Полное затмение

Master of puppets, I'm pulling your strings Twisting your mind and smashing your dreams Blinded by me, you can't see a thing Just call my name 'cause I'll hear you scream

Master Of Puppets — Metallica

Если кто и чувствовал себя в доме на Гриммо почти хорошо, так это Живоглот, кот Гермионы. В старом доме успело развестись немало мышей и пауков, и он занимался тем, что постоянно за ними охотился — пауков ему почему-то очень нравилось жевать на глазах у Рона, который ворчал, что Живоглот ведет себя не по-товарищески. Дора наблюдала за Живоглотом со своего места за столом (после нескольких собраний Сириусу надоело терпеть их с Люпином, и теперь Дора сидела между ними, заодно спасая Сириуса от пинка судьбы в виде Люпина) и лениво вертела в руках волшебную палочку. Она стала бывать на Гриммо регулярно, едва ли не раз в два дня. Иногда по делам — ей поручили наблюдение за парочкой бывших Пожирателей, братом и сестрой Кэрроу, и она регулярно являлась отчитываться о новостях, — но все чаще Дора ловила себя на том, что заглядывает в мрачный, похожий на склеп дом просто так. Она приносила то пачку печенья, то пакет яблок, который, старанием рыжих (и немного темных) голов становился вдвое легче, пока она успевала донести его до кухни. Теперь, когда здесь царили Уизли, даже головы домовиков на стенах не так нервировали, а портрет тетки Вальбурги выглядел просто старой пугалкой для детей. И Дору тянуло на площадь Гриммо, тянуло с необъяснимой для нее самой силой. Казалось, в долгожданной свободе в своей собственной квартире, она должна быть совершенно счастлива — но Доре нравилась суета и суматоха штаб-квартиры, нравилось слышать, как ее встречает Молли, нравилось иметь свое место за общим столом, которое никто не занимал. Единственной ложкой дегтя в этой бочке было ее беспокойство за Клариссу. Кларисса была крайне самостоятельной особой, но Дора ощущала себя неловко из-за того, что пропадает в штаб-квартире и почти не уделяет ей внимания. Она уже начинала подумывать, не перевезти ли Клариссу на Гриммо и не познакомить ли с Живоглотом — но для этого ей нужно было найти вечер посвободнее, а на работе ей не давали ни вдохнуть, ни выдохнуть. После слушания по делу Гарри, на котором Дамблдор, как рассказывали дежурившие коллеги, просто разнес Фаджа, не оставив от аргументов обвинения камня на камне и заодно, похоже, переманил на свою сторону Амелию Боунс, Министр окончательно помешался. У дверей его кабинета постоянно дежурили двое авроров в боевой готовности, они же сопровождали его, куда бы он ни направлялся. Долиш безмерно гордился тем, что сумел попасть в число избранных; с особенным удовольствием он допрашивал всякого, кто пытался попасть в кабинет — даже личного помощника Министра Перси, даже когда Министр сам его вызывал. Перси, по слухам, это неимоверно бесило, но Долиш был как раз той внушительной комплекции, которая отбивает спорить желание у всех, кто в свое время не занимался боксом. Или не проработал с Долишем больше года, достаточно, чтобы выучить его слабые места. Еще в Министерстве ходили слухи, что Дамблдор не может найти нового преподавателя по Защите в Хогвартс, потому что никому не хотелось повторить судьбу Грозного Глаза или любого другого из его предшественников, чей уход с должности был хоть немного подозрителен. Ходили слухи, что, если это будет продолжаться, Фадж не упустит возможности взять дело в свои руки и наконец схватить Хогвартс за горло. Дора в это не верила — за последние месяцы она узнала, на что способен Дамблдор, и не Фаджу было с ним тягаться. — Говорят, кстати, что Фадж захочет отправить своего человека в Хогвартс, — заметила Дора, не отрывая глаз от Живоглота, караулившего паука под буфетом. — Твои ставки, Ремус, кого он выберет? Главное, чтобы не Амбридж, ей там будет некого очаровывать своими розовыми кофточками. Снейп, конечно, не избалован женским вниманием, но на такое даже он не клюнет. — Не ругайся при Лунатике, — хмыкнул Сириус. Он упал на соседний стул и, пока Молли не смотрела, стащил из хлебницы краюшку. — Это та самая жаба… — Сириус, не надо… — устало попросил Люпин и поморщился, как от зубной боли. Но на Сириуса такое никогда не действовало: — Надо, хватит уже делать вид, что все нормально! Не слушай его, эта жаба два года назад издала закон против оборотней… — Против всех оборотней, не против меня конкретно, — снова попытался вставить пять кнатов Люпин. У него, похоже был очень плохой день: лицо казалось совсем нездоровым, посерели даже губы, и тени под глазами были совсем как после полнолуния. — Да, всего лишь из-за того, что ты конкретно посмел преподавать в Хогвартсе и оказался оборотнем, а кое у кого слишком длинный язык… — Сириус оскалил зубы в хищной усмешке. — Клянусь, однажды я сверну Нюниусу шею… — Кому-кому? — не поняла Дора. Люпин, который становился все мрачнее с каждым словом, казался за шаг от причинения насилия особенно жестокими методами. Он тяжело выдохнул и пояснил: — Профессору Снейпу. Мы вместе учились, я говорил — ну и он имел на мой счет сомнения и, когда Сириус сбежал, вероятно, э-э… счел меня небезопасным и случайно рассказал своим студентам некоторые подробности о моем здоровье… — Случайно, конечно, — Сириус так весь сочился ядом, что неоткупоренное вино в буфете и то должно было уже испортиться, — так же случайно, как-то, что он хотел твое место, и ты это знал… — Он имел право! — отрезал Люпин ледяным тоном. — Я был опасен, я забыл выпить зелье! По школьным землям всю ночь шатался невменяемый оборотень — мне просто повезло, что в лесу никого не было! И я не хочу больше об этом говорить, пожалуйста, если тебя не затруднит! Его стул заскрежетал по полу, Люпин вскочил на ноги и исчез за дверью. Сириус непонимающе смотрел ему вслед. У Доры внутри что-то вздрогнуло и оборвалось, не сдерживаясь, она толкнула Сириуса в плечо: — Дурак, ты бы хоть подумал! — А что я… я же правду говорил! — Договорился! — Дора уже не слушала его. Выбежав на первый этаж, она судорожно оглянулась. Люпин никогда еще всерьез не терял самообладания у нее на глазах, и это было похоже на то, как падает вековое дерево — внезапно и от этого вдвойне жутко. — Ремус? Ремус? Раздался слабый шорох и за ним — удивленный голос Люпина: — Тонкс?.. Он привалился к стене у двери на задний двор: руки в карманах, плечи бессильно ссутулились, лицо в полумраке еще серее. Попытался улыбнуться — улыбка вышла слабая, кривая на один бок. — Я в порядке, правда, просто спал плохо и… — Люпин, ты тоже дурак? — вздохнула Дора, подходя ближе. Она отнюдь не успокоилась, но ей хотя бы не нужно было брать штурмом его комнату. — Сириус меня уже разочаровал, не начинай и ты. Улыбка Люпина стала напоминать гримасу боли. Он потер лицо, и тени словно углубились сами по себе. — Он… переживает. Он не умеет иначе, всегда так было, я