Полное затмение

Run and hide, there's fire in the sky Stay inside The water's gonna rise and pull you under In your eyes, I'm staring at the end of time Nothing can change us No one can save us from ourselves

Humanity — Scorpions

Никто не ожидал, что Стерджиса арестуют. Сначала было решили, что он заболел — это было бы совсем неудивительно, думал Ремус, скорчившись под мантией-невидимкой и ежась от сквозняка, гулявшего по полу. Холодный воздух просачивался в рукава и за шиворот, и он успел трижды пожалеть, что не надел джемпер под мантию, если тряпку, которую он носил, еще можно было назвать мантией. От постоянных стирок она вытерлась, почти просвечивала, и Ремус обреченно ждал того дня, когда очередную дыру станет уже невозможно зашить. Да, никто не ждал, что Стерджис попадется. Идея о его болезни прожила полдня, пока Кингсли не отправился к нему на квартиру, и ему никто не то что не открыл, а даже не ответил. Стерджис жил один, с родней общался редко, никто не знал, что с ним. Грюм был уверен, что он прокололся и залег на дно, чтобы не дать врагам выйти на Орден. Версия была отвратительная, но, за неимением других, все согласились на нее. А потом в штаб примчалась Тонкс и швырнула в них газетой с новостями об аресте. Стерджиса судили, признали виновным по обоим пунктам и отправили в Азкабан на шесть месяцев. Коридор, ведущий к Отделу Тайн, был мертвенно пуст. Даже эхо от шагов дежурных не доносилось сюда; стояла глухая ночь. Ремус пялился на гладкие, выложенные черной плиткой стены, и раз за разом упирался в одну и ту же мысль: на месте Стерджиса должен был оказаться он. Он уговорил его поменяться, чтобы выгадать себе время — если бы Стерджис не согласился, в ту ночь дежурный колдун мог нарваться возле секретных дверей на оборотня под действием Империуса (эта идея пришла в голову Артуру — сложно было представить, зачем иначе Стерджис, магозоолог, умевший часами сидеть в засадах как камень, решил бы попытаться вскрыть дверь Отдела Тайн, еще и тупо, как консервную банку). И тогда у Ордена было бы столько проблем, что, наверное, даже Дамблдор не смог бы все замять. Каждый шорох в коридоре отдавался гулом, и в каждом Ремусу чудилось приближение постороннего. Ноги затекли, но он боялся двинуться и колыханием мантии-невидимки выдать себя. Если на Стерджиса наложили Империус, значит кто-то обнаружил его во время дежурства. Пожиратели? Купленные министерские? И то, и другое было очень скверно — и членам Ордена оставалось только молиться, чтобы эти кто-то не догадались, что Стерджис работал не один. Тонкс, которая чуть ли не единственная не боялась спорить с Грюмом, стояла на том, что Стерджис просто подвернулся врагу под руку, и им воспользовались, чтобы попытаться забрать пророчество. Грюм фыркал и закатывал оба своих глаза, но остальным хотелось ей верить. Даже Ремус, каким бы пессимистом он ни был, был вынужден признать очевидное, когда вглядывался в пустоту коридора до рези в глазах и не чувствовал ничьего присутствия — ни движения воздуха, ни мерцания мантии или заклинания. Кто бы ни пытался пробраться руками Стерджиса в Отдел Тайн, усвоил урок и больше не ломился напролом. С началом осени хрупкое равновесие, в котором пребывало Министерство, рухнуло окончательно. Дамблдора сместили с его постов, газеты плевались в его адрес и адрес Гарри ядом, однако все еще оставался Хогвартс, стоящий вне политики… Все они так думали, пока не получили письмо от разгневанной Макгонагалл, и не узнали, что преподавать Защиту от Темных искусств будет заместитель Министра Долорес Амбридж. Тонкс, еще в августе прочившая ее на это место, клялась и божилась, что она не предсказывает будущее. Пророк по случаю триумфа — Фадж не мог не покрасоваться перед всеми тем, как ловко и изящно он уделал Дамблдора — разразился целой статьей. Досталось всем: Дамблдору, конечно, прежде всех, Грюму, который был у Пророка любимой темой последний год, Хагриду, его теперь тоже не оставляли в покое, и самому Ремусу. Когда статью читали вслух на кухне (Тонкс нарочно, он видел, глядя ей через плечо, опускала все слова о Перси и все слова Перси, щадя Молли), он сдержался, хотя ему так и хотелось отпустить язвительную шутку. В этот раз журналисты его почти пощадили — оставили только сухое «оборотень», даже не стали называть «подозрительным» или «нестабильным», как это было год назад! Ремус мог только надеяться, что в его конторе сплетни о политике всем надоели, и никто не будет вспоминать старую историю из-за новой статьи. Ему ужасно хотелось спать. Последние дни он совсем не высыпался — и в выходной поднимался еще позже Сириуса. Кости с утра ныли, к вечеру глаза жгло и слезило; полнолуние было только через четыре дня, но уже вовсю напоминало о себе, и Ремус ненавидел мир заранее. Он потер горячее лицо. Легче не стало, жар только усилился. Со вздохом Ремус подтянул колени ближе и прижался спиной к стене — холодной, но все было лучше, чем подставлять ее сквозняку. Если бы он сказал, что заболел, его бы поняли. Скорее всего, ни слова не сказали бы — просто кто-то подменил бы его, а Ремус подменил бы уже его в другой раз. Он знал это. Стоило ему попытаться сказать это вслух, как язык прилипал к небу и отказывался содействовать. Было