Олимпия

«Господи, прости дитя своё неразумное…» Эта мысль – последняя искра сознания, вспыхнувшая в её голове перед тем, как угаснуть. Грудь жжёт, словно пламя пробралось под кожу, а её лёгкое белое платье, некогда самое любимое с накинутым сверху пальто, теперь пропитано алыми оттенками боли. Здесь, в заброшенном доме, среди изломанных тел своих товарищей, она встретит смерть. Говорят, Революция пожирает своих детей. И вот доказательство. Перед внутренним взором проносятся образы: мама, дедушка, Лёва… Как он там? «Милый мой, братец…» Алиночка. Петя. Она уже мертва. А он? Возможно, тоже. Если не успел… если не спасся. Все мертвы. Одинокая слеза раскаяния скользит по щеке, обжигая кожу, сдавливая горло немым криком. — Так-так… что тут у нас? Шагов не слышно, но рядом с её телом сгущается тень. Взгляд расплывается, не в силах сфокусироваться. Перед ней — силуэт. Тонкий, высокий. Кажется, юноша. Молодой, если судить по голосу. Он склоняется над ней, и его длинные пальцы мягко ложатся ей на веки. Сознание начинает ускользать, как песок сквозь пальцы. Голос, шёпот у самого уха, но даже он звучит как сон. — Поспи… тебе нужен отдых. Прежде чем провалиться в темноту, она ощущает резкую боль в шее. Как будто… укус? Это конец? Или начало. За несколько часов до этого — Всё запомнила? Каразин в последний раз проводит пальцем по белому листу, испещрённому схемами и пометками. Розовый, почти стёртый мел очерчивает жирную чёрную точку в центре, это их цель. Сегодня должна состояться решающая операция. Они идут на штурм особняка нефтяного магната Мельникова. Аристократ, насквозь пропитанный деньгами, добытыми нечестным путём. Жалкий, грязный паразит, которого ненавидит каждый из анархистов. И сегодня, он должен пасть. — Да поняла я, поняла… Девушка лениво откусывает яблоко, взгляд её скользит по мутному стеклу, за которым осенний день медленно угасает. В её глазах таится скука. Пётр напрягается, не отводя от неё мрачного, почти обвиняющего взгляда. — Ева — Сурово произносит Каразин. — Петь, — Алина, появившаяся в гостиной как по команде, мягко касается его плеча, словно гасит пламя. Все в группе давно знали: между командиром и подчинённой нечто большее. — Она устала. Дай ей передышку. — Устала? Она должна тренироваться больше всех — Вспыхивает тот, резко поворачиваясь к голубоглазой. — Женевьева, прошу, не натвори глупостей. Я тебя знаю, у тебя ноги быстрее головы работают. Имя, настоящее, родное, обжигает, как раскалённое железо. В команде её звали Евгенией или Евой Рубиной, второй вариант имени в общем-то был правильным, учитывая, что это сокращение от настоящего, но реальные фамилия и имя девушки были Женевьева де Рубье. Так её звали до того, как она стала революционеркой, беглянкой, бойцом. Дочь французского философа и русской дворянки, она потеряла отца в раннем детстве. После его гибели мать увезла её и младшего брата из Франции в Петербург. Тогда Женевьеве было всего пять. Воспитанием занялся дед Николай Фёдорович, бывший военный министр, человек с суровым лицом и добрым сердцем. Он давно отошёл от дел и поселился в родовом имении, подальше от столичной суеты и политических интриг. Мать умерла от загадочной болезни, когда девочке исполнилось двенадцать. А в семнадцать, охваченная идеями свободы и равенства, Женевьева сбежала из дома. Её взгляды не принимали, её голос не слышали. Лев, младший брат, остался с дедом. Иногда, через посредников, она получала весточки. Сейчас Лёва учится на последнем курсе Александровского лицея, а дедушка всё так же живёт в поместье, ухаживает за садом. Последнее послание пришло от Татьяны Васильевны, старой служанки, которая была с ними с самого рождения. В нём тревожная новость. В дом явилась странная женщина. Она