Повесть о Черноречце

      Бысть во дни древния, во земле нашеи, река малая, но темна паче ночи. Нарекоша её люди Черна Речь, зане вода ея аки смола, и свет луны в ней не зрим, и звезды в глубине тонут, а птицы не поют над нею. И глаголаша старцы: живет во тьме тоя реки жена дух, наречома Черноречка. Глаголаша она — не русалка игрива, ни утопленница младая. Древнее сего есть. Одни рекоша: сама вода образ жены взяла. Инии глаголаху: сень первыя утопленныя, кому покоя не дано. Но всяк в едином сходится: женскаго образа токмо бысть, и инаго не имать. Бысть же однажды, лет тридцать минувших: юноша Данила, не послушав старцев, возвратился с торжища и восхоте путь сократить. И изыде к заводи черней. Ночь же бысть тиха, без ветра. И види: у воды жена стоит, тонка, власы ея черны, долги, яко водоросли. Взирает в реку и шепчет, яко сама с собою глаголет. Возопи тогда Данила: — Эй, дево, что стоиши ты ту, едина? Она же обратился и рече гласом матери его покойныя: — Сыне мой… гряди ко мне. Сердце ему стеснися, и нози сами понесоша вперед. Но охотник старый Еремей, силки недалече ставя, слыша шум и разуме неладно. И возопи: — Не зрите в очи ея! Листья вержь! Данила же в последнии миг сорва с березы три листа сухи, и верже в воду. И абие чары исчезоша. Жена исчезе, а вода вспучишася кругами черными, аки кипящею бысть. Оттоле никтоже к речи той ночью не ходит. А Данила живот свой прожи тихо, но сед бысть в двадцать лет. И глаголаше до смерти: — Мати звала мене… но не она то бысть.       Глас ея — страшен паче вида. Не своим языком речет, но голосом ближняго твоего. Рцы ей слово — и услышиши матерь, брата или возлюбленну. И вериши. И ступиши за нею. А за нею — всегда вода. Бысть во селе нашем брат с сестрою. Сестра Мила, красна, вся округа ею любовашеся. Брат же Василь, яр и уперт. Слышал, яко Черноречка судьбу явить может. Не стерпел — иде к речи и возопи: — Покажися, Хозяйко! Отвори путь! И явися Она, в плаще чешуйчатем, власы — тиною и прутом сплетены, очи светятся. Туман клубится вокруг. Василь ступи к ней. И услышал глас сестры: — Братик, поможи, тону! И сердце его разорвася. Бросися в воду. Воды же сомкнуся над ним. Не видеша его боле. Мила же наутро искати пришла — и венец камышный токмо плывущ обрете. Оттоле власы ея побелеша, а очи все в слезах быша.       Но не токмо губит Черноречка. Глаголють знахари: кто приидет в час закатный, и одежду ветхую оставит в камыше, а зреть не будет в очи ея и гласа не воздаст — тому болезнь отымет. Но ничто даром не дает. Возмет хворь — и взамен иное возьмет: живот сродника или радость дому. Таков путь ея: всяк дар — с кровью. Во дни моей юности пропаде девица Аграфена. Людие по следу ея идеха к Черной Речи. Луна стояше полна, аки день, и видеша: у воды стоит Аграфена, власы распущены, очи пусты. А при ней — жена высока, вся во влаcах тины, лице бледно, яко смерть, посох в руце, а на нем колоколец медный. Воззре на люди — и всяк слыша глас сродника. Аз же слышах матерь мою, хотя стояла она позади, жива Мужие стерпеша, и с осиновыми ветвями напред ринуся. Туман воздвижеся, вода взвилася, и все исчезе. Аграфену обрета жива, но без ума. Черноречка же след остави мокр, яко босыя стопы великия. Аграфена жила долголетно, но без гласа. Пела токмо иногда, аки колыбельную детскую, слов никтоже разуме.       Во времена поздние, когда годы потекли, а люди позабыли старые страхи, снова стали ходить к воде. И бысть однажды весною, когда лед тронулся и река разлилась широко, покрыло все луга до самой дубравы. Люди ужасом объяты быша, зане хаты их стояли близко, и скот мог потонуть. Тогда старейшины собралися у часовни, и рекоша: — Не людская то вода. То Хозяйко гневается. И пошли все к берегу, принося хлеб, мед и масло. Впереди несла старуха Настасья, знахарка, кувшин глиняный, в котором вода из трех источников смешана. И говорила шепотом: — Вода к воде идет, но да не возьмет живаго. На берегу положили три венца из камыша, по числу родов села, и хлеб разломили на части. Старуха кинула в воду пригоршню золы и рече: — Черноречка, Хозяйко темная, возьми дар наш, но не бери души наши. Дай коровам траву, детям — сон тихий, воде — путь долог. И вода тогда не взяла ни хаты, ни скота. Наутро река отступила, оставив на берегу знак — отпечаток стопы, великой и босой, что шла к омуту. Люди кланялися тому месту и клали три осиновых листа, дабы помнить. Оттоле обычай держится: в весенний разлив выходят бабы с ветвями вербы, обвязывают их лентами и ставят у воды. Не молятся, не зовут, токмо шепчут: — Сиди, Черноречка, в своей глуби, не выйди в луг, не тронь дитя. И коли ветер пойдет тихий и вода заколышется, значит — приняла. А коли волна взовьется и тростник зашумит — бегут прочь, не оборачиваясь.       Глаголють старцы, что раз в сто лет Черноречка сама выходит из воды, дабы узреть землю, что помнит её имя. Тогда лес шумит без ветра, собаки воют, а в небе ни звезды, ни луны. И кто в ту ночь подойдёт к берегу — увидит женщину в белом, с лицом без глаз, и тишина станет тяжела, как камень. Но если кто покланится без страха и скажет: — Места тебе довольно в воде, а нам — на земле, — тот уйдет жив, и вода не тронет его рода три поколения. Так и живем мы поныне: боимся — и чтим. Всякий ребенок знает: нельзя смотреть в воду, коли в ней отражения нет. Зане то не вода, а глаза Черноречки. И если услышишь у воды зов матери или возлюбленны, памятуй: не она то. Она — Черноречка.