стыдно. От чего? Наверное, того же, что и в школе, когда он учился, стиснув зубы, до самого полнолуния, и ничего не говорил мадам Помфри. Больше всего Ремус не хотел выглядеть слабым, показать остальным, что волк сломал его, сделал зависимым. Хватало и того, что вся его жизнь вертелась вокруг полнолуний: где спрятаться, как укрыться, что соврать знакомым, как пережить лихорадку после… Ремус молчал и учился — иногда злоупотребляя лекарственными и бодрящими зельями. В восемь часов утра по его стареньким часам наверху зазвучало эхо движения сотен пар ног волшебников и волшебниц, торопящихся на работу, и гула лифтов, принимавших их в свои зевающие глотки. Где-то среди них сейчас должен был пробираться к нему Дедалус Диггл, чтобы сменить; от радостной мысли о нем Ремус шевельнулся и понял, что спину он больше не чувствует. Дедалус ввиду исключительной серьезности дела отказался от своего любимого лилового цилиндра, и вообще вся его одежда была явно зачарована так, чтобы как можно лучше сливаться с унылыми и мрачными стенами коридора. Ремус наскоро попрощался с ним и зевая поспешил домой. На Гриммо стало непривычно тихо с отъездом детей, и плечи сами собой сжимались от давящей тишины в коридорах. Сириус спал и видел десятый сон. Ремусу, проведшему ночь в позе сторожевой гаргульи (и, судя по боли в спине, уже начавшему превращаться в камень), страшно хотелось последовать его примеру — но, проклиная спину, Волдеморта и отдельно Амбридж и ее законы, Ремус поплелся на кухню и поставил кофейник. Он выпил его весь в одиночку, больше для приличия посмотрелся в зеркало в ванной и плеснул на лицо водой. Отражение взглянуло на него как на труса своими запавшими глазами в густых тенях от недосыпа и угольной пыли. С самого появления в конторе этим утром Ремуса терзало дурное предчувствие. Он опоздал и слушал, переодеваясь, как Кевин за стеной ворчит, потом у Ларри чуть не оборвалась страховка, пока он дрался с особенно наглым чизпурфлом, и они засыпали ковер пеплом, за что Ремус очень долго извинялся перед хозяевами, и вдобавок Джейми уронил шомпол на ногу Неду. Ларри тащил Неда в контору на спине, потому что тот хромал и еле мог ступать. К счастью, обошлось без перелома, Ларри на скорую руку наложил ему компресс, мальчишки не сердились друг на друга, и Ремус, глядя на них, с облегчением выдохнул — его предчувствия редко, но иногда все же не сбывались. Он стягивал рабочую куртку, когда Кевин просунул голову в их комнатушку. — Проф, можно тебя на два слова? Что-то в его голосе было странно, но Ремус был так занят облепившим его локоть рукавом, что эта мысль слегка царапнула его и тут же пропала. Он бросил последний взгляд на мальчишек, перешагивая через разбросанные инструменты, выбрался в контору. Рукав не поддавался; в сердцах плюнув на него, Ремус поднял глаза — и его утренний кофе подкатил к горлу тошнотворным комком. Кевин не смотрел ему в глаза. Обычно рабочие не могли выдержать, как он сверлит взглядом их из-за проволочных очков, а сейчас он мялся за своей стойкой, будто не знал, куда деть руки. Ремус недоуменно уставился на него. Он подумал сперва, что кто-то из заказчиков пожаловался — но тогда Кевин вызвал бы всю бригаду и уже добрых пять минут разносил их в пух и прах, отчитывать он умел и любил. Старшие даже шутили, что проще черепахе зайца обогнать, чем кому-то смутить Кевина. И Ремусу очень, очень не нравилось быть исключением из этого правила. В том же недоумении он огляделся, ища причину такого странного поведения, но тут в руках у Кевина хрустнула бумага. Из-за стойки мелькнул край газетной страницы. Пот на лбу у Ремуса медленно превратился в лед. — Слушай, Проф… — Кевин пялился себе под ноги, — тут в газете опять пишут про этого оборотня, ну, которого из Хогвартса-то выгнали, Люпина… Фотографию его напечатали… Он не глядя толкнул газету по стойке. С разворота на них смотрела смазанная, эпилептически дергающая фотография, на которой черно-белый Ремус пытался закрыться от напавших на него репортеров. Качество было посредственное, но не настолько, чтобы не узнать. — Ты хороший мастер, и у заказчиков на тебя жалоб почти нет… — бормотал Кевин, оправдываясь, — и за парнями ты смотришь неплохо, правда, но, пойми, Проф, если кто-то к нам придет и скажет… я тоже человек подневольный, с меня спросят, если что, а мне мать надо кормить… Я все понимаю, честно… — Кевин, — голос сел, и угольная пыль, которой он наглотался за день, была здесь не при чем, — если бы не газета, ты догадался бы? Остатки краски сбежали с лица Кевина, и он нервно заломил испачканные чернилами пальцы: — Ч-что?.. Проф, я… — Никто из вас ни о чем не догадался за все месяцы, что я здесь работаю, — продолжал Ремус, не отрывая от него взгляда. Он знал, что пожалеет о своих словах, он уже жалел о них, но это было просто… нечестно? Мир дал ему четко понять, что о приличной работе он может и не мечтать, и Ремус не стал спорить. Мир вытолкнул его на дно, в самую грязь, сказав, что больше он ни на что не годен, и Ремус согласился. Падать отсюда ему было просто некуда — ниже был только заброшенный коттедж в Йоркшире, где в выбитых окнах свистел ветер и по матрасу ползали пауки. — Я справляюсь не хуже других. Со мной не было