знаю, что он просто беспокоится за меня, я привык, но иногда он просто… просто… — Придурок, — сердито подсказала Дора. Она привалилась к стене рядом с ним, так что их плечи почти соприкасались. Люпин горько рассмеялся: — Тонкс, он мой друг — мой последний близкий друг, по сути. — Эй, ну ты хватил! Так, во-первых, я тоже твой друг, а во-вторых… Дору оборвал скрип двери, и она раздраженно оглянулась через плечо. Кингсли впустил в дом Билла — и очень красивую волшебницу с белокурыми длинными волосами и немного надменным фарфоровым лицом, державшую Билла под руку. Волшебница оглядывалась по стороном с неприязненным видом. Дора нахмурилась и быстро повернулась назад, пока Люпин не сказал ей какую-нибудь умную чушь и не сбежал. Он напоминал ей котел под давлением, которое все только подбавляют. У родителей в подвале стояли такие котлы, и папа много раз объяснял Доре, что иногда давление надо сбрасывать, иначе котел взорвется. Взорванный Люпин был последним, чего она хотела сейчас. — Во-вторых, друзья бывают придурками, Ремус, привыкай. — Ты говоришь это человеку, семь лет делившему с Сириусом спальню. — Тогда ты знаешь это даже лучше меня! Слушай, я не… — она помешкала, все же решилась и мягко, как раненого зверя, погладила его по плечу. Люпин вздрогнул, но не отодвинулся. — Все изменится. Мы же ради этого все и затеяли, верно? Чтобы идеи Волдеморта умерли, чтобы все могли жить нормально. Мы это сделаем, Ремус. — Да, если не умрем героически, пытаясь, — фыркнул он с горьким сарказмом. — Э, нет, я так рано умирать не собираюсь, у меня еще на эту жизнь запланирован еще миллион вещей. Пойдем, опять будут ждать нас — еще скажут, что я на тебя плохо влияю… — Не говори так, — неожиданно тихо проговорил он — а потом вдруг накрыл ее ладонь своей, узкой, шершавой, и слабо сжал. — Тонкс, ты не плохо на меня влияешь, даже… наоборот. — Ты мне льстишь, — Дора ухмыльнулась, но щеки сами зарделись. — Ладно, пойдем. Если Сириус еще раз что-то ляпнет, я нашлю на него Летучемышиный сглаз. Члены Ордена уже действительно собрались за столом. Сириус потянулся было к Люпину — может, извиниться, может, поспорить, — но Дора пригрозила ему палочкой и села между ними с шумом. Белокурая волшебница покосилась на нее неодобрительно. Билл представил ее как Флер Делакур. Имя показалось Доре смутно знакомым, и она вспомнила, что так звали чемпионку Турнира Трех Волшебников, выступавшую от Шармбатона. По словам Билла, они работали вместе в Гринготтсе, однако все видели, как их руки лежат рядом на столе, то и дело касаясь. Дора хмыкнула себе под нос: кажется, секрет того, почему Билл последние недели выглядел таким довольным, был сейчас прямо перед ними. Собрание шло своим чередом. Флер в основном молчала, отвечая только, когда ее спрашивали, с сильным французским акцентом; с ее лица не сходило то холодное выражение, с которым она вошла в дом, и подбородок она держала приподнятым. Почти все бросали на нее взгляды, и Доре хватило всего одного, чтобы понять: Молли Флер не нравится. Это было что-то из разряда невероятного — видеть, что Молли кому-то не рада, обычно этого удостаивался только Наземникус, тащащий в дом краденые котлы. Когда после собрания стали ужинать, тарелка Флер осталась почти пустой. — Я плохо пег’еваг’иваю английскую кухню, — пожаловалась она. — Она слишком тяжелая. Дора увидела, как на другом конце стола Джинни с Гермионой дружно закатили глаза — у них с Флер, кажется, были старые счеты. Чтобы отвлечь их, Дора сморщилась, превратила нос в утиный клюв и ухватила Джинни за прядь волос, нагло покрякивая. Джинни засмеялась, все остальные тоже. Краем глаза Дора поймала движение рядом: Ремус улыбался, глядя на нее. Она защелкала клювом еще громче. Они затянули собрание, а потом и ужин, потом еще долго говорили, пока не опустели бутылки на столе. Флер и Билл ушли раньше, но Дора осталась и сидела до момента, пока даже Сириус, страшный полуночник, не начал зевать. Молли стала причитать, как Дора будет возвращаться домой по такой темноте, да еще и после вина. Она попыталась что-то возразить, но в кухне было тепло и уютно, Дору морило от усталости и недосыпа от работы, и единственное, куда ее тело готово было дойти сейчас — диван в гостиной. В конце концов Дора сдалась, зевая, и поплелась за Люпином, который бормотал что-то о том, что они вовремя взялись расчищать спальни. Соседняя с ним комната была свободна и, наверняка стараниями Молли, вполне пригодна для жизни: кровать застелили, пыль протерли, и не наблюдалось ни одного жаждущего человеческой плоти сундука. — Я буду за стенкой, — кивнул Люпин, когда Дора с довольным урчанием растянулась на кровати. — Если что, стучи, я проснусь. Тебя разбудить завтра? Он сказал это и тут же словно прикусил себе язык. Дора фыркнула: Люпин точно не знал этого, но он был чертовски милый, когда пытался позаботиться о ком-нибудь. — Если тебе не трудно, — пожала она плечами. У меня дневное дежурство, брось в меня чем-нибудь около десяти. Люпин улыбнулся и кивнул. — Договорились. И, Тонкс… спасибо. За сегодня. — Его серое лицо наконец-то слегка порозовело. Дора только отмахнулась. — Мы же друзья, забыл? Это входит в мой служебный долг. Доброй ночи, Ремус. — Доброй, Тонкс. Дора думала, что будет долго ворочаться на новом месте, но усталость и вино сделали свое дело — она проспала всю ночь как ребенок, и ее не разбудили даже причитания Кричера, которыми он мучил всех постоянных обитателей Гриммо ни свет ни заря. Люпин, впрочем, тоже. Она проснулась сама и удивленно обнаружила, что на часах нет даже девяти. Судя по необычной тишине в доме, дети еще спали, и она решила, что это прекрасная возможность занять ванную без драки. Зеркало кто-то развернул стеклом к стене; Дора хотела было повернуть его назад, но оно начало корчить ей такие рожи, едва увидело, что она мгновенно оставила все свои благие намерения. Возможно, стоило последовать совету Сириуса и смириться с тем, что дом их ненавидит. Полчаса спустя, уже натянув на себя форму и приглаживая торчащие после сушки волосы, она заглянула в кухню и наткнулась там на Грозного Глаза, разбиравшего в кухне какие-то документы вместе с Люпином; они о чем-то приглушенно спорили, когда она вошла, но Грозный Глаз тут же шевельнулся, и Дора догадалась, что его волшебный глаз таращится на нее сквозь его затылок. — Грозный Глаз, ты же в курсе, что людей пугает, когда ты так пялишься? — поинтересовалась она, разворачивая стул спинкой вперед и подсаживаясь к ним. — Так и обмочиться недолго. Раздался сдавленный звук, будто хрюкнувшей свинье зажали рот; Дора готова была поклясться, что звук исходил со стороны Люпина, но он был так же спокоен, как обычно. Грозный Глаз фыркнул, и зрачок вернулся на свет, все еще не отрываясь от Доры. — Кстати, вот тебе и свободный человек, — заметил он. — Тонкс, есть срочное дело. Альбус