Erring

Идея с домиком захватила всех. В нашем общем чате закипела дискуссия: Уён, сияющий и полный энтузиазма, скидывал варианты домов — то с панорамными окнами, выходящими на лес, то с джакузи под звездами. Сан, с присущей ему практичностью, тут же составлял списки необходимого: от углей для мангала до аптечки. Я наблюдала за их слаженным дуэтом и думала, что именно в этой слаженности и кроется главная боль Уёна. Они были идеальной командой, и мое присутствие в этих организационных хлопотах казалось лишь приятным дополнением. За неделю до праздника мы втроем поехали за продуктами. Это было одно из тех их приключений, где я чувствовала себя одновременно своей и чужой. Уён громко спорил с Саном о сортах мяса для барбекю, хватая с полки самые дорогие стейки, а Сан с улыбкой возвращал их на место, находя идеальное соотношение цены и качества. - Ты как моя бабушка, Санни! — хохотал Уён, обнимая его за плечи. - А кто тогда будет следить, чтобы твой легендарный день рождения не закончился голодными обмороками? — парировал Сан, но не отстранялся. В какой-то момент Уён схватил с полки огромную банку клубничного джема. - Помнишь, в первом семестре мы неделю ели только тосты с этим джемом, потому что он до безумия нам нравился? — сказал он, и его голос на секунду стал теплее, интимнее. – Помню, - Сан улыбнулся, глядя на банку. – Теперь я его не ем, у меня до сих пор изжога от воспоминаний. Их взгляды встретились, и в воздухе повисло что-то неуловимое — общая память, целая вселенная, в которой меня не существовало. Я в этот момент выбирала сыр и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это были не просто воспоминания. Это была их личная мифология. *** Наконец настал день рождения. Дом оказался даже лучше, чем на фотографиях: просторный, деревянный, с огромной террасой и, как тот и хотел, бассейном. Друзья начали подъезжать, музыка становилась все громче, воздух наполнился запахом жареного мяса и смехом. Уён был в центре внимания, как всегда — душа компании. Но его солнечная энергия сегодня казалась немного вымученной, слишком яркой. Он много пил, его смех звучал громче всех, а его взгляд постоянно, как намагниченный, возвращался к Сану. Сан же, наоборот, был спокоен и как будто отстранен. Он помогал с барбекю, подливал напитки, вел светские беседы, но я видела, что его внимание тоже приковано к Уёну. Он следил за ним с той самой тихой, отеческой заботой, которая появилась у него на той злополучной вечеринке. Поздно вечером, когда большинство гостей разбрелись по дому или уехали, а мы с Саном и еще парой человек сидели у камина, Уён подошел к нам. Он был явно пьян, шатался, и его глаза блестели неестественным блеском, но перед этим кульминационным моментом был подарок. Сан встал и жестом призвал всех к тишине. - Уён-а, — начал он, и его обычно сдержанный голос звучал тепло и немного взволнованно. — Я долго думал, что тебе подарить. И это не просто вещь, - он протянул ему не коробку, а старый, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Уён, сбитый с толку, взял его. - Что это? - Открой, — улыбнулся Сан. Уён раскрыл блокнот на случайной странице, и его лицо преобразилось. Это были не просто пустые листы. На каждой странице были вклеены билеты — на поезда, в кино, на концерты. Рядом с ними — смешные рисунки, подписи, засушенные цветы или фантики от конфет. Это был дневник их дружбы за последние семь лет. На той странице, что он открыл, был билет на какой-то давний фестиваль, а рядом Сан детской рукой нарисовал их обоих, корчащих рожицы. - Я все это собирал, — тихо сказал Сан, пока Уён молча, с дрожащими руками, листал страницы. — Просто так, на память, а потом решил, что пора отдать это тебе, потому что все эти воспоминания — они наши общие. Но хранить их должен тот, кто делает нашу жизнь светлее. Уён поднял на него взгляд, и в его глазах стояли слезы. Не от алкоголя, а от настоящего, всепоглощающего чувства. - Я... я не знаю, что сказать, — прошептал он, прижимая блокнот к груди. - Ничего не говори, — Сан шагнул вперед и обнял его. Это было крепкое, долгое, искреннее объятие. И Уён, казалось, растворился в нем, спрятав лицо в плече Сана. После этого Уён стал еще более эмоциональным. Он лип к Сану, как репей, обнимал его за талию, клал голову ему на колени, когда мы сидели на диване. И Сан, выпивший и распахнутый, не отстранялся. Наоборот, он казался тронутым, даже растроганным этой откровенной нежностью. Он гладил Уёна по волосам, улыбался его глупым шуткам, и в его глазах светилась та самая братская, глубокая любовь, которая, я знала, и была для Уёна одновременно и раем, и адом. И вот тогда, когда Уён, опьяненный и алкоголем, и подарком, и этой разрешенной лаской, поднялся с дивана, его голос дрогнул: - Санни... Давай сходим к озеру. Говорят, там звезды очень хорошо видны. Он протянул руку, и его пальцы сжали рукав Сана с такой силой, что костяшки побелели. Все затихли. Сан посмотрел на него. Его взгляд был затуманенным от выпитого, но в нем не было отказа. Была та же нежность, что и раньше, смешанная с пониманием. - Уён, ты еле на ногах стоишь, — мягко сказал он. — Пойдем, посмотрим на звезды с террасы. - Нет! — голос сорвался, но в нем теперь была не злость, а мольба. — Я хочу к озеру! С тобой! Как