очаровала Николая Фёдоровича, и, кажется, по-настоящему влюбила его в себя. Женевьева восприняла это скептически. Но разбираться с этим она собиралась позже, после Столыпина и Мельникова. — Повторим ещё раз, — Пётр указывает на самодельную карту, разложенную перед девушками. — Вы с Алиной проникаете в дом под видом служанок. Мы через верхнее левое окно второго этажа. Пока вы отвлекаете охрану, мы проходим к лестнице. Часть группы спускается на первый этаж, чтобы окружить этих мерзавцев. — Я всё ещё не понимаю, зачем нам так рисковать. Эти кровопролития не моё, — Женевьева хмурится, отводя взгляд от карты. — Ты правда думаешь, что это даст тебе билет к «Белым всадникам»? — Мы хотим, — Отчётливо произнёс Карамора, дёргая подругу за край рукава. — Ты же знаешь, без них до революции нам не дойти. — Знаю. — Глухо отозвалась девушка, не удостоив Петю взглядом. Вместо этого её глаза встретились с Алиной. Та кивнула медленно, будто нехотя, словно говорила: «Мне это тоже не по душе, но надо». На этом их короткое собрание завершилось. Они направились к остальным, а Рубина, как обычно, тащилась позади, позволяя этой сладкой парочке поварковать в полголоса. С Каразиным она была знакома уже больше десяти лет. Он, как и она, происходил из дворянской семьи, их поместья располагались по соседству. Позже семья Пети переехала, но связь между ними не оборвалась. Он всегда относился к ней как к младшей, возился с Лёвкой, как с родным. Именно он первым заговорил о революции, о борьбе со злом, и вместе они решили создать свою маленькую армию против гнилых чиновников и кровавой царской власти. Моментами вёл себя как придурок конечно. Исчезал на недели, возвращался с безумными идеями, выдавал то гениальные, то совершенно нелепые планы. Но они всегда шли вместе. Как одно целое. А потом появилась Алина. Ещё одна опора. Рядом с ней Петя превращался в покладистого кота, заботливого, нежного, готового защищать любимую от всего мира. Для Евы Алина стала ближе всех, подругой, которую она не искала, но обрела, внезапно, будто случайно, из местной типографии. Втроём они вошли в подпольный бар. Несколько анархистов болтались у сцены, окружённые девушками лёгкого поведения, пьяные, весёлые, шумные. В центре стоял Брем не совсем трезвый, с мутным взглядом, толкавший какую-то бессвязную, аморальную речь. — Я тут постою. — Быстро сообщила Пети подруга, оставаясь у входа. Он кивнул, обняв Алину за плечи, и пошёл вперёд. В нос ударил едкий запах дешёвого спирта и сигарет. Её передёрнуло. Как же раздражали такие места. Хотелось содрать кожу с каждого похотливого ублюдка, сидящего здесь. Пусть с некоторыми они и были на одной стороне, в одном движении, но своими окончательно она считала только Петю и Алину. А другие, товарищи. Ничего плохого она им не желала, но и не дружить не хотела. Через несколько минут представление закончилось. Карамора бросил в Брему что-то, и тот, резко притихнув, сошёл со сцены. Пока их командир собирал пьяных оболтусов, Алина вернулась к Еве, улыбаясь пропела. — Распоясался сегодня наш петушок. Она кивнула в сторону Бремы, который, приплясывая, шагал под надзором Пети, как нашкодивший ребёнок. Рубье не сдержалась, рассмеялась, прикрывая губы ладонью. — Мне кажется, ещё немного, и Петька ему под жопу даст — Поделилась своими догадками Женевьева, поворачиваясь к подруге. Та кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не согнуться от смеха при виде кучки взрослых мужиков, что, зажимаясь, шли как на расстрел, под командованием одного, самого громкого. — И это они, — С сомнением произнесла Алина, окидывая взглядом их команду. — Собираются в скором времени власть в свои руки взять? Рубина закатила глаза и, не утруждая себя приличиями, выпалила. — Да они в