нашел кое-что для гоблинов, это может их заинтересовать, нужно передать им документы. Люпин положил руку на большую папку с документами, с виду похожую на обычный гроссбух: — Они на гоббледигуке, чтобы волшебники не прочитали ненароком. Флер сегодня дежурит в банке, она обещала быть посредницей между нами и Рагноком, это их нынешний лидер — но нужно передать ей папку так, чтобы это было естественно. Гоблины очень не хотят привлекать лишнего внимания. Сможешь? — Вы так говорите, словно я школьница, а не аврор, — буркнула Дора и потянула папку к себе. — Конечно, смогу, что за вопрос. Сегодня перед дежурством загляну к ним, дайте только кофе выпить. — Я поставлю, — отозвался Люпин быстро и взмахнул палочкой, кофейник позади него сам прыгнул на огонь. Дора мельком глянула на его лицо, пока он склонился над бумагами и задумчиво почесывал кончик своего длинного прямого носа, вспоротого посередине застарелым шрамом. Люпин был таким же серым, будто не спал, а прикорнул ненадолго, но аккуратен как всегда — волосы слабо блестели от влаги, из-под джемпера выглядывала свежая, пусть и потрепанная рубашка. Короткая челка теперь не доходила ему даже до бровей, и он поправлял ее больше по привычке. Доре все никак не удавалось привыкнуть к тому, как Люпин помолодел внешне после стрижки. Он сбросил с себя лет десять и теперь наконец-то выглядел на свои тридцать пять (Дора сперва не поверила Сириусу, потому что в ее голове Люпину было никак не меньше сорока). А еще, как оказалось, под копной неаккуратных волос он прятал очень даже симпатичное лицо — не красивое, как у тех коллег Доры, которые вызывали восхищенные женские вздохи, но благородное, открытое и доброе. О достоинствах своего лица Люпин тоже, очевидно, не подозревал, потому что в противном случае перестал бы его прятать. Она поняла, что пялится на него уже несколько секунд, и быстро отвернулась к закипевшему кофейнику. После вчерашнего вечера ей очень хотелось быть с ним… бережнее, что ли. Поэтому, когда Люпин за завтраком предложил проводить ее, Дора удивленно уставилась на него. — Ты серьезно? — ей казалось, что после выпада Сириуса Люпину не захочется общаться с людьми больше необходимости, но он улыбнулся: — Вполне — у меня самого там дела, и… — И ты хочешь, чтобы про вас начали распускать слухи все торговцы в Косом Переулке? — хрипло проворчал Грозный Глаз, обнюхивая сосиску. — Нам не нужно лишнее внимание — глупее этого только вырядиться в футболку с фениксом, как делал Блэк в прошлый раз! — Я подумал, мы просто могли бы добраться вместе до Дырявого Котла, раз нам по пути… — попытался объяснить Люпин, однако Грозный Глаз его не слушал, сново бомоча про постоянную бдительность. Дора закатила глаза: — Ты думаешь, что Пожиратели Смерти и министерские шпионы прячутся среди магглов по всей Чаринг-Кросс-роуд? Ничего плохого не случится, если мы просто доедем туда вместе, Грозный Глаз! А если им хватит глупости напасть на нас средь бела дня, то двоих им будет намного сложнее взять, чем переловить нас поодиночке! Грозный Глаз перестал спорить и бормотал себе под нос, что Дырявый Котел рассадник сплетен хуже, чем Ежедневный Пророк. Люпин доедал свою овсянку с видом человека, который жалеет, что открыл рот. Дора поймала его на лестнице за край рукава: — Не слушай его, он всегда так делает, ты помнишь? — И имеет на это полное право, — пожал плечами Люпин. — Особенно после девяти месяцев в сундуке. Вообще он в чем-то прав… — Да, как и в том, что по одному мы намного лучше отобьемся от проблем, если они решат объявиться. Не повторяй за ним, Ремус. В конце концов, по улицам ходят разные люди… — Дора ухмыльнулась и напрягла все мышцы на лице. Очень давно в одной книжке по зельям она вычитала, что от употребления Оборотного зелья кожа будто начинает плавиться — было чертовски похоже на то, что испытываешь, меняя лицо целиком. Волосы упали на глаза темным ворохом, и Дора раздраженно их откинула; их было теперь слишком много, и голова находилась почти что в коконе. Люпин часто заморгал, потом выдохнул: — О, Мерлин… — Тело метаморфа бывает крайне полезно, знаешь ли, — подмигнула Дора. Отколов от мантии значок аврора, она сунула его в карман и критически посмотрела на подол и рукава. — Мне понадобится пара минут, чтобы что-то с этим сделать — и можешь провожать меня хоть до дверей Гринготтса. — Мне только плащ захватить, — пообещал он и скрылся в своей комнате. Кроме плаща он захватил еще толстый, тяжелый на вид портфель и тащил его под мышкой. Портфель выглядел крайне подозрительно — или Доре так только казалось, потому что скрытный Люпин никогда никому не давал заглянуть в его вещи. — Тайком от Молли переносишь контрабанду? — пошутила она, кивнув на портфель. Люпин перехватил его поудобнее. — Контрабандой я проношу только себя, когда не завтракаю правильно, с ее точки зрения, — проворчал он. — У меня сегодня… ученики, к занятиям нужно было подготовиться. Он произнес это почти между делом, почти лениво, но ухо Доры уловило какую-то едва различимую ноту, которая не вязалась с его ленивой расслабленностью. Дора на ходу заглянула ему в лицо — усталое, как у человека, который спит мало и плохо и пьет так много крепкого чая, что тот уже не помогает. Ну конечно, это случилось и с ней: учась у Грозного Глаза, невозможно было не заразиться его паранойей хоть на сколько-то, и, похоже, это уже начало играть против нее. Люпин, почувствовав взгляд, обернулся, поднял бровь: — Что-то не так? У меня что-то на лице?.. — Всего лишь нос, — хмыкнула Дора и, не сдержавшись, ехидно прибавила, — ты не думал быть натурщиком? — с тебя можно было бы писать всяких мыслителей. — Брось, — рассмеялся он, — с меня можно рисовать только покалеченных в бою генералов, — и он оттянул кожу на щеке, заставив бороздки шрамов вспыхнуть алым. Дора закатила глаза: — Ты предвзят к себе, ты в курсе? — А ты излишне поэтизируешь мою внешность, — Люпин явно пытался выглядеть саркастичным, но кончики его ушей порозовели. — Я дойду с тобой до Флориш и Блоттс, думаю рядом с банком мне лучше не появляться. Возле книжного они попрощались, и Люпин на прощание вдруг сжал ладонь Доры — та вздрогнула от холода и в который раз поразилась, как Люпин посреди душного августа умудряется быть таким, словно его выдернули сюда из января. — Увидимся вечером. Удачи тебе, — он улыбнулся и скрылся в толпе ловко, будто проделывал это сотни раз. В банке было прохладно и тихо, после шумной улицы Доре было слышно, как гудит ее собственная голова. Она неторопливо шла вдоль конторок, за которыми восседали гоблины — большинство было занято работой, но некоторые, подняв головы от гроссбухов, неотрывно следили за ней черными глазками. Дора прикидывала, кто из них выглядит наименее сердитым, когда за конторками в глубине холла распахнулась дверь, и оттуда быстро вышел волшебник. Лицо его было