проблем. Открой календарь — и ты увидишь, что я ни разу не выходил на работу в полнолуния. Я не опасен, Кевин. — Да я-то понимаю, Проф, я правда понимаю, говорю же… — он отпрянул, едва Ремус шевельнулся, словно тот показал ему клыки. — Но если кто подумает, спросят с меня, и нас с тобой уволят вместе… Ты меня тоже пойми, у меня мать, я у нее один… — Мерлин, Кевин, на нас ведь даже не смотрят, — всплеснул руками Ремус. — Никто не видит наших лиц за этой сажей, никто их не помнит. Я прошу тебя, пожалуйста… Кевин впервые за весь разговор взглянул на него: зрачки у него дрожали, нижняя, прикушенная, губа тряслась. Несколько секунд он молчал, казалось, что-то в нем колеблется. Он был, в сущности, неплохим человеком — да, ругался слишком увлеченно, да, смотрел на мальчишек свысока, но никогда не бывал жесток. — Тебе лучше уйти, — выдавил он, отвернувшись. — Пожалуйста, Пр… просто уйди. Ждать иного было глупо. Ремус знал, что этим кончится, и надежда, теплившаяся в нем еще секунду назад, теперь выглядела жалкой и детской. Он тихо выдохнул — и понял, что все это время стоял, задержав дыхание. — Кевин… — Уходи, слышишь! — в голосе Кевина зазвенела истерика, и не успел Ремус опомниться, как в грудь ему уставился кончик палочки. Земля резко ушла у него из-под ног, в горле пересохло, кровь гулко ударила в виски. — Я так и знал, что ты заодно с ним… — с губ Снейпа слетали брызги слюны, глаза горели полнейшим безумием. — Каково же будет Дамблдору от новости, что его ручной оборотень оказался не так безопасен, как он думал… — Кевин, я очень не советую тебе этого делать, опусти палочку, — Ремус приподнял пустые руки, но Кевина только больше заколотило. — Не подходи, не подходи ко мне! — из палочки посыпались искры, она ходила ходуном в его руке. — Кевин, ты заденешь сам себя, не надо… — Отойди от меня, оборотень! — Что происходит?! — из задней комнаты выскочил Ларри. — Кевин, какого черта! — Ларри, уйди! Вон! Все вон! — Кевин, опусти палочку! Вспышка залила контору ярким светом. Ремуса что-то толкнуло, он налетел на стену, стена зашаталась и оказалась дверью. В голову врезалось что-то раскаленное, словно его голову разбили, как яйцо, о край сковороды, в лицо полетела пыль. Запахло железом, на виски плеснули чем-то теплым и густым. Он попытался приподнять голову и увидел кровь на брусчатке. Где-то далеко завизжали. — Не подходи к нему, он оборотень! — надрывались у него над головой. — Тот самый, из газеты! Ремус бессильно застонал в камни мостовой — он не мог даже выругаться, от каждого движения его снова мутило. — Проф! — рука Ларри подхватила его под затылок. За его спиной маячили темные фигуры мальчишек. выбежавших на шум. Хромавший Нед прижимал к себе Джейми, белого как полотно, тот боролся со слезами. — Проф, вы в порядке? — пролепетал потрясенный Микки. Ларри одной рукой придерживал Ремуса, не давая ему упасть, второй сжимал в кулаке свою палочку. — Проф, что это за чертовщина, что за бред он несет? — Боюсь, это не совсем бред… — он выдавил из себя кривую улыбку. — У Кевина есть основания опасаться… — Да плевать мне! — Ларри выругался так, что Джейми и Нед покраснели. — Опасаться мне теперь хочется только его. Я не буду на него работать после такого! — Правильно! — подхватил Том. — Давно пора! — Нет, не пора! — Ремус схватил их за руки и тут же зажмурился от боли, пробившей виски насквозь. — Послушайте меня: так вы ничего не добьетесь. Потерпите немного, найдите план отхода и только потом бросайте место, ясно? Ларри, ты обещал мне — не делайте глупостей! У Ларри на сжатой челюсти дергались желваки, и весь его вид выражал невероятное желание нарушить свое слово. Он оглянулся и посмотрел на мальчишек. Нед второй рукой подтянул к себе Микки, они стояли, сиротливо прижавшись друг к другу, и даже сажа не могла спрятать испуганные и несчастные выражения их лиц. Выдохнув сквозь зубы и выругавшись снова Ларри опустил палочку. — Ясно, Профессор… — А что… что будет с вами? — пробормотал Нед. Он не двигался с места, но его глаза глядели на Ремуса с каким-то ненормальным, слишком глубоким для ребенка ужасом, который бывает у тех, кто слишком рано узнал, что взрослые не всесильны. Сухие губы заскрипели, когда Ремус растянул улыбку снова и быстро проглотил выступившие из трещин капли крови. — Я что-нибудь придумаю, мальчики. Не бойтесь, я не пропаду. — Мы же еще увидимся, да? — Джейми сдерживал слезы изо всех сил, и у Ремуса язык не повернулся сказать то, что он думал. Не без труда он протянул руку и похлопал его по плечу: — Конечно, я найду вас. Ну-ну, Джейми, не надо так… Все будет хорошо. Понимаю, сейчас все кажется ужасным — но знаете, кого я вижу, глядя на вас? Блестящих молодых волшебников, у которых впереди целое будущее. Мальчики переглянулись со смесью тревоги, что Ремус ударился головой слишком сильно, — и надежды. — Берегите себя, мальчики, пожалуйста… У вас все получится. Я горжусь тем, что был вашим учителем, хоть и недолго. Джейми все-таки не выдержал: смаргивая слезы, он бросился Ремусу на шею — а следом навалились все остальные, словно чувствуя, что, возможно, несмотря на все слова, они видятся в последний раз. Ремус трясущимися руками гладил липкие от сажи спины и затылки и продолжал повторять, что