тогда, помнишь? Только мы двое. Это «помнишь» и «только мы двое» повисли в воздухе, тяжелые и многозначные. Все присутствующие смотрели в пол. Я застыла, понимая, что становлюсь свидетелем чего-то важного и болезненного. Сан медленно поднялся. На этот раз он взял его протянутую руку, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. - Хорошо, — тихо сказал он. — Но только на пять минут. И ты наденешь куртку. Он повел Уёна, того, кто сейчас выглядел не как лучший друг, а как потерянный, счастливый и разбитый одновременно парень, к выходу. По дороге Уён обернулся и посмотрел прямо на меня. И в его взгляде не было ни вызова, ни ненависти. Только бесконечная, всепоглощающая грусть, стыд и... извинение. Он знал, что я всё вижу. И он знал, что я всё понимаю. А еще — безумная, пьяная надежда, сияющая в его мокрых глазах. Я осталась сидеть у камина, сжимая в руках бокал с виски, и слушала, как щелкнула входная дверь. Где-то там, в холодной ночи, у озера, мой выпивший парень смотрел на звезды с своим лучшим другом, который был в него безнадежно влюблен. И подарок, который должен был стать символом их дружбы, стал лишь маслом в огонь этой безответной любви. И я не знала, что будет завтра, когда все протрезвеют и придется смотреть друг другу в глаза. Я не пошла за ними. Не из равнодушия, а из уважения. Каким-то шестым чувством я понимала, что Уён хочет сказать что-то важное, и мое присутствие помешает. Я осталась у камина, притворяясь, что разглядываю языки пламени, но всем нутром чувствуя напряжение, ушедшее с ними за дверь. Прохлада ночи обожгла разгоряченную кожу. В голове гудело, но Уён был твердо намерен. Они присели на краю старого пирса, и тишина повисла между ними, густая и неловкая. Сан смотрел на воду, его профиль был спокоен и прекрасен в лунном свете. Он был здесь, рядом, но казался бесконечно далеким. - Санни, — начал Уён, и голос прозвучал хрипло. Он повернулся к нему, и в его глазах была лишь обычная, братская теплота. Он не догадывался. Ни о чем. - Спасибо за блокнот. Это... это самое дорогое, что у меня теперь есть. - Не стоит, - улыбнулся он, — это просто бумажки. - Нет, — набрался смелости Чон и посмотрел ему прямо в глаза. — Это не бумажки. Это... наша жизнь. Каждая страница. И я, - он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Сердце колотилось, как птица в клетке. - Я иногда думаю... что было бы, если бы одна из этих страниц перевернулась иначе. - Иначе это как? - Сан слегка нахмурился, не понимая. - Не знаю, — он позволил своему плечу ненадолго коснуться его плеча, как бы невзначай. — Может, мы пошли бы на тот концерт не как друзья. Может... мы бы сейчас смотрели на звезды не так и не в этом месте. Уён не сказал ничего прямого. Только намек. Только возможность, скрытую в прошедшем времени. Он видел, как Сан задумался, его взгляд стал чуть более серьезным. Парень не отстранился, но в его молчании читался не ответ, а легкое, едва уловимое замешательство. Он ловил смысл этих слов, но не мог, не хотел его поймать. И в этом молчаливом непонимании была вся трагедия. Когда они вернулись, Сан был задумчив, а Уён залпом выпил пол бокала виски, стоявшего на столике, и сказал, что пойдёт к себе в комнату. Я же подорвалась из гостиной и пошла за ним. - Что происходит, Уен? – спросила я, настигая его перед дверью в спальню. Он резко остановился, но не повернулся сразу. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки. Я чувствовала, как дрожит его рука в моей, когда он медленно обернулся. Его глаза, обычно такие ясные и смеющиеся, были полны бури. В них не было ни капли того света, что делал его «лучиком». Только боль, стыд и усталость. - Ты же всё видишь, — его голос был хриплым, обожженным виском и невысказанным. — Ты всегда видела и понимала. Просто молчала, - он не пытался вырвать руку. Просто стоял, позволив мне держать его, как будто моя рука была последней нитью, связывающей его с реальностью. - Я не хочу ничего разрушать, — прошептал он, и его взгляд умолял о понимании. — Клянусь, я не хочу. Я пытался… Я годами пытался быть просто другом. Но сегодня… этот его подарок… — Это напомнило тебе, как много ты уже потерял, пока всё это хранил в себе, — тихо закончила я за него. Уён закрыл глаза и кивнул, коротко и отчаянно. По его щеке скатилась слеза, и он смахнул ее с таким раздражением, будто это была проявление слабости. - Сан никогда не посмотрит на меня так, как смотрит на тебя, — выдохнул Уён, открывая глаза. В них теперь была лишь горькая, кристальная ясность. — И я ненавижу себя не за эти чувства, а за ту боль, которую я сейчас причиняю вам обоим. Просто находясь рядом, - он посмотрел на дверь своей комнаты, потом снова на меня. - Я должен уехать завтра. Первой электричкой. Скажи ему… Скажи, что мне внезапно позвонили по работе. В его голосе звучало окончательное, бесповоротное решение. Это была не импульсивная драма, а приговор, который он сам себе вынес. Я не стала останавливать его, лишь вздохнула и ушла обратно к Сану. Иногда единственный способ залечить рану — перестать ковырять в ней. Утром Уён и вправду исчез. На столе в гостиной лежала записка, написанная его размашистым почерком: «Внезапные дела по работе. Всем спасибо. Было круто». Слишком коротко. Слишком безлико для него.