своих руках писюн держать не могут, о чём ты говоришь. Обе звонко расхохотались, почти вызывающе. Когда подошёл Петя, синхронно отвернулись в разные стороны, чтобы не подогревать ситуацию до предела. ~~~~~~~~~ Всё веселье закончилось уже через пару часов, уступив место тревоги и предрассудкам. Казалось, что всё не так. Форма горничной сидит не правдоподобно, ходит она не естественно, смотрит подозрительно, говорит слишком тихо, дышит слишком громко, и даже моргает, как чужая, как предатель. И единственное, что в этой вакханалии Рубину поддерживало и успокаивало, Алина, что была рядом. Она держалась особняком, как настоящая революционерка, уверенно, бесстрашно, точно. Из главного зала доносились басовитые мужские голоса. Неохотно, с внутренним сопротивлением, девушки вошли в просторную комнату. От вида буржуазных ублюдков по коже Евы пробежали мурашки. Это могло бы быть её будущее, если бы она не сбежала. Иногда, в редкие мгновения, та жизнь, за пределами капитализма, сырости и подполья казалась ей лучше. Когда Татьяна Васильевна по утрам заплетала косички, гладила по голове, завязывала бантик на платье. Когда дедушка целовал в щёку, щекоча бородой, а мама рассказывала сказки под июньским солнцем, пока Лёва носился по скошенной траве с лакеем Иваном Константиновичем. Смех Мельникова разрезал воспоминания, как нож. В нос ударил мерзкий запах сигарет. Главный из эксплуататоров, их цель, бросил на Алину хищный взгляд и обхватил её своими толстыми, безобразно чистыми руками. Ни мозолей, ни царапин, таким работать не приходится. — Пусти, пусти! — Закричала подруга, извиваясь под хохот остальных. Ева не выдержала. Поднос, что был в её руках, с грохотом врезался в лицо Мельникова. Он рухнул на пол, перевернувшись, как мешок с мусором. — Сука! — Прорычал он, пытаясь подняться — Ты что делаешь, тварь безмозглая ?! — Вскочил следом один из его дружков-подхалимов, делая несколько шагов в сторону девушек. И тут сверху раздался грохот. В стол вонзились три пули, заставив мужчин отшатнуться. В комнату ворвались люди в масках их подкрепление. Вооружённые, решительные. Аристократы попадали на пол, прикрывая затылки руками. Рубина задрала голову. На балконе стоял Петя. Властный, в общем-то, как всегда, голосом Оракула озвучивая. — Мы с вашего нефтезавода в Баку— Яростно огласил он, спускаясь по лестнице. — Двадцать восемь рабочих сгорело заживо. Но ведь кажется Вы в курсе? Ведь адвокаты смогли доказать, что рабочие сами виноваты, что они по собственной инициативе полезли в пожар спасать ваше имущество. Карамора вошёл в гостиную, обошёл тела, присел у сейфа. Мельников, дрожащий, продиктовал комбинацию. Брему накинули верёвку на шею. Один конец подбросили на второй этаж, сооружая подобие эшафота. — Не могу смотреть. — Прошептала Женевьева, отворачиваясь к стене. Алина кивнула с пониманием, сама то и дело отводя взгляд, будто защищаясь от происходящего. Слушать эти вопли было почти невыносимо. Хотя Рубье привыкла к жестким методам учений, к крикам, к боли, жалости к этому буржуазу не было. Но убить его? Вряд ли она смогла бы. Не её это дело. Не их. " Вот для этого тут и Петя. Не я, так он " Пронеслось в мыслях у девушки. Каразин, не говоря ни слова, срезал петлю, швырнул пачку денег в рыло лизоблюду, забрав лишь десятую часть. Всё казалось завершённым. Но вдруг, выстрел. Один. Глухой, но роковой. Комната застыла в мёртвом ступоре. Ева резко обернулась, оценивая общую атмосферу. В воздухе повисла тишина, как перед бурей. Желудок сжался в комок. На полу лежал Мельников. Под ним расползалось кровавое пятно. А напротив стоял Брема. Он несколько секунд разглядывал свою жертву, потом, без малейшего интереса, развернулся и вальяжно прошёл мимо остальных, как по сцене. — Этого