обязательно разыщет их, как только со всем разберется, что тоже будет скучать, и что мальчики не должны отчаиваться. Ларри с трудом увел их назад в контору. Они махали ему, и он махал в ответ, улыбаясь до тех пор, пока не хлопнула дверь. Он сидел посреди мостовой Косого переулка, с разбитой головой, весь в саже, и только безлюдность улицы, должно быть, спасла его от того, что рядом не объявился отряд из Министерства. Шатаясь хуже пьяного, он кое-как поднялся на ноги и потер окровавленные виски. Ему нужно было найти тихое место и смыть с себя всю грязь — меньше всего он хотел заявиться в таком виде на Гриммо и объясняться за сажу и кровь, даже перед Сириусом… — Ремус? Этого не могло быть. Не должно было. Она же на дежурстве, разве нет?.. О, Мерлин, нет, нет, не она, пожалуйста, только не она… Тонкс в своей вишневой форме стояла на тротуаре на противоположной стороне. Рот ее приоткрылся от шока, зеленые волосы торчали во все стороны. Ремус резко перестал чувствовать тошноту — теперь все его внутренности были как чужие, набитые ватой. Ему понадобилось несколько секунд чтобы разжать назад стиснутые челюсти. — Хотел бы я ответить тебе «нет, вы обознались», — хмыкнул он, — но ведь ты все равно мне не поверишь. Брови Тонкс медленно приподнялись и исчезли под зеленой челкой. Все ее лицо приобрело тот особенный, удивленно-озабоченный вид, когда человек подозревает тебя в сумасшествии, но еще достаточно вежлив, чтобы не говорить этого вслух. А потом она, к удивлению Ремуса, хмыкнула в ответ. — На самом деле, у тебя сейчас такое лицо, что поверила бы. — Тогда что меня выдало? — Ты бросился утешать детей, когда у тебя разбита голова, — подозрение с ее лица пропало, и воцарилась твердая уверенность. Стискивая палочку до белых пальцев, она подалась к нему. — Ремус, ты… — Я в порядке. — У тебя кровь течет по вискам. Ватные внутренности Ремуса кто-то стал мелко кромсать тупым ножом. — Я сказал, я… — …решил, что я идиотка и куплюсь на такую чудовищную ложь, — она ухватила его за плечо. — Я думала, мы друзья, а ты… — Я не решил… — Вот и прекрасно, потому что я не куплюсь, — ловко воспользовавшись его шоком, Тонкс не давала ему и слова вставить, чтобы возразить. Она сунула свою палочку за пояс и с неприязнью оглянулась на контору. — У тебя были вещи? — Вероятно, Кевин уже жжет в печке мой пиджак, боясь заразиться, — фыркнул Ремус, но Тонкс не улыбнулась. Секунду она хмурила брови, о чем-то напряженно думая, потом тряхнула головой и бросила сквозь зубы — и Ремуса поразила непривычная суровость ее голоса: — Держись крепче. От аппарации глаза полезли из орбит, а виски сплющило так, что Ремус услышал, как в висках у него ревет кровь. Едва ноги их ударились о твердый пол, он привалился к стене и зажал рот ладонью — желудок просился наружу, и от пыльной затхлость штаб-квартиры становилось только хуже. Он не видел и не слышал толком ничего вокруг себя: где-то что-то стучало, звучали приглушенные голоса, потом его снова схватили за руку. Ремус попытался вырваться, но его замутило еще хуже, он едва успел сглотнуть тошноту. За руки потянули; сдавшись, он позволил себя увести. Его заставили лечь, сунули подушку под голову, и жесткая рука прижала его к месту, не давая даже дернуться. На лоб шлепнулась мокрая тряпка, ее подхватили пальцы другой руки — тонкой и мягкой, и с оглушительным чавканьем завозили ей по его лицу. Ремус слабо замычал. — Потерпи, — тихо попросил его мягкий голос, — сейчас станет легче. Легче и правда стало. В глазах все еще двоилось, но кровь зашумела тише, и Ремус не без труда догадался, что говорила Тонкс. — Лежи, — уже приказала она, когда он снова шевельнулся. — Я не… — Ты разбил голову, так что тебе точно не следует со мной спорить, — тряпка прошлась по вискам, и жар совсем немного уменьшился. Ремус облегченно выдохнул и моментально возненавидел то, каким обессиленным и жалким вышел этот вдох. — Я послала Назема за зельем, оно поможет. Он не выдержал и застонал. Если в дело включался Наземникус, можно было не сомневаться, что через час об этом будет знать весь Орден, треть Лондона и все окрестные собаки. Ремус ненавидел его и хотел бы заодно возненавидеть Тонкс, которая командовала им, вообще не спрашивая — но получалось только себя. Знал же, чем все кончится, надо было не спорить, а собрать вещи, да уйти по-тихому, как всегда. Так нет же, самый гордый выискался, решил права свои отстаивать… Права у грязного оборотня, ага… Со смеху умереть можно… — Зачем… — губы опять пересохли, но язык еле ворочался и он не мог их даже облизнуть, — зачем ты это… Тряпка на секунду замерла. Лица Тонкс Ремус не видел, но ее волосы из смутного зеленого пятна медленно стали пурпурным пятном. Тут она впервые за весь разговор вдруг хмыкнула и сказала: — Какой же ты придурок, Люпин… Она еще что-то говорила, но Ремус начал терять сознание и уже не мог разобрать. Когда он пришел в себя, что-то теплое лежало на его груди, и откуда-то глухо доносилось мерное гудение. Морщась от боли в висках, Ремус потянулся — и гудение резко прекратилось. В нос ему ткнулся мокрый и холодный, но определенно живой зверь, который обстоятельно понюхал его, попробовал нос шершавым липким языком и издал недовольное и требовательное «мо-о-оу». Тут Ремус наконец сподобился приоткрыть глаз — и обнаружил сразу несколько вещей. Во-первых, на груди у него удобно расположилась большая полосатая кошка с курносой и очень сердитой мордой — ее-то мокрый нос и обследовал физиономию Ремуса. Во-вторых, судя по тому, как тщательно кошка облизывалась от темных следов на морде, физиономия все еще была в саже. В-третьих, время двигалось к закату, и в пыльные, кое-как протертые французские окна, выходившие на площадь, пробирались косые рубиновые лучи (он с досадой понял, что провалялся несколько часов). И в-четвертых, тряпка на его лбу все еще была влажная, и это, к еще большей его досаде, значило, что кто-то сидел с ним все эти часы и следил… — А ты везунчик, — Тонкс стояла в дверях. Форменной мантии на ней уже не было, и она разбрасывала во все стороны солнечных зайчиков блестящей и нечитаемой надписью на кислотной футболке. — Клариссе не нравятся мужчины. — Правда? — Ремус перевел взгляд с Тонкс на Клариссу. Кларисса продолжала умываться, и все ее кошачье существо излучало полную удовлетворенность своим положением и состоянием. — Кажется, ей… удобно. — Да, привыкай, теперь ты ее лежанка, — Тонкс подсела на подлокотник кожаного дивана, на котором валялся Ремус, и выдернула пробку из увесистой склянки. — Открой рот. — Что это? — Яд, которым я добью тебя, чтобы ты не мучился от разбитого вдребезги достоинства, — фыркнула она. Должно быть, мысли Ремуса отразились на его лице, потому что улыбка ее погасла и она посмотрела на него снова тем серьезным, делавшим ее почти незнакомой взглядом, с которым он столкнулся на улице. — Ремус, слушай, я знаю, о чем ты думаешь. — Сомневаюсь, — проворчал он. Смотреть в глаза Тонкс было очень тяжело, и он следил за тем, как Кларисса невозмутимо вылизывает себе бок. В душной комнате его пробрало дрожью. Никогда в жизни ему так не хотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда. Возможно, только в те ужасные минуты, когда он бежал, взрывая мокрый песок, по берегу Черного Озера, уверенный, что друзья отвернулись от него и жизнь кончена. Но тогда хотя бы было страшно — а сейчас было просто стыдно. Скрывать работу ото всех, по ночам отстирывать сажу, щеткой выскребать уголь из-под ногтей, и все для чего? — чтобы в саже и крови после истерики твоего конторщика, которую было слышно на весь Косой Переулок, свалиться под ноги, и не кому-нибудь, а Тонкс. То, что именно Тонкс увидела его, грызло Ремуса больше всего; грызло так, что ему хотелось вцепиться себе в волосы и завыть совсем по-волчьи. Она была новым человеком в Ордене, не знала о нем ничего, даже слово «оборотень» словно бы ничего для нее не значило — и откуда ей было знать? В учебниках никогда не пишут, каково быть оборотнем на самом деле. Тонкс единственная из всех, кого Ремус подпустил близко, смотрела на него так, словно никакого оборотня не существовало. И он упивался этим. После взглядов тех, кто знал, кто догадывался, сочувствовал или переживал, чистый взгляд Тонкс был для него как глоток свежего воздуха, он хватался за него с жадностью, упрекал себя — но все равно не мог насытиться. Рядом с Тонкс он был просто Ремус, серьезный, любящий поумничать бывший профессор, и ему отчаянно хотелось им оставаться. Хотелось быть лучше, чем он был на самом деле, или хотя бы казаться таким, не пачкать светлую и жизнерадостную Тонкс мутью с того дна, на котором он обитал. Теперь и у нее наконец должны были открыться глаза. Она увидела, как его буквально вышвырнули на улицу, увидела, что даже быть трубочистом, невидимым и презираемым всеми «приличными» волшебниками, ему не положено — от такого не отмахнешься, на такое не закроешь глаза. Ремус не хотел поднять голову и увидеть, как она тоже жалеет. Ему было бы проще, если бы она презирала его, но только не жалела. — Поспорим? — Тонкс подняла бровь и закинула ногу на ногу. — Ты бы очень хотел сейчас стереть мне память, и тебя останавливает только то, что ты порядочный человек. — Я о таком не думал! — возмутился Ремус, и Кларисса зашипела на него, чуть не свалившись, когда он вздрогнул. Пришлось улечься назад, чтобы она сменила гнев на милость и царственно придавила его еще основательней. — Вот видишь, значит, ты еще более порядочный! Стыдно должно быть не тебе, а тому подонку, который позволил себе напасть на человека на ровном месте… — Он запаниковал… — О, вот как? Прекрасное оправдание, я возьму себе на заметку. — Это неважно, — ему совсем не нравилось, куда ведет этот разговор, но Тонкс остановить было невозможно (Блэковское упрямство давало о себе знать, не иначе): — Нет, важно, Ремус. Ты не мусор, чтобы тебя выкидывали за дверь. — Спасибо, — буркнул он, ощущая, как краснеют уши, — я в курсе. — А по-моему нет, — отрезала она ледяным голосом. — Ты отвратительного мнения обо мне, если думаешь, что эта истерика как-то изменит мое к тебе отношение. А вот ты сам… — Прости, я… — Эй, ну не надо смотреть побитым щенком, — Тонкс слегка смягчилась и потормошила его за плечо. — Просто перестань мечтать стереть мне память. — Да я и не мечтал!.. — Тем более! Так, вот тебе капли, это кровевосполняющее и тонизирующее зелье, пей до дна. Ремус неохотно принял склянку и глотнул кислую, железисто пахнущую жидкость. Довольная