уже на ходу. — А то, бля, нам скоро никакое гражданское право не поможет. Будешь не картошку полоть, а Палычу за самогон пятки мять. Он дёрнул дверцу. — Я на пяточный массаж не подписывался, — Артём соскользнул с капота и скривился, разминая затёкшие ноги. — У меня профсоюз. — Какой, нахуй, профсоюз? Тебе даже восемнадцати нет, — хмыкнул Лёша, усаживаясь. — Всё, прыгай давай. — В профсоюз можно с четырнадцати, — машинально поправил Артём. Но спорить не стал. Он забрался в машину. Двери глухо хлопнули, «ласточка» качнулась, заурчала и нехотя выползла обратно на дорогу. Розовое зарево теплиц медленно отступало в зеркале заднего вида, сжимаясь в маленькое светящееся пятно, пока совсем не исчезло за поворотом. А вскоре небо начало плавно озаряться иначе — предрассветной дымкой. В голове вновь стало пусто. И спокойно. Хороший день. Очень хороший. Стоящий утреннего похмелья. И бабушкиных ворчаний. Да и вообще… хороший. Артём слабо улыбнулся — едва понимая, чему. Привалился виском к стеклу и незаметно задремал под ровный гул мотора.