перекошено от раздражения, старомодную шляпу он мял в руках и, казалось, вот-вот порвет ее пополам. Он обратился к ближайшему гоблину и пробормотал что-то. Гоблин поправил пенсне не длинном носу и скрипуче ответил. У волшебника затряслась челюсть, глаза налились кровью, он выглядел так, словно вот-вот лопнет от злости. — Я не буду вести свои дела через вейлу, — бросил он сквозь зубы уже куда громче. — Мало того, что она из этих! Если вы думаете, что я доверю свои деньги какой-то девчонке с волшебными волосами, то подумайте дважды! Гоблин, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, подозвал к себе еще нескольких. Дора наблюдала, как они уговаривают волшебника, требующего «нормального» сотрудника, и тот постепенно перестает терзать шляпу, особенно когда кто-то пообещал ему, что его делом займется «наш опытный специалист, мистер Уизли» — в этот момент где-то позади них раздался громкий шорох. Это было похоже на вздох, который оборвался, не успев толком начаться. Забыв о правилах приличия, Дора сделала несколько шагов вперед и пригляделась. За мраморными колоннами вспыхнула и погасла копна светлых волос. Флер Делакур в расшитой золотом мантии, такой белоснежной, что мрамор на фоне нее казался грубым, стояла возле дверей, и ее лицо напоминало маску. Она не тряслась, не плакала, не ломала пальцы, просто стояла и ждала конца разговора, неподвижная, как статуя — хотя Дора готова была поставить недельное жалованье, что у Флер дергается глаз. Волшебника успокоили, гоблин за конторкой позвонил, и через несколько секунд явился Билл — в той же куртке и с хвостом, как он приходил на Гриммо, но глаза у него в этот раз не смеялись. На ходу он бросил взгляд на Флер, который явно означал «Держись». Флер поджала губы, глядя, как Билл уводит клиента. Все в зале следили за ними; это был лучший момент, и Дора незаметно скользнула мимо конторок к Флер. Та заметила ее и неприязненно подняла бровь: — Я могу вам как-то помочь? Или мне позвать мистег’а Уизли, если вам нужен компетентный специалист? — поинтересовалась она надтреснутым голосом. Дора прикусила щеку изнутри, потому что голос Флер был похож на звук наждака по стеклу. Она оглянулась и аккуратно достала из-под мантии папку. — Да, мне нужен компетентный специалист, и поэтому меня попросили прийти именно к мисс Делакур, которая прекрасно знает гоббледигук, — на секунду сбросив чужое лицо, Дора подмигнула Флер и с наслаждением увидела, как та приоткрывает свой красивый рот в немом шоке. — А… авг’ог’ Тонкс?.. — Вполне возможно. А, возможно, и нет, — лицо еще раз вспыхнуло, и маска вернулась. Дора потерла нос, длиннее ее родного, казавшийся вылепленным из резины. — Грюм просил передать, это от Дамблдора для переговоров с Рагноком. Флер смотрела на нее прищурившись, точно не решила, что она чувствует по этому поводу — и в итоге осталась все так же невозмутима. Затем протянула руку, и папка исчезла в складках ее мантии. — Я сообщу Г’агноку, — пообещала она тоном, каким по радио зачитывают сводки погоды. И все же на секунду уголок ее губ дрогнул. — Хог’ошая маскиг’овка. — Спасибо за комплимент, мисс Делакур. Да, если вдруг что-то случится, знаете, в Министерстве у нас есть отдел по делам о притеснении… а у вас есть свидетель. Белые щеки Флер не порозовели, нет, чуть подернулись слабой тенью румянца. — Это очень… непг’авильно с вашей стог’оны, так говог’ить, авг’ог’ Тонкс. — А большинство наших правил, как оказалось, не выдерживают никакой проверки, — усмехнулась Дора. — Так что, если что-то случится, скажем… — она понизила голос ровно настолько, чтобы шутка была очевидна, — вам понадобится спрятать тело… Вы знаете, где меня найти. Флер снова поджала губы, то ли пытаясь не засмеяться, то ли не одобряя таких шуток — по ее бесстрастному, все еще немного надменному лицу было сложно было что-то прочесть. — До свидания. — И вам. На улице Дора отошла от банка на порядочное расстояние, пока не рискнула наконец сбросить чары и с лица, и с мантии. Продавец булочной, в которую она заглянула через несколько минут, сам собой вытянулся, увидев ее значок. Дора шагала назад к Дырявому Котлу, вяло жевала булочку и глазела по сторонам. Август перевалил за середину, но жара не спадала, и ей начинало представляться, что другой погоды в Лондоне больше не будет. В том месте, где к Косому примыкал Лютный переулок, она замедлилась, услышав громкие детские крики. На секунду рука сама дернулась к поясу, но потом Дора увидела, в чем дело, и чуть не хрюкнула. На самом стыке улиц приютилась контора с двумя черными щетками на вывеске и большим, словно сажей написанным названием Искра и Пепел. Окна и парадное крыльцо конторы, как специально, сверкали чистотой, но рядом за воротами виднелся задний двор, не оставлявший никаких сомнений в том, что контора знает свое дело. По двору, визжа и хохоча, как мячики метались мальчишки, все черные с ног до головы, и долговязый взрослый трубочист, такой же чумазый, в черной куртке, хлопавшей его по спине как птичьи крылья, пытался поймать их, крича, что не пустит их к заказчику, пока они не отмоются. Извернувшись, он успел схватить одного из мальчишек за локоть, но другие два тут же натянули ему на лицо кепку, ослепленный трубочист выпустил добычу и сам шлепнулся в пыль. Двор взорвался хохотом, и Дора, как бы ни сочувствовала бедняге, не удержалась от смешка. Она ожидала, что им с Арчи снова поручат какое-то мелкое глупое дело, которым не хочет заниматься никто другой, однако, едва она переступила порог Аврората. как услышала, что Скримджер вызывает ее к себе. — Тонкс, Праудфут, сегодня совещание глав Департаментов, вы охраняете Министра. Арчи, к удивлению Доры, оказался совершенно не рад такой перспективе и попытался возразить: — А разве Долиш… — Долиш сегодня на охране дипломатов из французского Министерства, — отрезал Скримджер, но тут же добавил, — не трясись так, Праудфут, сомневаюсь, что кто-то попытается напасть на Министра на собрании, но он… тревожится, — губы Скримджера на мгновение неодобрительно дернулись, выдавая все его неодобрение такого расточительства времени Авроров. — Поторопитесь, они скоро начнут. Совещания глав Департаментов обычно проходили в большом зале на первом уровне, недалеко от кабинета Фаджа — Дора много раз ходила мимо него, но внутрь ни разу не заглядывала. Они сменили охрану у дверей кабинета и следили, как мимо снуют секретари из разных отделов с бледными лицами, судорожно просматривая стопки пергаментов и ругаясь друг на друга. Арчи, бледный и потный, стискивал руки за спиной. Дора покосилась на него: — Ты не заболел? Что с тобой? — Да лучше бы заболел… — сердито буркнул Арчи, вытирая пот со лба. — Черт, прямо к Министру… Доре понадобилась секунда, чтобы сообразить, что он имеет в виду. На секунду она ощутила укол вины, что втянула Арчи во все это. Но только на