Тонкс похлопала его по тому же плечу, как послушного школьника. — Молодец. Допивай и спускайся, Сириус жарит яичницу. И, кстати, мне совершенно все равно, кем ты работаешь, если ты из-за этого тоже решил постыдиться. Ремус глухо хмыкнул, так что склянка загудела. — Ну, я теперь официально безработный, так что стыдиться мне, видимо, нечего. — Смотри-ка, уже начал искать плюсы! — подмигнула она. Кассандра лапой надавила ему на ключицу, как бы приказывая: лежать, и он устало, держась за виски, откинулся назад на подушку. То ли у Кевина оказался слишком длинный язык и он разболтал всем своим знакомым о страшном втеревшемся к нему в доверие оборотне, то ли статья наделала больше шума, чем ожидал Ремус — но дела пошли совсем плохо. С учениками он расстался в августе, они уехали в Хогвартс, и эта нитка оборвалась, а хозяева любого заведения, порог которого он переступал, вглядывались ему в лицо и, словно предупрежденные, тактично (иногда и не очень) выпроваживали его, не успевал он даже сказать, что пришел по объявлению. Он сунулся туда, сюда, совсем отчаялся и был вынужден взяться за старое. Промучавшись полдня, Ремус составил объявление: частный учитель ищет учеников, базовый и продвинутый курс защиты, писать по такому-то адресу (он указал адрес Ларри, с которым держал связь, чтобы не потерять из вида мальчишек) и так далее, и так далее… Вечером, когда Сириус отправился знакомить Кассандру с Клювокрылом под хохот Тонкс, Ремус взял стопку объявлений, завернулся в шарф и плащ, потому что на улице хлестал дождь, и вышел в сумерки. Доски с объявлениями висели в каждом волшебном пабе, иногда, если ближайшие дома тоже принадлежали волшебникам и все это было защищено от магглов, щиты выставляли прямо на улице. Ремус просачивался внутрь так, что даже колокольчики над дверями не успевали качнуться. Быстро, пока на него никто не смотрит — достать приготовленный листок, прицепить на доску, мгновение, чтобы согреть замерзшие под дождем руки, и снова в холодный мрак, где плавают ядовито-желтые, как лампочки глубоководных рыб, пятна фонарей. В Уэльсе и Корнуолле с моря дул отвратительный ледяной ветер, норовивший сорвать с него шарф; один листок он выдернул, и тот, полоснув по пальцам, исчез среди потоков воды. Ремус плотнее захлопнул сумку, будто и остальные хотели улететь. Он был и в Хогсмиде — входя в деревню, он поднял воротник до носа, — и даже, рискуя быть узнанным второй раз, сунулся в Косой переулок. Несколько молодых ведьм, держа над собой заклинание зонтика, пробежали ему навстречу, и он шарахнулся в ближайший переулок, подальше от чужих глаз. Над головой мягко светились жилые окна, за ними двигались темные, на фоне занавесок как будто вырезанные из бумаги силуэты — обычные люди с обычной жизнью, которым и дела не было до того, что все они теперь в опасности и зло не где-то далеко, а совсем рядом, в газетах, которые они читают каждое утро, в коллегах, с которыми говорят в обед, в учебниках, которые покупают своим детям… Окно, под которым он стоял, кто-то захлопнул, и с карниза обрушился ледяной душ. Его бросило в дрожь, зубы лязгнули от мороза, пронзившего позвоночник. Утирая катящиеся с носа капли, Ремус задрал голову. Никто его не заметил. Он тщетно попытался отжать волосы таким же мокрым насквозь рукавом, махнул рукой и аппарировал дальше. Случайно ему вспомнилось, что одна таверна должна быть в Норфолке, где-то на побережье — ее любили те безумцы, которые до сих пор на лодках выходили в открытое море порыбачить. Там, на побережье, погода была совсем скверная: море билось о волнорез, сердито перекатывая через него гребни пены, словно раздирало себя в клочья о бетон и истекало белесой кипящей кровью. Полы плаща хлопали его по ногам, как неспущенный во время шторма парус, ветер то толкал в спину, и тогда Ремус скользил по молу, хватаясь за мокрые перила, чтобы не сорваться, то швырял в лицо пригоршню дождя, едва не опрокидывая навзничь. Огни Шерингема пропали из виду, вокруг разлилась чернильная непроглядная тьма, и только далеко впереди эпилептически то вспыхивал, то гас сигнал маяка — таверна была у его подножия, надежно упрятанная от посторонних глаз. Хозяин высунулся из-за стойки, когда дверь с треском ударилась о косяк, но лампы коптили, в комнате было полутемно, Ремус надеялся, что никому не захочется разглядывать его лицо в такую погоду. Он шлепнул влажное, слегка расплывшееся объявление на доску и задержался на секунду обсушиться. — Толку-то… Ты сейчас выйдешь и станет, как было, — заметил хозяин лениво. Он прислонился к стойке стеной и, убедившись, что Ремус не собирается чинить разбой, перестал смотреть с подозрением. Ремус пожал плечами: — Хоть что-то лучше, чем ничего. — Ну да… В такую погоду заболеть насмерть проще простого — ты посидел бы, высох нормально, согрелся, — в глазах хозяина блеснула надежда, а рука сама дернулась к початой бутылке огневиски на стойке. Окна таверны слегка подрагивали под ударами ветра, но внутри было тепло, в камине потрескивал огонь, и было бы разумно посидеть немного… Он посмотрел на стулья у камина и понял, что если сядет, то уже не встанет снова. — Спасибо. Я не могу. — Дернув уголком рта в подобии слабой улыбки, Ремус покачал головой и