же не должно было быть… верно? — Рубина устремила взгляд на Петю. Но тот молчал. Он не моргнул, не двинулся. Только смотрел на труп, переваривая случившееся. Их группа отличалась от других революционных движений. Они не убивали. Почти никогда. Только в самых крайних случаях. Могли припугнуть, забрать деньги, навредить физически, но никогда не расправлялись с человеком, это было не в их компетенции. — Это же лишнее… да?.. Ну да ведь? — Затараторила Ева, чувствуя, как дрожь побежала по телу. Вместо Пети ответил Брема. Он посмотрел на неё с усталой, нездоровой надменностью, оскалившись. — Что, Женечка, не ожидала, что взрослые дяди умеют пистолетом пользоваться? — Завали. — Рявкнул Карамора, срываясь с места. Он схватил Брему за шиворот и толкнул к выходу. — Э… — Попытался возразить тот, но не успел. Комната ожила. Все начали двигаться, словно по команде. Петя взял Алину за руку, другой, ухватил Еву за плечо, таща обеих к карте, прочь из этого безумного дома. Далеко-далеко. Хоть куда-то. Они мчались с безумной скоростью по улицам Петербурга. Карета тряслась, скрипела, бросала их из стороны в сторону. Женевьева то и дело всхлипывала, пытаясь унять образы, вспыхивавшие перед глазами. Она теснее прижималась к Алине, словно та могла защитить от всего, от страха, от боли, от памяти. Когда все молчаливо проследовали в пустой, заброшенный особняк, никто не осмелился нарушить гнетущую тишину. Щелчок. Вспыхнувший свет вырвал из мрака ужасающую картину. Брем, с нервно подрагивающей рукой, приставил дуло того самого револьвера к затылку их лидера. Облизнув пересохшие губы, он резко и торжествующе объявил. — Товарищи, последние два дела Карамора был слегка подозрительным. — Что ты несёшь — Обрушилась Алина, скрестив руки на груд. Женевьева пошатнулась, судорожно вцепившись в стену. Она готова была выбросить в адрес лысого что-то отвратительное, может, даже беспощадное, но Петя опередил её, приложив палец к губам в призыве к молчанию и сам подал голос. — Первая ошибка: Не разгрузил противника — С этими словами он плавным движением извлёк из кармана пистолет, который Брем жадно выхватил. За этот жест широкой души, граничащий с безумием, девушка захотела залепить Пете по шее. — Варворов, когда ты решил устранить полковника Симонова, подлинно известного нам, вербовщика двойных агентов. Товарищ Карамора и на этот раз нашёл веские аргументы против казни врага революции! — Вторая ошибка: не предупредил заранее участников переворота. — Продолжил кривляться Каразин, чем окончательно сбил остальных с толку. Всех, кроме девушек. Сразу же он получил оглушительную оплеуху за такую вопиющую самодеятельность. Мужчина рухнул на пол, с его губы побежала тонкая струйка крови, этот ублюдок ударил его. — Что ты творишь? — Рубье вскочила на ноги, лихорадочно озираясь в поисках чего-то тяжёлого под рукой. Обнаружив оторванный, небольшой, но острый кусок железа, она схватила его и рванулась к Брему. Ещё пару шагов, и она вламила бы этому придурку по лицу, но её вовремя опередила Алина, схватив за талию и оттаскивая от удара. — Ева, положи трубу. — Выкрикнул Петя, встав на ноги. — Товарищи, перед нами двойной агент. — Ложь! — Теперь не сдерживается уже Алина — Алиночка, вы поддаётесь чувствам — Брем отступил на шаг, заметив всеобщее отчуждение и уже разъярённую Женевьеву с куском металла в руках. На его губах внезапно расцвела усмешка, более истеричная, чем убедительная. Видимо, эта жуткая картина показалась ему забавной. — Я сейчас покажу тебе, что такое чувства, плешивый хер с зубами от самовара Карамора неожиданно согнулся в приступе смеха, и даже Алина, оторопев, ослабила хватку. Стоит отметить, что Женевьева де Рубье была той самой личностью, которая использовала нецензурную