секунду. — Никто не собирается читать твои мысли, Арч. — Это ты так думаешь, — пробормотал он еле слышно и резко захлопнул рот, когда по коридору, отчитывая молоденькую ведьму, пронесся еще более прилизанный и надутый, чем обычно, Перси. — За Фаджем теперь всюду таскается эта Амбридж, она мне не нравится — с нее станется рыться в чужих головах. — Арч, не теряй голову, — выдавила она сквозь зубы, чтобы не привлекать внимания. — У Амбридж не будет поводов лезть тебе в голову, если ты не будешь вести себя подозрительно. Честно — сейчас мы привлекаем куда больше внимания. Арчи тяжело вздохнул и еще раз вытер обильно струящийся пот. — Черт… Надо было не рисковать и идти в торговлю. Как думаешь, долго это будет тянуться? Она открыла было рот — да так же его и закрыла. Сколько продлится истерика Фаджа? Пока он не поверит, что Волдеморт вернулся? А если он не поверит? Сколько он может закрывать глаза, если Волдеморт не хочет показываться миру? Как быстро им удастся заставить его выдать себя? Месяцы, полгода, год, несколько лет? И что потом? Война? Дора боялась думать о последнем — но какие еще у них были варианты? Надеяться, что они доберутся до него раньше, чем он начнет вырезать семьи пачками? Как вообще убить того, кто, по словам Дамблдора, вообще не совсем уже человек? Внезапно Дора почувствовала себя маленькой и одинокой. Что стоила против Темных Сил авророчка, выпустившаяся всего год назад? Ей было двадцать три, и ее сверстницы ходили по вечеринкам и крутили романы, а она не знала, как поддержать своего друга, потому что больше не могла отрицать очевидное: приближается что-то очень, очень страшное и плохое. На мгновение ей трусливо захотелось спрятаться под боком у кого-то большого и мудрого, чтобы он сказал ей, что делать и как быть, чтобы все кончилось хорошо. Но никого большого и мудрого у нее не было, и в ней самой сейчас искали того же. — Я не знаю, Арч… —- выдохнула она, привалившись к стене. — Не знаю… Арчи беззвучно выругался себе под нос. Дверь зала заседаний была немного дальше по коридору, и им с их поста было видно, как по одному туда подтягиваются главы департаментов, каждый в сопровождении секретаря, потом главы отделов и секторов — эти сами по себе, без секретарей. Перси вернулся, даже не взглянул на Дору и Арчи, постучал и немедленно сунул нос в дверь: — Вы вызывали меня, господин Министр? Фадж изнутри что-то пробормотал, и Перси юркнул внутрь. Спустя пару мгновений они оба показались; Перси выступал позади Фаджа с пачкой пергаментов, важный как павлин — кудри зализаны, очки сверкают. Дора с трудом подавила смешок от вида его задранного носа, но Перси упорно делал вид, что они незнакомы. Держась впереди и позади Фаджа, они тоже двинулись к залу, и у самых дверей столкнулись с Амбридж, от вида которой Арчи быстро опустил глаза в пол и сделал вид, что проверяет палочку. Фадж и Амбридж раскланялись: — Долорес, вы выглядите чудесно, — улыбнулся Министр, и Амбридж ответила ему истинно жабьей ухмылкой от уха до уха, поправляя свою ядовито-розовую мантию, усыпанную оборочками. — Благодарю вас, Корнелиус. — Прошу вас! Нет-нет, после вас! — Фадж джентльменски придержал ей дверь зала, заставив разразиться высоким девчачьим хихиканьем. — Вы очень любезны! Доре послышался странный звук, будто кто-то сдерживал вздох раздражения — или рвотный позыв. Она скосила глаза и увидела за спиной Амбридж высокого седеющего мужчину в уродливом фиолетовом мундире. Ей сразу стало не по себе от его сурового взгляда: он смотрел на Фаджа и Амбридж с едва скрываемым раздражением, словно он торопился, а они не давали ему пройти. Казалось, он сейчас не выдержит и клюнет кого-нибудь из них в макушку своим острым носом, похожим на клюв. Что-то в его высоком лбе и внимательных глазах показалось Доре знакомым, но она не успела рассмотреть его лучше: министр с Амбридж наконец раскланялись и исчезли в зале заседаний. Мужчина дождался, пока они все войдут, и исчез среди глав департаментов и отделов, смешавшись мундиром с лиловыми мантиями остальных. Дора и Арчи застыли по обе стороны от кресла Фаджа, тот опустился, и все шепотки стихли. Перси, сидевший от него по правую руку, навострил уши и приготовился записывать. Заседание началось. Раньше Доре не доводилось присутствовать на таких собраниях, и спустя примерно пятнадцать минут она поняла, что немного потеряла. Главы департаментов грызлись из-за бюджета, секретари агрессивно шелестели бумагами, не столько отчитываясь о своих успехах, сколько крича о чужих ошибках, главы отделов, на которых сыпались все шишки, пытались оправдаться, но их никто не слушал. Фадж выслушивал распри, и на лице его было написано выражение откровенной скуки — хотя бы насчет этого заседания они с Дорой были солидарны. Начинала болеть спина; Дора была тренированная, но неподвижно стоять, не двигая плечами, было слишком даже для них с Арчи. Как Долишу может такое нравиться? Хотя, да, только Долишу такое и нравится, все логично… Озираясь по сторонам со скуки (заодно проверяя, не решится ли кто-то из особенно отчаявшихся чиновников броситься на Министра и взять его в заложники с помощью ножа для бумаг), Дора снова нашла мужчину в фиолетовом мундире. Он сидел молча, мрачно откинувшись на спинку своего кресла, и с самого начала не проронил ни слова. Раздражение, написанное в каждой черте его вытянутого, изрезанного морщинами лица, только усиливалось, превращаясь в отвращение. Его бледные тонкие губы скривились — она могла поклясться, что уже видела где-то точно такое же движение. Но где? — …Поэтому, господа, я настаиваю на перерасчете, — надрывался в это время глава Департамента Регулирования и Контроля Магических Существ, тощий, желтушный Квентин Монтегю. — В прошлом квартале все досталось Департаменту Магического Правопорядка! — Эти средства пошли на улучшение работы Аврората, — отрезала сидящая напротив Монтегю Амелия Боунс, и монокль в ее глазнице сверкнул как глаз хищной птицы. Монтегю дернулся, но не отступился: — В Аврорате уже три года нет пополнения — вы считаете целесообразным тратить такие деньги на отдел, который откровенно консервируется? — Мистер Монтегю, скажите, а кто сейчас охраняет вас всех? — не выдержал Скримджер. Он подался вперед, и его грива метнулась в воздухе, как у настоящего льва. В его облике резко пропал любой намек на кабинетного чинушу — не зря он выходил в поле вместе с остальными на все серьезные происшествия. — Кто заботится о том, чтобы вы могли работать, не опасаясь, что вас зарежут в ваших же кабинетах? — И при этом ваши люди, Руфус, упустили Сириуса Блэка! — вмешался Оберон Гэмп, глава Департамента Международного Сотрудничества, раздувая тонкие ноздри. — А нам теперь приходится добиваться у тибетских волшебников разрешения обшаривать их монастыри! Он был у вас в руках! — Вам напомнить, что Блэком в Хогвартсе занимались