Под солнцем, пламенеющим в пыли

В первый же день знакомства вы с Ван Ифэем умудрились подраться. Он был старше тебя на два года… Сейчас это что? Пустяк! Но тогда, между тринадцатью и пятнадцатью, — казалось, что целая жизнь. Он был старше, выше и тяжелее. Он был — дерзок и зол, и не робел перед твоим статусом. Но и ты — сгусток солнечного огня под тонкой человеческой кожей — будто-не-человек, самозванец, который в Безночном себя день за днём, час за часом внутри этой кожи сдерживал… ты — был собой: одно потянуло другое, жар внутри нарастал, и так, слово за слово и тычок за тычком… Плевать тебе было на разницу в росте, в возрасте, в положении — на все тебе было плевать, кроме этого, одного: вперёд, вперёд, в бой, в самое пекло! встретить огонь огнём, встретить его, а там — будь что будет!.. Цзыхэ вас разнял. Дал в руки мечи. Проложил русло пламени — и оно потекло вперёд, как река, прогревая собой заледеневшую землю. Вэнь Цзыхэ всегда хорошо тебя понимал — родич, друг и учитель; человек, бывший рядом с самого детства. Он хорошо тебя понимал, но ты всё равно надеялся, что — недостаточно, что всего того жгучего, злого — уродливого, — что живёт в тебе, он не видел!.. А Ифэй — видел. Временами как в зеркало смотрел, ха! Да и ты в него — тоже. Ван Ялинь была драгоценностью — сияющей всеми цветами яшмой; держать бы её, греть в ладонях — и не бояться сжечь!.. Вы с Ван Ифэем были друг другу точильные камни. Когда ты однажды спросил у диди, ревнует ли он, сяо Чжао не понял вопроса. Смотрел на тебя, смотрел — и пожал плечами, прежде чем отозваться: — Тебе же надо кого-то лупить. Ты, в свою очередь, тоже сначала не понял его ответ. Но когда понял, то… позавидовал даже: Ведь и правда: чего ему бояться? К чему — ревновать? Только те, кто не уверен в себе, в своём месте и важности — только такие люди способны испытывать ревность. А сяо Чжао знает — так же, как то, что на востоке восходит солнце, — кто он, где его место, насколько он важен. “Пусть так и дальше будет”, — даёшь ты себе зарок. Дальше? Дальше было что было: свадьбу с Ялинь ты у отца годами вымаливаешь. Задвинув подальше гордость, глотая обиды, терпя отказ за отказом, один унизительнее другого, — снова, и снова, и снова… пока наконец не добиваешься своего. Ван Ялинь, Вань Ялинь… Как по-другому — без тебя рядом — выжить? С Ифэем — иначе. — Мы побратаемся, когда я сменю причёску, — обещаешь ты, кидая ему свою флягу, — чтобы тебе не пришлось называть “старшим братом” подростка! Вы бы сцепились за это, полусерьёзно пихая друг друга локтями, но — слишком ленно. Вино из Гусу тягучей сладостью разливается по языку. Ночь — радостна и безбрежна; тебе не надо звать тень, чтобы она присоединилась к веселью — хватает и вас с луной, — и всё тебе кажется достижимым, простым и правильным, а мир — будто бы на ладони вмещается, и впереди — каких-то три года, правда?.. Смешной для заклинателя срок. Ялинь погибает, когда тебе восемнадцать, а вместе с ней — гибнет и дружба с её старшим братом, и все ваши радостные, безбрежные планы. Ван Ифэй винит тебя, и ты тоже — винишь себя. А что толку? Ялинь это не вернёт. Ван Ифэй винит тебя; владыка Вэнь и его посылает в Цинхэ. Чем меньше вы видитесь, тем безопаснее: это дурные, тёмные встречи, и каждая искра способна дать жизнь лесному пожару. Ты держишь себя, не срываешься на людях — кожа с годами стала намного толще, — и всё равно… Будь на месте Ифэя другой, ты бы уже зарубил его — этого человека, о месте вконец забывшего. Может быть, не в Цинхэ, не на территории чужого клана, но в Цишани — так точно. Ялинь погибла. Ты виноват. Однако с наследником клана Вэнь так вести себя недопустимо — если ты не Владыка. Недопустимо, но Ялинь погибла, а это — её брат. Это — Ван Ифэй, что, если начистоту, не менее важно. Вам лучше меньше видеться — и вам, увы, никуда друг от друга не деться. Ты ловишь спиной его взгляд на ваших с Сичэнем тренировочных поединках. Видишь, как ему перекашивает