брань так, что либо промахивалась мимо ситуации, либо попадала прямо в цель, на все сто из ста. — Тебя, блядоту, спросить забыли. — Брема переставил один из револьверов на голубоглазую, озлобляясь. — Товарищи, перед нами правая рука и главная приспешница Караморы, они в сговоре. — Ещё что придумаешь ? — Наконец подал голос Каразин. Гоголь, второй член их группы, извлёк револьвер, становясь плечом к плечу с Бремом. Одно стремительное движение, и из-за пазухи Алина направила ответное оружие на мужчин. Ситуация накалялась до предела. Женевьева вздрогнула, левой рукой осторожно потянувшись к себе в карман пальто. Кусок металла теперь не казался ей надёжной защитой. Если стреляться, то всем и сразу, сейчас. — Алина, опусти револьвер — Тихо прошептал Карамора, с такой мольбой, которая пронзала до самой дрожи. Такой она видела его впервые, затравленным, испуганным, уязвимым. Последняя надежда угасла, когда Варваров щёлкнул затвором своей пушки, присоединяясь к противникам. — Нет, Алина, не смей! — Резким движением Рубина вытащила и своё оружие, нацеливая его на Брема. Так сомкнулась их мёртвая цепь. Петя, стоящий на коленях, позади него Брем, держащий на прицеле главу и одновременно Еву, рядом Гоголь, напротив Рубье, чей револьвер наставлен на Брема, около неё подруга, направившая оружие на Гоголя. И Варваров, замерший между двух огней. — Девочки, не дурите — Продолжал настаивать Каразин. — Отпустите их, просто отпустите ! — Они сдохнут с тобой или отрекутся — Яростно перебил Брема. Шаги. Все стихли, услышав резкие шаги со стороны входа. Странной, неестественной походкой кучер сделал несколько шагов и рухнул на пороге. Из разных точек его тела фонтаном хлынула кровь. Он был убит. Революционерка инстинктивно хотела лучше рассмотреть шокирующую картину, отрицая очевидное, но начавшаяся потасовка лишила её этой возможности. Петя выхватил оружие у Бремы, ударил локтем ему в лицо, и в следующий миг предатель получил смертельный выстрел. Завязалась настоящая перестрелка. — За мной! — Крикнул друг, прикрывая собой Алину. Ева не сразу пришла в себя, но когда пуля со стороны Варварова просвистела в нескольких метрах от неё, всё дошло без слов. Перекатившись, она забежала в маленькую комнатку к товарищам, без сил рухнула и прижалась к стене. Со всех сторон доносились ожесточённые крики и выстрелы. Осознание обожгло. С этими людьми она работала больше года, больше года планировала все прорывы и акции, больше года, чёрт возьми, сотрудничала с каждым из них, защищала, как могла. Она не успела проникнуться к трём юношам доверием и сердечной привязанностью, но уважение и верность революции сплачивали их в единую команду. И теперь этой команде пришёл конец. Под оглушительные звуки расправы все остальные шумы померкли. Кто-то чужой проник к ним в комнату, и, казалось, разобрался с их людьми. С бывшеми людьми. — Нет... — В панике только и смогла произнести Рубье, зарываясь худыми, длинными пальцами в свои тёмные, густые локоны. Сердце отбивало такой стук, что казалось, ещё немного – и конец. До неё не сразу доходят и крики Пети. Он звал Алину. Тряс девушку, но та была без сознания. По его щекам катились неугомонные слёзы. Ева присмотрелась, не в силах понять, в чём дело. Нет. Алина была не без сознания. Она оказалась мёртвой. С левой стороны виднелось широкое кровавое пятно. Пуля всё-таки настигла её. Не говоря ни слова, Рубинова подползла к брюнетке, обхватила её голову, положила себе на колени, проверила пульс, продолжая отрицать происходящее. — Она не могла умереть — Одними губами в пол шёпота бросила Женевьева. Она не рыдала, не билась в истерике. Она превратилась в окаменевшую статую, не реагировала ни на слова Пети, ни на грохот и удары в комнате. Лишь