дементоры? — огрызнулся Скримджер, и в его голосе послышалось настоящее рычание. — И что это они были приставлены охранять его… Фадж в своем кресле напрягся — он был тогда в Хогвартсе, и именно он отдавал приказы. Дора не без удовольствия заметила, как его лицо побледнело, а Перси резко потерял половину своей спеси, глядя на струхнувшего начальника. Но раньше, чем они успели сказать хоть что-то, раздалось тонкое покашливание, от которого у Доры все кишки завернулись внутрь себя и полезли наружу из горла. Амбридж, разглаживая свою розовую мантию (серьезно, как у нее самой глаза не болели? или она уже выжгла себе все, что могла?), улыбнулась Скримджеру, и лицо того дернулось, словно у него заболели разом все зубы. — Простите, если неверно вас понимаю, мистер Скримджер, — квакнула она, — но мне показалось, что вы намекаете, что по вине Министерства Блэк ушел от дементоров? — Прекрасное замечание, мадам Амбридж, — влез Перси, не переставая царапать пером с космической скоростью. — Вы же не пытаетесь подорвать авторитет Министерства, мистер Скримджер? Повисла очень некрасивая тишина, в которой было отчетливо слышно, как с шорохом все сидящие оборачиваются на Скримджера. Тот стиснул челюсти и прожигал Амбридж взглядом — но той все было нипочем. Ситуация была откровенно идиотская: все понимали, что раз уж Сириус сбежал так или иначе, вина за это автоматически ложится на Фаджа, а значит — и на все Министерство. Но заявить такое в лицо всем на заседании было все равно, что подписать себе приказ об отставке. Доре откровенно хотелось шлепнуть Перси по затылку. Положение спас, внезапно, Монтегю, воспользовавашийся затянувшимся молчанием, чтобы вернуть себе позиции в разговоре: — А между прочим, после того, как два года назад нам урезали бюджет, нам пришлось сократить Отдел по отлову оборотней почти на треть. И после этого это количество нападений на треть увеличилось! Мистер Люпин, вы можете подтвердить! На секунду Дора решила, что ослышалась: Люпин? Какой еще Люпин? Но в этот момент человек в фиолетовом мундире наконец-то зашевелился и, оперевшись о стол, заговорил: голос у него был глухой, и когда он говорил, казалось, что кто-то царапает железный лист огромным скребком: — Я говорил, мистер Монтегю. Я писал служебные записки и официальные просьбы, я объяснял, что в моем отделе не хватает людей на то, чтобы справляться со всеми случаями. Люди калечатся, заражаются, уходят — а число нападений только увеличивается, оборотни выходят из-под контроля, и нам приходится просить Аврорат о помощи, потому что у меня просто нет здоровых охотников, чтобы справиться с ситуацией… — Это Сивый мутит воду, — буркнул кто-то с другого конца стола, — пока это чудовище трется между ними, они не остановятся. А ловить чудовищ — ваша работа, Рэндольф. — Как, по-вашему, я должен ловить чудовищ, если у меня нет на это людей? — громыхнул Люпин, и Дора разинула рот от удивления. Теперь она не сомневалась, где видела этот искривленный гневом рот — вчера на площади Гриммо, с той лишь разницей, что у Ремуса край губ был вспорот старым шрамом. — Никто не хочет идти в охотники, люди боятся укусов, а если им за это еще и не платят, они разбегаются в разные стороны! Мы работаем там, куда все остальные брезгуют соваться. Вы все рады, что есть, кому выполнять грязную работу — и никто из вас даже не представляет, что такое оборотни на самом деле. Сивый — это монстр, наделенный самым изворотливым преступным умом в стране, и если бы его было так просто поймать, он давно бы мотал свой срок в Азкабане! Весь мой отдел молится на тот день, когда мы поймаем его… — Надо не молиться, а ловить его, — фыркнул до этого молчавший глава Невыразимцев, Фергус Принц. — Или вам уже не дороги чужие дети, с тех пор как вашего внука вышвырнули из Хогвартса… — Мой внук, — Люпин вскочил на ноги, и сидящие вокруг него вздрогнули, — совершил недопустимую халатность и ответил за это! И мое к нему отношение в этом зале не значит ровно ничего! Дора безуспешно пыталась закрыть рот, но с каждым словом Рэндольфа Люпина ее челюсть падала все ниже. Сходство было правда поразительное, и она не понимала, почему не сообразила раньше — и вместе с тем не могла поверить, что этот рычащий охотник, сам со своей седой гривой похожий на старого волка — дед смешного, мягкого, неловкого Ремуса, воровавшего тайком от Молли печенье из банки. — …И я спрашиваю вас, — распалялся между тем Рэндольф, озираясь по сторонам своими быстро вращающимися в орбитах зелеными (словно в насмешку — точь-в-точь как у Ремуса) глазами, — я спрашиваю, Руфус, вы готовы и дальше рисковать своими людьми, потому что у меня не хватает здоровых охотников, чтобы останавливать нападения? Если все это будет продолжаться, всех моих людей вместе со мной просто перекусают одного за другим! Он шумно выдохнул и упал в свое кресло, к явному облегчению побелевшего Монтегю. Последний выглядел так, словно не знал, проклинать ему Рэндольфа за скандал или радоваться, потому что теперь проблемы Департамента игнорировать точно не выйдет. Перси еле успевал записывать. Дора с трудом дождалась конца заседания; она ужасно хотела посмотреть на Рэндольфа поближе, но ей все еще нужно было охранять Министра, а Рэндольф, едва заседание кончилось, стремительно исчез из виду, гремя сапогами. — Ничего себе… — протянул Арчи, едва они вернулись на свой пост у кабинета и дверь за Фаджем и Перси захлопнулась. — Это же тот самый Люпин, оборотень, который в Хогвартсе работал — я в газетах видел. С ума сойти, такое и нарочно не придумаешь — такой дед, и с таким внуком… — И не говори, — рассеянно кивнула Дора. В голове у нее царил жуткий сумбур, и она, не зная, какую мысль хватать за хвост, позволяла им нестись сквозь нее всем разом. Пока она пыталась сохранить невозмутимый и, главное, совершенно не заинтересованный вид, внутри медленно вставали на места какие-то шестеренки — но легче ей от этого не становилось, скорее наоборот. И Дора еще больше злилась на Долиша, охранявшего французских дипломатов, из-за которого она была вынуждена наблюдать за чужой семейной драмой — даже при том, что второй участник этой драмы пропадал неизвестно где со своими учениками. Она поморщилась и постаралась выкинуть Люпинов из головы; ей все еще нужно было охранять Министра, а вероятность, что террорист проникнет в кабинет под видом, скажем, каминного инспектора, крайне мала, но никогда не равна нулю. Мерлин, я начинаю думать, как Грозный Глаз. Он бы точно порадовался. Как бы ни пыталась Дора сосредоточиться на своей невероятно увлекательной работе, осадочек все равно остался. Было что-то неприятное в Рэндольфе Люпине, что-то властное, и ее совсем не удивляло, что Ремус не обмолвился о деде хотя бы словом. Снова нахлынувшее чувство своей незначительности и малости грызло изнутри, мелко скребясь, как голодная крыса. Дора