обмотался шарфом крепче. Хозяин разочарованно вздохнул. После тепла бушующая на море буря казалась еще неприветлевей, а дорога к берегу — вдвое длинней. Где-то на середине пути Ремус обессиленно повис на перилах и бросил взгляд на море далеко под ногами. Почему-то его охватило непреодолимым желанием шагнуть вниз — как в горах на краю обрыва. С силой он оторвал глаза Горизонта не было видно, море сливалось с небом в какую-то единую ревущую, мятущуюся водоворотами черную массу почти космического хаоса. Полупустая сумка взлетела на ветру и ударила его по боку, он вцепился в перила до хруста в заледеневших пальцах. Краем глаза Ремус различил какой-то силуэт, еще чернее, чем окружающая его тьма — силуэт мелькнул на мгновение, освещенный резкой вспышкой молнии далеко в море, и сразу пропал. Он вспомнил, что в той стороне должен был находиться Азкабан, и в голове тут же всплыла Тонкс. Он едва узнал ее, когда она вернулась в штаб после конвоя пойманных оборотней на остров: ее жизнерадостное лицо помертвело, осунулось, волосы повисли безжизненными мышино-серыми прядями, и глаза потухли так, что Ремус испугался, что они больше никогда не загорятся снова. Тонкс была слишком молодая, слишком брызжущая жизнью и светом для медленно гниющего мира, который они кое-как отталкивали от края, и увидеть, как он пытается поставить на ней свою тлетворную печать, оказалось для него невыносимо. Да, он знал, что слабых в авроры не берут, но в тот момент его существо отказалось мыслить рационально и все пульсировало, движимое одним желанием — защитить, отогреть и раздуть заново этот огонек, который был достаточно безрассуден, чтобы бросаться разноцветными искрами в окружающую его гниль. Первое, что Ремус выговорил после полнолуния той ночью, когда наконец пришел в себя, был вопрос, как Тонкс — и только после ответа Сириуса. что она вернулась и ожила, он сдался и дал промыть и забинтовать свою разодранную спину. Он не хотел признавать, что это было больше, чем простое беспокойство за товарища — но знал это глубоко внутри. Что-то другое двигало им, если речь заходила о Тонкс, непохожее ни на одно из тех чувств, которые он испытывал раньше, что-то очень нежное трепетало в груди, если он мельком взглядывал на нее, сидящую на соседнем стуле, что-то, от чего ему невольно хотелось улыбнуться по-идиотски. Ее острый ум и смелость решений притягивали его, ее шутки и легкость общения располагали к общению, от которого он давно отвык, а неожиданная серьезность каждый раз потрясала. Он мог раньше только мечтать о таком друге и не скрывал от себя, что ждет ее каждый вечер, даже если она не обещала прийти — потому что порой она просто сваливалась им с Сириусом на голову, заявив, что «дома скучно». Тонкс заставляла его вспоминать, что он не дряхлая развалина, которой привык себя ощущать, а еще живой пока человек, который умеет смеяться, язвить, радоваться каким-то глупостям даже в разгар войны. Она была словно солнце, и Ремус, как холодная луна, хоть и не мог светить сам, но ловил ее свет и отражал его, согреваясь. Но было что-то еще, нечто необъяснимое, мощное и потому пугающее. То, из-за чего он стал дольше причесываться по утрам, вспоминая ее шутливое обещание запомнить, какого цвета у него глаза, и стирал рубашки еще тщательней, и задумывался над своими шутками, стремясь сделать их еще остроумнее, и дрожал от мысли, что Тонкс узнает о его работе. Это не могло быть то, что он подозревал, не должно было быть… Ремус не мог поверить, когда она не ужаснулась открывшейся правде — даже не поморщилась, а ведь ей пришлось тащить его в штаб, окровавленного, грязного, покрытого сажей и позором. Прежде так поступали только его друзья, из которых теперь оставался только Сириус, но Сириус видел его и в крови после полнолуний, и с подростковыми предательскими прыщами на висках и носу, и злым с похмелья после бурных ночей — что руководило Тонкс, Ремус не знал, и это тревожило и пугало его. Она не только не поморщилась, она… обиделась, что он подозревал ее в этом. И как было объяснить ей, что мир приучил его не ждать милосердия, не надеяться на участие, потому что участие и милосердие в нем полагалось хорошим, нормальным людям, а не грязным оборотням, пытавшимся притвориться хорошими, и что она слишком добра и слишком верит в него, не зная, какая чернота копошится у него внутри? Капли, сбегавшие по лицу, на мгновение из ледяных стали горячими. Все это было слишком больно знакомо — до того знакомо, что Ремус зажмурился: в реве ветра ему слышался голос покойного Джеймса Поттера, который не дал когда-то второкурснику Люпину броситься в воды Черного озера, лишь бы не быть уличенным в своем проклятье лучшими друзьями. Он всегда боялся, что они увидят его настоящего. Даже когда правда об оборотне выплыла наружу, Ремус не мог поверить до конца — друзья просто недоглядели, не увидели, думал он, как глубоко проклятье пустило в нем корни, еще не поняли, какой он дурной человек. Не поняли, но однажды обязательно поймут. Он почувствовал, что его подозревают в шпионаже, еще до того, как о шпионе заговорили вслух, и это было обидно, но за этим проступало странное извращенное облегчение, ведь раз заподозрили, значит, наконец поняли. Ему сотни раз