бледное лицо подруги, лишь она. Нет, она не могла. Не могла. Это была единственная, кому де Рубье доверяла всю себя. Кому плакала в юбку, с кем говорила по ночам, не боялась открывать свои секреты, пела заезженные песни, делилась последним куском хлеба. Её Алинка. Опора с озорным прищуром, кудрявая, взбалмошная, прямо как и сама голубоглазая. Такая дерзкая, острая на язык, твердая но милосердная. Только не её! Не её! Звонкая пощёчина привела её в чувство, возвращая в этот бесконечный кошмар. Карамора смотрел на неё мрачно, но с пониманием, резко поднялся, извлекая свой револьвер. — Не время. — Женевьева поджала губы, собираясь что-то возразить, но в последнее мгновение остановилась. Он был прав. Оплакивать отряд и Алинушку они будут потом. Сейчас главное выбраться из этого дома ужасов живыми. Петр вышел первым, юркнул в проход, давая Еве время собраться. Девушка быстро вскочила, оглядела комнату и, вспомнив об оружии в руках погибшей, аккуратно вынула его из остывших пальцев. По переносице скатилась предательская, трусливая слеза. Чтобы не рухнуть тут от горя, она отвела взгляд, сделала несколько тихих шажков и попыталась осмотреть главную комнату через дверную щель. Ничего, кроме трупов, голубоглазая увидеть не смогла. Плюнув на всё, Рубина резко толкнула дверь, высунувшись Взглядом она не сразу нашла Каразина, тот, прижатый к стене, скорчившись, пытался отдышаться. — Петя! — Крикнула она, привлекая его рассеянный вид. Он заколебался, осунолся, крича, что есть силы. — Ева, сзади ! Но революционерка среагировать не успела. Кто-то набросился на неё со спины, вжимая лицом в грязный, изувеченный временем пол. Что-то тяжёлое и непонятное. Тело обожгло острым, нестерпимым ощущением, бросая в агонию. Эта тварь выстрелила и попала ей в плечо. Издав тихий, сдавленный визг, Рубье скривилась от боли. Её враг стремительно спрыгнул с неё, возвращаясь к Караморе. До неё доносились звуки интенсивной борьбы. Девушка предприняла попытку подняться, но это получалось с трудом. Держась за рану, она вынула револьвер и перевернулась на спину. От любого движения плечо пульсировало, истязая её муками. Концентрация и разум возвращались к голубоглазой медленно. Не веря собственному зрению, она увидела жуткое, забрызганное человеческой кровью существо, ползающее по стенам и потолку. С виду это был простой мужчина, хорошо одетый, а на деле… Нацеливаясь, она выждала верного момента и выстрелила в своего убийцу, несколько раз подряд. Это заставило его остановиться, прекратив погоню за Каразиным. Петя рванулся к двери, но не ушёл. Развернулся, уже приняв решение вернуться и унести Еву, но та выстрелила рядом с ним, не подпуская к себе. Нет, он не должен здесь погибнуть. Хотя бы он. Алину не вернуть, все из их группы мертвы, и вот она сама медленно прощается с жизнью. Уже не сдерживая эмоций, Женевьева напоследок искренне улыбнулась своему самому верному и лучшему компаньону. С милостью, с верой, с просьбой о прощении. И заметила отклик в его карих глазах. Он тоже плакал. Стирая краем пальто предательскую влагу, он шмыгнул носом, сбивчиво проговаривая. — Я за тебя отомщу — Я верю, Петь. Будь счастлив Карамора хотел что-то добавить, но монстр пришел в себя и возобновил преследование. Они оба исчезают в огромном коридоре. Ева прикрыла глаза, вспоминая известную ей от мамы и дедушки молитву " Отче Наш “ «Господи, прости дитя своё неразумное…» Эта мысль, последняя искра сознания, вспыхнувшая в её голове перед тем, как угаснуть. Грудь жжёт, словно пламя пробралось под кожу, а её лёгкое белое платье, некогда самое любимое с накинутым сверху пальто, теперь пропитано алыми оттенками боли. Здесь, в заброшенном доме, среди изломанных тел своих товарищей, она встретит смерть. Говорят, Революция