попыталась вспомнить, когда она последний раз виделась с родителями — это было в начале лета, как раз после шумихи вокруг Турнира. Мама тогда вся изошла ворчанием, они с папой до хрипоты спорили о политике, но это не мешало им каждому подкладывать Доре на тарелку кусок яблочного пирога, как только она пыталась вставить свои пять кнатов — весь пирог в итоге достался ей, и она зареклась попадаться родителям под горячую политическую руку: пирог был очень вкусный, но у Доры на сутки слипся весь мозг. Она невольно хмыкнула и неожиданно поймала себя на мысли, что очень соскучилась. Даже по родительским спорам. Даже о политике. Даже по материному ворчанию. Мама не могла не ворчать — сама она люто ненавидела эту привычку, но детство, где из трех сестер она обычно была голосом разума, не прошло даром. И делала она это по-блэковски: громко, отчетливо, с чувством, так, что каждое слово было слышно со второго этажа. Последнее было проверено многолетним Дориным опытом, которая была главной причиной ворчания в доме. В пятнадцать лет Доре приходилось затыкать уши ватой и вспоминать, как сильно она любит маму — однако сейчас она почти не возражала. Вероятно, той половиной себя, которая уже успела забыть про вату. А еще… Доре было неловко признаваться в этом даже себе, но ей хотелось снова почувствовать себя немного ребенком. У нее мгновенно загорелись уши и в животе заворочались неуспокоенные с заседания кишки, и Дора закусила щеку изнутри. Да, ей было уже двадцать три, она была полноправным аврором, и даже неплохим аврором — в таком возрасте уже несолидно хотеть, чтобы тебя погладили по голове, сказали, что все будет хорошо, и отправили пить молоко, чтобы не мешать взрослым, — подумала она, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на Арчи. Арчи напоминал ей о громадной ответственности, которую все члены Ордена взвалили на себя, и впервые она показалась Доре непосильной. Самым противным была даже не собственная беспомощность, никогда не ощущавшаяся ей так ярко, как сейчас, а совершенная, тотальная невозможность поделиться ей с хоть кем-нибудь. В самом деле, с кем? Жаловаться Молли, и без того растревоженную расколом в семье и постоянным риском для Билла и Артура? Ныть Кингсли, которому приходилось еще сложнее, чем ей из-за его должности? Плакаться Люпину, у которого своих забот с новыми законами было предостаточно? Пугать взбудораженных детей и шатать в их глазах и без того не слишком устойчивый авторитет старших? Сириус, пожалуй, понял бы ее — но Дора работала и не могла позволить себе распивать огневиски стаканами после дежурства. А хотелось. Хотелось спрятаться в безопасную норку, и там выговориться, признать вслух все крамольные мысли, которые разъедали ее потихоньку все эти недели. Они завелись у нее с того самого дня, когда на Гарри натравили дементоров. Новость стала для Доры чем-то вроде холодного душа, отрезвила ее и сделала то, чего не могли Министерство, Амбридж, и портрет тетки Вальбурги вместе взятые: напугали. Никто не сомневался, что дементоров натравили специально — слабое облегчение, что за пределами Азкабана они не навредят, таяло, как сахар в чае. И хотя никто не заговаривал об этом вслух, все знали, что, раз приказ отдали однажды, его могут отдать снова. Уже намного увереннее. Дора не давала себе думать об этом, потому что тогда она не могла спать по ночам и пялилась в темный потолок, вслушиваясь в малейший шорох. И все же, носить это это в себе как плохо запечатанный флакон с ядом, она тоже больше была не в силах. Мимолетная мысль высказаться хоть кому-нибудь завязла в голове, пульсировала навязчивой идеей, и тоской Дора поняла, что не выкинет ее прочь. Она потерла заболевшие виски и тяжело вздохнула. Кандидатов на роль жилетки, к которой можно припасть и поплакаться, было всего двое. Прежде всего была Марта, конечно — но встречаться с Мартой было сейчас небезопасно. Вторым был отец Доры, Тед Тонкс. Она могла сколько угодно спорить с матерью — но папа всегда понимал ее с полуслова. Даже когда Дора сама себя не до конца понимала. Даже когда она была кругом неправа. Именно он всегда был тем белым флагом, возле которого Дора и мать сходились для мирных переговоров после всех ссор. Дора очень любила его и слабо усмехнулась, вспоминая, как она пряталась у папы под боком каждый раз, когда матери хотелось снова на нее поворчать. Папа учил Дору плавать в их деревенском озере, кататься на велосипеде без рук и бить с правой всех подонков, которые возникнут на ее пути. Последнее пока, к счастью, не пригодилось. Она не умела откладывать планы в долгий ящик: кое-как скоротав дежурство, Дора добралась до ближайшего камина и безо всяких предупреждений рванула по адресу, который был ей знаком лучше ее собственного. Их дом был на юге, в очаровательной деревушке среди меловых холмов — мама, выросшая в Лондоне, терпеть не могла город. Крутясь в камине, Дора уже на подлете почувствовала сладкий цветочный запах, а, выскочив в гостиную, чуть не снесла огромное ведро срезанных гладиолусов. Цветы были папиной гордостью, он вечно с ними возился и держал небольшой цветочный магазинчик, пользовавшийся бешеной популярностью у жителей их деревни и еще двух соседних. Папа возился в саду — его спина виднелась между кустов в открытое окно. Дора на цыпочках подкралась к нему и хотела схватить сзади с воплем «Угадай, кто!», но едва она потянулась… — Слишком шумно! Два за скрытность, боец! — папа обернулся так резко, что Дора от неожиданности запнулась и шлепнулась прямо на свежевскопанную грядку. — Опять! — возмутилась она. — Ты бы хоть раз для приличия сделал вид, что попался! Папа расхохотался. Ей пришлось пригнуться, когда с его лопатки во все стороны полетела земля. — А ты бы хоть раз для приличия предупредила, когда решишь нагрянуть, — проворчал он в ответ и попытался состроить строгое лицо, но выглядело это так, словно он пытается не расчихаться. — Вот устроишь своему старому отцу сердечный приступ, а в моем возрасте, вообще-то… — Да ну, пап, не говори чепухи, ты вон весь светишься, — фыркнула Дора. — А где мама? Еще на работе? Мама работала в больнице Святого Мунго; отучилась на целительницу, хотя ее семья тоже считала это «плебейским занятием». Папа очень любил рассказывать байку, как одна из дальних теток однажды в порыве душевного помешательства попыталась вернуть мать в лоно семьи — и исчезла из дома через три минуты после появления, преследуемая особенно агрессивным диагностическим заклинанием. Сейчас мама пропадала на работе постоянно, потому что, как папа шепнул Доре в прошлую встречу, все шло к тому, что ее вот-вот сделают главой отдела Недугов от заклятий. «Строит меня с утра до вечера, готовится к управлению отделом», — жаловался он. — Да, совсем бросила твоего старика одного, забыла… — папа снова скорчил гримасу, Дора хохотала до слез, и он даже