в ад только перед тобой

В первую их встречу Юлий как-то сразу выхватывает из толпы именно его — высокого, седого, со шрамом на виске. Может, потому, что он реально по фигуре крупнее остальных, а может, из-за манеры держаться. Юлий здесь, в колонии, проработал всего неделю, но уже убедился: и заключенные, и даже некоторые надзиратели смотрят затравленно, избегают встречаться взглядом с другими. Заключенные, чаще всего, еще и как будто сжимаются, словно пытаясь занимать меньше места. Этот же голову держит прямо, смотрит спокойно, ловит взгляд Юлия — и уголки его губ, дрогнув, делают намек на улыбку. Возможно, думает Юлий, это какой-то местный авторитет — он понятия не имеет, как называют людей, которые даже в тюрьме умудряются отлично устроиться, подчинить окружающих, продолжать проворачивать какие-то незаконные делишки. Юлий берется за крест на своей груди, начинает одними губами читать молитву: ему не положено осуждать, это не его задача, он здесь для того, чтобы дарить утешение, наставлять на путь истинный, помогать раскаявшимся. Когда все желающие рассаживаются, занимая примерно две трети скамей в крохотной церквушке, Юлий представляется — он впервые сам проводит ежеутреннюю молитву — и предлагает начать. Седой, скользнув по нему острым как бритва взглядом, теряет интерес и, прикрыв глаза, начинает на память бормотать строки Евангелия. ~ Седого зовут Максим. Он приходит на исповеди, делает все правильно, по канонам, вот только кается в чем угодно (в сквернословии, в рукоприкладстве, во вредных привычках — кажется, заключенные тут без проблем достают алкоголь), но совершенно ничего не говорит о том, что послужило причиной его заключения. Дожидается, пока Юлий возложит ему на голову край епитрахили, целует Евангелие и крест. А потом улыбается и всегда говорит что-то на прощание: хвалит недавнюю службу или просто желает хорошего дня. Юлий не может совладать с неуместными мыслями: что же сделал Максим? Он находит предлог спросить об этом однажды. — Моя задача, как тюремного священника, помочь вам встать на путь исправления, но я не могу этого сделать, пока не знаю, в чем ваша провинность. — Это вы, отче, так интересуетесь, по какой статье я тут чалюсь? — веселится Максим. Юлий уже знает, что он может говорить красиво и складно, литературно, но может и вот так, насмешливо употреблять тюремный жаргон. Сам не зная, отчего смущается, Юлий все-таки настаивает: — Статьи — это все мирское дело, моя же духовная миссия... — А если я кого-то убил? А если женщину? Ребенка? — Максим вдруг нависает над ним, высокий, массивный, опасный, выдыхает прямо в лицо. Юлий не успевает даже в комок сжаться, принять защитную позу, как все заканчивается. — Иногда, отче, меньше знаешь — крепче спишь, — буднично произносит Максим. — Увидимся на утренней молитве. ~ — Каюсь в том, что возжелал то, что не должно было возжелать. Глаза у Максима горят, как два уголька, и улыбка такая, какую Юлий раньше не видел: притягательная, хищная. Обольстительная. Он смотрит в упор, а потом кончиками пальцев касается креста у Юлия на груди, поглаживает, водит по контурам. — И возжелал я не жену ближнего своего, и не дом его, и не раба его, и не поле его... — ядовитый, греховный шепот разливается по всему телу, заставляя каменеть. — Я возжелал ближнего своего. Мужчину. Юлий не может пошевелиться, чувствуя, словно его касаются тысячи рук, и у каждой будто бы длинные, острые когти. Максим прижимается к его губам почти целомудренно, так легко и невесомо, как обычно целует крест и Святое писание, вот только теперь это прикосновение источает отраву, и Юлий совершенно точно отравлен, заражен, ошеломлен и обескуражен, но ничего не может поделать со слабостью во всем теле, с мелкой дрожью, зарождающейся в низу живота. — И я не хочу, чтобы Бог меня прощал, — шепчет Максим прямо в губы, а потом целует уже по-настоящему. ...Юлий просыпается, губы горят, сердце колотится, словно сумасшедшее. И прежде, чем прочитать искупительную молитву, попросить Господа оградить его от таких греховных видений, Юлию приходится усмирить восставшую плоть. ~ После утренней молитвы Максим, против обыкновения, чуть задерживается, подходит к Юлию. — Вы сегодня какой-то бледный, святой отец. Хорошо спали? Юлий сглатывает, потому что ему кажется, будто в глазах напротив отчетливо плещутся красные отблески. end?