пожирает своих детей. И вот доказательство. Перед внутренним взором проносятся образы: мама, дедушка, Лёва… Как он там? «Милый мой, братец…» Алиночка. Петя. Она уже мертва. А он? Возможно, тоже. Если не успел… если не спасся. Все мертвы. Одинокая слеза раскаяния скользит по щеке, обжигая кожу, сдавливая горло немым криком. — Так-так… что тут у нас? Шагов не слышно, но рядом с её телом сгущается тень. Взгляд расплывается, не в силах сфокусироваться. Перед ней — силуэт. Тонкий, высокий. Кажется, юноша. Молодой, если судить по голосу. Он склоняется над ней, и его длинные пальцы мягко ложатся ей на веки. Сознание начинает ускользать, как песок сквозь пальцы. Голос, шёпот у самого уха, но даже он звучит как сон. — Поспи… тебе нужен отдых. Прежде чем провалиться в темноту, она ощущает резкую боль в шее. Как будто… укус? Это конец? Или начало. ~~~~~~~~~~~~ Глаза щипало, словно в них плеснули лимонный сок. Прилагая колоссальное усилие, Женевьева распахнула их. Её встретили ослепительно белые стены, пронзительные лучи солнца и... женщина лет сорока, сидящая рядом на стуле. Заметив малейшее движение со стороны девушки, незнакомка мгновенно оживилась. — Леди Женевьева, вы очнулись! — Радостно воскликнула дама, поднимаясь на ноги. Не выдержав яркого света, голубоглазая прикрыла лицо руками. Понимая причину нервозности де Рубье, незнакомка подошла к окну, закрывая его плотными шторами. — Так лучше? — Угу... — В ответ раздалось тихое мычание. Из закутков сознания один за другим поочерёдно всплывали образы, от которых пот проступал по телу. С абсолютным осознанием произошедшего к ней возвратилась нестерпимая, ничем не поколебимая боль в плече. Постепенно, с особой осторожностью, девушка приподнялась, сначала опершись на локти, а затем переместилась в сидячее положение. Женщина обошла её, всматриваясь в выражение лица, и спрашивающим тоном произнесла. — Вам всё ещё не хорошо? Но Женевьева не ответила. У неё не было ни сил, ни смелости. Хотелось одновременно закричать и затихнуть. Неужели это правда? Неужели она выжила? Не дождавшись никакого ответа, неизвестная дама торопливо вышла из комнаты, оставляя её наедине с собой. Внимательно осматривая скромное помещение, Рубье отыскала маленькое зеркальце на стене в углу. Судорожно, с болезненным волнением, она поднялась с кровати и маленькими, почти детскими шажками дошла до него. Ступни обожгло приятным, человеческим холодом. В зеркало на неё смотрела бледная, исхудавшая голубоглазая брюнетка. По плечам которой струились растрёпанные, волнообразные пряди. Измученная жизнью, но живая. И это было самое главное. Стремительно сбросив лёгкую женскую ночнушку, она пробежала взглядом по своему юному телу. Шрам, он был небольшой и почти затянувшийся. Отведя слегка волосы, она заметила нечто, похожее на укус. Странный, очень болезненный, тонкий и совсем свежий. «Вампиры... вурдалаки?» Её охватил липкий ужас при воспоминании о фрагментах чудовища, которое она видела на потолке перед тем, как потеряла сознание. Неужели он вернулся и успел её укусить? Нет, это невозможно, то существо погналось за Петей, и именно в этот момент она почувствовала чьё-то присутствие около себя. Значит, он был не один. И это было ещё хуже. Спешно одеваясь, революционерка сползла по стене, массируя голову и готовая в любой момент вырвать себе добрый клок волос. «За что?..» А как же Петя? Жив ли её друг? А бедная Алина... она умерла так страшно, так горько… Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина молодого возраста. Женевьева не сразу обратила внимания на его присутствие, но после нескольких безумных, до одури мучительных мгновений душевных терзаний соизволила взглянуть, охая. Это был лучший ученик дедушки. — Доктор Лазверт?