Запретный плод нормальной анатомии

Две недели. Четырнадцать дней, в течение которых её образ в моей памяти начал понемногу тускнеть, обрастая будничной шелухой. Я почти смирилась с этой вынужденной разлукой, убедила себя, что так даже лучше. Но не сданный долг по мышцам висел на мне дамокловым мечом, и его сталью была неизбежность новой встречи. Когда мы небольшой компанией подходили к родному корпусу, сердце забилось с новой силой. Эти стены, когда-то казавшиеся ледяными и враждебными, теперь манили теплом воспоминаний. Они хранили эхо её голоса, отпечаток её взгляда. Я зашла в аудиторию первой — и тут же почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она была здесь. Та же статная осанка, тот же сосредоточенный профиль, склонившийся над студенткой. Воздух словно сгустился, и каждый мой вдох был наполнен ею. Я подошла ближе, стараясь, чтобы стук сердца не выдавал моего смятения. — Ну, вообще-то, принято здороваться, — её голос, острый и знакомый, пронзил тишину. В нём слышалась не столько злость, сколько укор, и от этого стало вдвое больней. — Здравствуйте, Даниэла Степановна, — мой собственный голос показался мне чужим и тихим. — Я хотела узнать, когда у вас есть время принять наши долги? Наступила пауза, во время которой я успела продумать всю свою никчёмную жизнь. — Я вам уже говорила — во время ваших пар. Отпрашивайтесь на 20 минут и приходите. Отчаяние сжало горло. Это было невозможно. — У нас не получается во время пар. Может, у вас есть другие «окна»? — в голосе прозвучала почти мольба. — В пятницу, в 12:00, — ответила она, и в её тоне я уловила тень чего-то… усталого? Снисходительного? — Хорошо, спасибо. Я развернулась, чтобы уйти, но ноги стали ватными. Каждая клетка моего тела противилась этому уходу. Я шла медленно, не в силах оторваться от её ауры, чувствуя спиной её взгляд, который, казалось, прожигал меня насквозь. Мне отчаянно хотелось обернуться — не для слова, просто чтобы ещё раз увидеть эти бездонные карие глаза, в которых для меня теперь читалась не только строгость. — Ну ты даёшь! Такая картина… Смешная! — фраза Никиты прозвучала как удар хлыста по обнажённым нервам. — Под этот момент — грустную музыку, серый фон и дождь, как в самых драматичных концовках фильмов. Я не ответила. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он не понимал. Никто не понимал, что эта «смешная картина» была для меня кульминацией целой личной драмы. Следующая неделя прошла в лихорадочной зубрёжке. Мышцы, их начала, прикрепления, функции и латинские названия стали моим навязчивым кошмаром и единственной целью. И вот долгожданная пятница. Мы с одногруппниками, как грешники, идущие на исповедь, вошли в аудиторию. — Здравствуйте, Даниэла Степановна, разрешите сдать модуль? Она подняла на нас взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого раздражения. — Здравствуйте. А почему вас так много? Вы бы ещё всей группой пришли! У меня на вас 20 минут, потом пара. Могу принять только двоих. Мы замерли в неловком молчании. Жажда сдать боролась с животным страхом. В итоге, выбрав двух «смертников», мы остальные прилипли к стенам, впитывая происходящее как губки. — Так, ну скажи мне, что это за мышца? — её палец, указующий перст судьбы, лег на схему. — Это… круглая мышца рта, — прозвучал робкий, почти детский голос. Внутри у меня всё оборвалось. «Нет, только не это», — прошептал внутренний голос. — Так, хорошо. А это что за мышца? — в голосе преподавателя уже нарастала сталь. — Это круглая мышца глаза. — На какие части она подразделяется? Тишина. Та самая, гробовая, знакомая до слёз. Даниэла Степановна медленно выдохнула, и этот вздох был красноречивее любых слов. Приговор был оглашён: «Идите. Все. Доучивать». Следующая попытка стала для меня вопросом чести. Я проглатывала материал, чувствуя, как он становится частью меня. И когда я наконец вошла в пустую аудиторию, меня охватило странное чувство. Это было не просто помещение. Это был храм. Тусклый свет из окон ложился на стеллажи с костями, вырисовывая причудливые тени. «Дети-уродцы» в своих банках молчаливо взирали на меня. Я села прямо напротив того самого стула — места моей первой академической казни, где когда-то получила свою историческую тройку. Перед глазами всплыли картинки: мои дрожащие руки, держащие позвонок, её голос, холодный и чёткий: «Transversus!» — и вселенская пустота в голове. Тогда это был ужас. Сейчас — горькая, но такая дорогая ностальгия. Мы не знали, что ждёт нас в следующем семестре. Ходили упорные слухи, что дорога назад заказана. И от этой мысли на душе скребли кошки. — Так-так, я понимаю, вы уже повторили? — её появление было внезапным и закономерным, как восход солнца. — У нас тут ностальгия, — сказала я, и голос дрогнул. — Вспоминали, как мы вам позвонки на первой паре отвечали. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невесомой ухмылке. И в этот миг мне показалось, что в её глазах промелькнула не просто профессиональная память, а что-то личное, общее. Наш общий кусочек прошлого. Начался опрос. Я отвечала на автомате, голова была пуста от волнения. — Сонь, ну молодец. Я тебе ставлю четыре. Мир замер. Сначала я не поняла. Потом смысл слов добрался до сознания, и что-то горячее и солёное хлынуло из моих глаз. — Даниэла Степановна, как четыре? Серьёзно? — я смотрела на неё, не веря, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, но внутри пело всё существо. — А почему я тебе должна ставить меньше? Ты мне ответила, все мышцы назвала по-латыни, функции рассказала. Ты заработала свою четвёрку. Это были не просто слова. Это было признание. Признание моих усилий, моей борьбы. Это была победа. — Спасибо вам, — прошептала я, и в этих двух словах была вся моя благодарность. — Ну, рассказывайте, как у вас там пары проходят? — она откинулась на спинку стула, и в её позе читалась не формальность, а genuine interest. И я излила ей душу. Всё: про безразличного преподавателя, про абсурдные вопросы, про тоску по настоящей, живой анатомии. И когда я, сгоряча, выдала вопрос про «чего боится врач Даниэла Степановна», она не сдержалась. — И чего же? Мне очень интересно, — бровь поползла вверх, но в глазах уже играли искорки. — Бога и перитонита. Она рассмеялась. Это был не тот сдержанный, начальственный смех, который я слышала раньше. Это был искренний, грудной, по-настоящему человеческий смех. И в этот миг последние остатки стены между нами рухнули. Я рассказала ей о наших терзаниях, о страхе идти в деканат. — Если бы вы пошли в деканат, тогда да. А нужно было просто вежливо подойти к заведующей и спокойно всё объяснить. Тогда, возможно, что-то бы и изменилось. Её слова упали в душу тяжёлым камнем сожаления. Мы были так близки к спасению, но наша нерешительность и страх всё похоронили. Мы говорили долго. Я делилась, а она слушала — не как строгий ментор, а как старшая, понимающая подруга. В её внимании не было ни капли снисхождения, только участие. Я чувствовала себя своей, понятой, принятой. Я говорила, не боясь осуждения, и это было пьянящим чувством свободы. — Так, ну, Алина, у тебя модуль закрыт. Сонь, а тебя я жду ещё раз — сдавать вторую часть. — Спасибо вам, Даниэла Степановна. Я подойду в понедельник. До свидания. — До свидания. В понедельник я ехала одна. Страх перед несданным модулем был ничтожен по сравнению с другим, новым чувством — острой, почти физической потребностью видеть её, говорить с ней. Её отсутствие в моей жизни стало ощутимой пустотой. За 10 минут до назначенного времени я переодевалась в гардеробе на цокольном этаже. И вдруг — она. Спустилась по лестнице. И впервые увидела меня. Настоящую. Без униформы, без маски, без защитного халата. Я была просто я. На её обычно бесстрастном лице на мгновение промелькнуло неподдельное, ничем не прикрытое удивление. Она запоминала нас по фрагментам: по взгляду, по силуэту в халате. А сейчас перед ней стоял целый человек. — Здравствуй. Ты приехала сдавать модуль? — её голос прозвучал тише, обыденнее. — Да. Но мне кажется, я не сдам сегодня, — честно призналась я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ну, давай посмотрим. Если не сдашь — хоть повторишь немножко. Простая, житейская фраза. Но в ней не было ни капли привычного сарказма или давления. Было… участие. И от этого в груди стало тепло и светло. Я поднялась за ней, взяла планшеты и села за наш «душевный» стол. Через 20 минут она подошла. Опрос был коротким и закончился моим капитулянтским: — Даниэла Степановна, всё… Я наверное, больше не знаю. Она посмотрела на меня с таким искренним, почти детским удивлением, что мне стало смешно и стыдно одновременно. — Как это «больше не знаешь»? — У меня ощущение, что я всё забыла. Пустота. — Ну, хорошо. Тогда стой, учи. У меня в принципе ещё час до ухода домой. Можешь всё это время стоять, сидеть тут и повторять. Это не было наказанием. Это был подарок. Возможность остаться в её пространстве, дышать с ней одним воздухом. Я согласилась, чувствуя странную благодарность. Я уткнулась в методичку, бормоча что-то бессвязное. А она… не ушла. Она осталась в аудитории, разговаривала по телефону у окна. И когда звонок прервался, она обернулась. И снова — тот самый разряд, то самое электричество, что пронизывало меня с первой встречи. — Сонь, ты откуда учишь? — С методички, — пробормотала я, чувствуя себя школьницей, попавшейся на списывании. — Я же вас учила — учить нужно всегда с атласа! — в её голосе прозвучала знакомая строгость, но теперь в ней была энергия не гнева, а страстного убеждения. — Там картинки, ты можешь хоть что-то сопоставить! Если учишь тупо текст — ты ничего не поймёшь. Анатомия — это наглядная наука. Она сделала паузу, и её следующий взгляд будто пронзил время. — И когда ты придёшь после окончания университета к нам на кафедру работать, тебе же всё заново переучивать придётся. Время остановилось. Эти слова повисли в воздухе, вибрируя от невероятности. «К нам на кафедру. Работать». Она не просто верила, что я смогу сдать экзамен. Она видела моё будущее. Моё возможное будущее. Рядом с ней. Это была не просьба и не предложение. Это было допущение. Высшая степень доверия и признания, о которой я не могла и мечтать. Я не нашлась, что ответить, лишь кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Внутри всё пело и ликовало. В этих словах было всё: и вера в меня, и наша странная связь, и призрачный, но такой желанный шанс на продолжение. Спустя ещё 40 минут я отнесла планшетки, отдала ключи и вышла на улицу. До следующей пятницы. Но теперь это ожидание было наполнено не страхом, а тихой, светлой надеждой и новым, оглушительным смыслом.