лицо, когда оживают слухи о твоей новой женитьбе. Слышишь — сквозь оскорбления, от которых Яньхэ просит крови, — чужую обиду. Ты всё замечаешь и, если б вы ещё разговаривали, мог бы утешить Ифэя и объяснить: всё не так! тебе — как и сяо Чжао — не к чему ревновать и не о чём беспокоиться! Никто не займёт — твоё место, её место… Но труп вашей дружбы гниёт под цишаньским солнцем, и всё идёт как идёт — год, и другой, и третий… Вэнь Футун — сяо шиди, смешливый и добродушный, — уезжает в Гусу. В Цишань возвращается его тело. Когда он, твой родич и младший соученик, превращается из человека — в повод к войне? Ты вот моргнул у нас как-то не вовремя — и всё пропустил! Видишь только, что расследование никого по-настоящему не интересует. Даже Владыку Вэнь. И всё идёт как идёт — катится куда-то в нараку! Новые враги, старые обиды, нелепые стычки; кнут, насильно вложенный в руку; женщина, так похожая на неё, что можно бы было забыться; Шуан-шимэй, горящая местью и страстью; иглы лекаря Вэнь, которые совершенно не помогают отцу; испуганные глаза её брата… Месть, твоя собственная, которую ты отдаёшь тому, другому. Отдаёшь, потому что вы оба — больше не зеркала. Вы уже давно выросли, и что поможет ему, будет тебе почти бесполезно… Множатся скорби, а в сердцевине — вскипает злость, и когда кажется, что вот-вот твоя кожа лопнет по швам, и пламя польётся наружу, и ничего не останется, только оно, от края до края — пламя… тогда ты зовёшь его — Ван Ифэй!.. — и достаёшь Яньхэ. Вы начинаете тренировочный поединок. Что ж, если оно и правда умерло вместе с Ялинь в ущелье Цюбо — то, что вас связывало когда-то, — ты будешь хитрей. Позаимствовать труп, чтобы вернуть себе душу — чем не план? В “Тридцати шести стратагемах” совсем иное, конечно, имелось в виду. Ну и что с того? Вы сражаетесь, и огонь встречает огонь, и ты впервые за… даже не вспомнишь, сколько!... впервые за долгое, долгое время — смеёшься. Хоть что-то да идёт — правильно. Ты постоянен в своих привязанностях и, если начистоту, очень скуп. Есть только один драгоценный, подаренный судьбой брат; есть одна женщина и — после неё — один мужчина; и есть один человек, которого ты готов выбрать братом. Каждый из них может умереть — или отвергнуть, предать, вымарать Вэнь Сюя из сердца! Но для тебя они всегда будут единственные. Никто и никогда их не заменит. Такая уж правда. Такой ты есть. Накануне штурма ты впервые в жизни нарушаешь прямой приказ Владыки — отца — и отправляешь в Гусу письмо без подписи: Ни гром, ни молния не помогли — Дождя в конце концов как не бывало… Ты думаешь, что умрёшь, и берёшь Ван Ифэя в передовой отряд. Ты не умираешь. Гусу пылает, Шуан-шимэй гибнет при штурме, а после… Твой брат впервые — рядом с отцом — не в безопасности, твоя женщина много лет как мертва, мужчина — песком сквозь пальцы, пусть это даже к добру… а неслучившийся побратим? Ты отдаёшь ему шпильку Ялинь, которую подобрал, починил и все эти годы таскал с собой, а просишь одно: не мешать. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Ты так не считаешь, Ифэй? У него нет ответа на этот вопрос, но есть… не прощение, нет — Ван Ифэй не умеет прощать!.. Скорее — принятие. Он принял, что за тобой нет вины, а если так… Что вас тогда останавливает? У него нет ответа, но есть обещание — встать за твоим плечом, смешать с тобой кровь; есть — любимый человек и условие, с ним связанное. Вы всегда были друг с другом честны; здесь он с тобой тоже честен, и это доверие — по-своему драгоценно. Ты хранишь его подле сердца, как будто в замену той шпильке; и перед тем, как сделать решающий шаг, ты задашь лекарю Вэнь последний вопрос. Если она ответит, что — всё, что средства помочь Владыке исчерпаны… Ты для себя всё решил. Бледный рассвет красит небо по дороге в Цишань, и ты — так же бледен, солнечен… и предвещаешь начало нового дня. Свой выбор ты сделал и счастлив им, этим выбором, счастлив, а дальше… Дальше? Что ж. Будь что будет.