возмутился: — И даже ты меня не жалеешь! — Я? Жалею изо всех сил! Видишь — даже плачу! Папа все еще пытался изображать из себя неприступного оскорбленного отца, но в глазах у него плясали черти. — Ладно, насмешница, пойдем, хоть чаем нормальным тебя напою — уверен, у вас Аврорате одни пакетики… — Тебе сказать правду? — усмехнулась она. — Или мне поберечь тебя от еще одного сердечного приступа? — Мерлин! — он драматическим жестом схватился за сердце. — Я так и знал, что вы там живете на одном кофе! Дора даже не успела зайти в дом, как магия начала твориться сама собой: она только переступила порог, а мгновение спустя уже сидела на своем любимом месте в кухне, прихлебывала цветочный чай, и перед ней стоял здоровенный кусок вчерашнего пирога — на этот раз с патокой. Папа сновал по кухне, подрезал расставленные всюду в вазах и кувшинах цветы и не переставал сыпать вопросами. Казалось, что они не виделись по меньшей мере год, а не пару месяцев; он интересовался, как идет работа, не сошел ли Фадж окончательно с ума, спрашивал, как поживает Кларисса, что нового у Дориных друзей и даже — что поделывает на Гриммо Сириус. — Мне никогда не нравился Крауч-старший, если хочешь знать, — заметил он, наконец сев напротив нее и размешивая молоко в своей чашке. — У него было много поклонников, но я помню его сына, он был на несколько лет младше нас с твоей мамой… Хотел бы я сказать, что удивлен, но Барти Крауч вполне мог отправить человека в Азкабан без суда и следствия. Дора вздохнула, глядя в свою чашку. Крауч ей тоже не нравился, но до прошлого года она хотя бы могла верить, что он предан своей стране. — Знаешь, пап, иногда я жалею, что пошла работать в Министерство, — мрачно призналась она внезапно даже для самой себя. — Могла помогать тебе с цветами, и не рылась бы во всей этой гнили… Она выпалила это и еще ниже опустила нос в чашку. Лицу было жарко, но не от горячего чая — Дора не знала, что и думать о себе. Ее предупреждали, что будет трудно, что работа на правительство не бывает чистой, но она, как наивная дурочка, верила, что у нее хватит сил и храбрости, а теперь, едва только красивая картинка начала осыпаться, начала сомневаться. Легко было понимать, что политики жадны до власти, чиновники продажны, а система несовершенна, пока все это не касалось тебя. Теперь Дора не могла вспоминать Крауча и не думать о Сириусе, который не мог выйти из дома и с трудом сдерживался, чтобы не огрызаться на детей; о Грозном Глазе, у которого нервно дергалось веко, когда его протез начинал снова заедать — он ругал Барти последними словами и набрасывался с выговором на первого, кто попадался ему под руку. И она могла только смотреть на них, чувствуя, как внутри все кипит от бессильной ярости. А это было начало. Грозный Глаз вел списки всех возможных шпионов Волдеморта в Министерстве, и выглядели они с каждым днем все менее обнадеживающе — страшно было думать, сколько всплывет на поверхность от их разведки. Барти Крауч оказался сволочью, но у него были принципы. Были ли хоть какие-нибудь принципы у Фаджа, или его интересы замкнулись вокруг кресла Министра, и ничего другого он и знать не хотел? А сколько таких людей вокруг них? Сколько окажется готово продать душу, друзей и родных за обещания Волдеморта или за карьеру в Министерстве? По скольким Перси будут рыдать брошенные и оскорбленные ими матери? Голова трещала, Доре казалось, что она сейчас разойдется по швам, мозг взорвется и забрызгает стены. — …эй, Тыковка, ты чего? — папа мгновенно оказался рядом и обхватил ее за плечо. — Ты плачешь? — Я не… — она помотала головой — и почувствовала, как по щекам течет, а в носу щиплет. Руки начали дрожать, и папа мягко отобрал у нее чашку. — Я… пап, я… Он придвинулся еще ближе, Дора почувствовала запах земли и срезанной травы от его рубашки — старый, домашний, который был с ней с детства, когда она засыпала на нем. Это было слишком. Она уткнулась ему в плечо и разревелась, всхлипывая во весь голос. Слова вырывались между всхлипами, рваные и бессмысленные, быстрее, чем она даже успевала о них подумать. Она бормотала о том, как ей страшно, как это все резко стало слишком близко, как она не готова, совсем не готова, и как ей чертовски за это стыдно, и, папа, дементоры были так близко, и Беллатриса. она смотрела так, словно хотела убить, папа, что делать, что теперь делать, если так страшно… — Я не могу… не могу сказать никому из Ордена… — выдавила Дора с трудом и снова уронила голову. — Но я так больше не могу… Я прихожу на работу, и боюсь, что Арчи забрали, если он опаздывает… И ее лицо… оно мне снится, пап, я не знаю, что делать, я просто хотела помогать, а теперь стало так страшно, и дементоры… а я взрослая, я аврор, я должна держаться, но мне… мне так страшно, я боюсь за вас с мамой, и… и… — говорить дальше она не смогла. Папа гладил ее по спине. Вторая рука лежала на макушке: большая, тяжелая, теплая. Дора чувствовала ее — и ревела громче, едва подумав, что с этими теплыми руками может что-то случиться. Только когда голос у нее сел и слезы кончились сами собой, она смогла остановиться. Папа не отпускал. Дора шмыгнула носом, осев на пол рядом с ним. — Прости, я… — Все в порядке, Дора, — покачал он головой. — Несолидно… — пробурчала она и зарылась в его рубашку. — Я взрослый аврор… — Конечно. А еще ты моя маленькая Тыковка. Тыковки устают. Авроры тоже, кстати. — Ты меня смущаешь, прекрати. — Дора продолжала ворчать для порядка, но ощущала себя неприлично легкой, как будто со слезами давящие на голову мысли резко потеряли в весе. Ей даже почти не было неловко за то, что она пригрелась под отцовским боком и положительно не хотела никуда двигаться. Папа тоже это почувствовал, потому что сразу же начал ворчать: — Ну вот, я так и знал, ты хочешь лишить своего старика последней радости в жизни — кого я буду утешать, если даже моей Доре я больше не нужен… Не удержавшись, Дора фыркнула сквозь остатки слез. — Я этого не говорила. И вообще, у тебя есть мама. — Мама… — он тяжело вздохнул. — У твоей мамы скоро будет целый отдел, я и ей стану не нужен… Кстати, она скоро вернется — советую тебе съесть пирог, а то она приходит с работы очень голодная. Она по тебе очень соскучилась. — Только не говори, что опять будет спрашивать, как у меня на личном фронте… — Дора вытерла остатки слез и кое-как забралась назад на стул. Чай был еще теплым и успокаивающе грел пустое теперь нутро. Папа поднял бровь: — А у тебя что-то изменилось на личном фронте? — И ты туда же! Предатель! — Ты за кого меня держишь! Я просто хочу, чтобы ты была подготовлена! — Подготовлена к чему? — поинтересовался низкий женский голос из-за их спин. Мама стояла возле камина и поглядывала на них прищурившись, пока одежная щетка смахивала с ее зеленой рабочей мантии остатки пепла. Дора с папой посмотрели друг на друга и засмеялись хором.