говорили, что он неправ. Ремус не спорил — малодушно позволял окружающим заблуждаться и эгоистично грелся в лучах тепла, которыми на него светили. Не стал спорить и с Тонкс, потому что не хотел терять то нежное трепещущее чувство, расцветавшее от одного ее присутствия. Рядом с ее улыбкой, в свете ее неистребимой, все сносящей на своем пути доброты ему становилось немного легче жить. Если это и правда было то самое, оно должно было скоро пройти, очень скоро, как только он убедится, что все это тщетно и глупо. На Гриммо было шумно, в передней висели мокрые дорожные плащи, и Кикимер из-под лестницы ворчал, как «отребья, возомнившие себя достойными ходить по этим полам», превращают дом его хозяйки в «гнусный притон». — Вот ты где! — Сириус перехватил его в коридоре с видимым облегчением. — Я уже готов был искать твой остывший труп, который смыло в Темзу, где ты был, Лунатик? — Неважно, дела, — отмахнулся Ремус, стаскивая промокший джемпер. — У нас собрание? — Вроде того, — лицо Сириуса сложилось в раздраженную гримасу, — Нюниус явился раздавать поручения от Дамблдора… — …И ты, должно быть, крайне доволен, что не тебя выдернули из сухого и теплого дома в бурю, — ядовито осведомились у него из-за спины. Сириус глухо зарычал: — Нюниус, не напрашивайся, а то ведь я не постесняюсь дать тебе пинка. — Сириус, — устало взмолился Ремус, — не надо… — Что, Люпин, потерял охоту к дракам, после того, как тебя головой о тротуар приложили? — мгновенно переключился на него Снейп. Ремус врос в пол, лицо закололо, как под слоем сажи. — Слышал, тебя рассчитали… Как обидно — даже для того, чтобы чистить трубы, ты оказался непригоден. Может, тебе наняться к магглам сторожевым псом, лаяться-то ты точно умеешь… Первым желанием Ремуса было врезать Снейпу так, что он неделю не сможет безболезненно раскрывать рот — это желание он в ужасе отогнал, впившись пальцами в ладони до боли. Всю жизнь боялся превратиться в Сивого, а теперь готов вопросы кулаками решать, да? Прекрасный самоконтроль, Люпин, нечего сказать… — Любопытное предложение, я подумаю, — глухо отозвался он и, обойдя Снейпа по большой дуге, двинулся к лестнице. Снизу доносились голоса Кингсли, Гестии и Тонкс — от последнего Ремусу стало чуть легче дышать. Он упал на свой, приглаживая влажные волосы руками. — Где ты был, профессор? — Тонкс, откинувшись на спинку стула, качалась на задних ножках. Волосы у нее сегодня снова были кирпично-рыжие, длинные, и кончики подметали пол, дразня притаившуюся под столом Клариссу. Ремус криво усмехнулся: — Кормил собой море — рыбы тоже хотели, но им не досталось. — Тонкс расхохоталась От новостей из Хогвартса, однако, им всем стало не до смеха. Амбридж быстро вошла во вкус новой власти Генерального инспектора и уже вовсю отыгрывалась на Гарри. Когда Снейп показал учебник, по которому она делала вид, что обучает детей, он бросил его на стол, как ядовитую змею. Кингсли поднял обложку, пролистал несколько страниц, и у него на лбу залегла тяжелая складка. — Хотел бы я знать, сколько Министерство заплатило мистеру… — он глянул на обложку, — Слинкхарду, чтобы он написал эту книгу. — Смело с твоей стороны называть это книгой, Шеклболт, — хмыкнула Тонкс, тоже пробежавшись по страницам, — только бумагу с чернилами перевели. Надо передать Гарри, что мы его поддерживаем. — Я бы на вашем месте поостерегся бы, — отозвался Снейп с таким видом, будто говорил с идиотами. — Поттер уже наговорил инспектору Амбридж достаточно, чтобы она решила впечатать свои уроки не только в его мозги, но и в кожу… — Она решила что? — вырвалось у Ремуса. Снейп повторил — и добавил подробностей, о которых ему насплетничали школьные портреты. Когда его слова связались в осмысленные фразы и наконец дошел до Ремуса, его губы произнесли в ответ несколько таких слов, от которых даже Кингсли округлил глаза, а сам Ремус вдруг обнаружил себя на ногах, с пальцами впивающимися в столешницу. — Я ее убью… — Ремус, — Гестия потянулась к нему, — Ремус, ты чего, не надо… — Я убью ее, она… — Не-не-не, — Тонкс быстро подскочила и ухватила его за локоть, — ты что, у нас и так жесткий недобор, если еще и ты сядешь в Азкабан, кто мир будет спасать? Будете со Стерджисом в одной камере куковать и дементоров кормить, оно тебе надо? Она мягко, но уверенно потянула его за собой, и Ремус, еще больше вымотанный своей внезапной вспышкой, тяжело осел обратно. Снейп сделал вид, что ничего не заметил и продолжил: — Раз уж вы наконец-то заговорили о работе — Шеклболт сообщил, что в районе старого поместья Лестрейнджей, за которым мы ведем слежку, были замечены какие-то люди. Завтра нужно провести разведку, осмотреть поместье и выяснить, кто это. Добровольцы? — Я пойду, — глухо проговорил Ремус, чувствуя, что если он не займет чем-то свою голову, она разорвется. Теперь у него до издевки удобно не было никаких дел, которые могли помешать работе для Ордена. — Прекрасно, — сухо усмехнулся Снейп, — кто-то еще? На секунду повисла пауза, потом рядом с Ремусом раздался шорох; обернувшись, он увидел, как Тонкс, сжавшая губы в тонкую линию, подняла руку. — Я. Кажется, теперь моя очередь разбирать фамильный хлам, — она мрачно переглянулась с Сириусом, затем с Ремусом. Тот кивнул: — Выдвигаемся с утра.