Олимпия

— Сколько лет, сколько зим, моя милейшая Женевьева. — Доктор распахнул руки, и тут же заключил брюнетку в крепкие объятия. Она, всё ещё не пришедшая окончательно в себя, едва смогла отреагировать на столь тёплый жест, лишь слабо погладив его по спине, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. — Сколько прошло времени? — Вместо приветствия или благодарности, Рубье обрушилась на него нетерпеливым вопросом. В других условиях она, возможно, такого себе бы и не позволила, но только не сейчас, когда её мир перевернулся с ног на голову. Опешив от столь резкого напора, доктор замолчал на несколько мгновений, достал с тумбочки какую-то папку и по-хозяйски устроился на стуле возле кровати. — Две недели, не меньше. — Подобный срок не вызвал у Женевьевы изумления, но и радости не принёс. Она чувствовала себя так, будто её насильно выдернули из земли. Лазоверт быстро пролистал страницы, задавая встречный вопрос. — Как вы себя чувствуете? — Неплохо. — Брюнетка двинулась к краю кровати, словно на гильотину. Ноги отказывали, ватные, они разъезжались в разные стороны. Психика оставалась не в силах переварить необъятное и подозрительное счастье возвращённой жизни, вырванной из самой пасти смерти. С трудом она уселась на постель, внимательно осматривая своего собеседника. А ведь он почти не изменился. Красив и статен, к тому же молод. Был и остаётся мечтой множества дам. Но не её. — А как я выжила? — Ранения были не критические. — Мужчина что-то записывал в папку, время от времени бросая взгляд на Рубье. — Один из полицейских, мой старый приятель, и помнил вас ещё при жизни в свете, сразу отвёз ко мне. — Огромное вам спасибо, и ему тоже. — Медленно возвращая себе самообладание, голубоглазая подбирала правильные слова для благодарности. Бледные губы тронула едва заметная, но искренняя улыбка. — Вы оба спасли мне жизнь. — По-другому и быть не могло. Я многим обязан вашему дедушке. — Доктор отвлёкся от своих записей, одарив её ответной улыбкой. — Кстати, о дедушке. Я слышал, что вы не поддерживаете связь. Хотел сообщить ему о вашем состоянии, но посчитал нужным подождать, пока вы придёте в себя и решите сами. — За это отдельное спасибо. Ева подобрала под себя ноги, натягивая посильнее на тело ночнушку. От его взгляда становилось неуютно. Где-то глубоко под рёбрами ей хотелось кинуться в объятия родных в такие непростые минуты, но она же сама их покинула. Должно быть, брат и дедушка уже не просят её. А если и простят, то как раньше между ними на будет. Она опозорила фамилию, поставила крест на себе и на жизни в высшем обществе, связавшись с анархистами. Никто её там не ждёт. «Назад дороги нет, Ева» — Не стоит рассказывать дедушке, вы же знаете, как он будет возмущаться. Настоящий военный! — Не в силах преодолеть эту раздирающую тишину, Рубина выдавила из себя нервный, истерический смех, который был далёк от настоящего. Доктор Лазоверт это видел. Он тактично промолчал, кивая с понимающей улыбкой. — Как скажете. Может, хотите чего-нибудь? — Одежды, хоть какой-нибудь. — А, да, конечно, сейчас всё будет. — Лазоверт встал со стула, быстро развернулся к двери и окликнул. — Валентина, принеси нашей гостье во что переодеться. — Несу, несу! Уже через несколько минут перед Женевьевой появилась та самая женщина, которую она увидела, как только пришла в себя. На её плечах были перекинуты разнообразные платья незамысловатого покроя. — Благодарю. — Голубоглазая кивнула в знак признательности. — Может, хотите позавтракать? — Продолжал допытываться доктор. — Разве что принять ванну. — Сейчас всё устроим. Уже через час революционерка стояла в этой же комнате одна, выбирая подходящую одежду. На самом деле это было не столь важно, сейчас она готова была идти хоть в мешке из-под картошки, лишь бы скорее добраться до газет и новостей, чтобы выяснить, остался ли кто-то жив из её товарищей. Переодевшись в какое-то синее, показавшееся ей наиболее уместным, и собрав волосы, Рубье вышла из комнаты, спустившись на первый этаж, в кабинет к доктору. Он собрал ей небольшой чемоданчик с лекарствами, различными повязками и чем-то ещё. — Не стоило, вы чересчур добры. — Она смущённо приняла чемоданчик, пока мужчина продолжал вкладывать туда всё новые и новые вещи. — Считайте, это от меня маленький презент. "Ничего себе... маленький" Пронеслось в голове у девицы. Усевшись в своё кресло, довольный результатом Лазоверт закинул ногу на ногу, поправляя распахнутый халат на плечах. — Таблетки принимайте строго по инструкции, скоро рана полностью затянется. Ева кивнула, неспешно сев напротив. — Ещё раз спасибо, я это очень ценю. Могу ли я вас как-то отблагодарить за такую милость? — Можете. — Он улыбнулся, тут же кидая на неё строгий взгляд. — Будьте добры, не пытайтесь больше умереть и не поддерживайте эту дрянную шушуру. Брюнетка поморщилась. Под "дрянной шушерой" мужчина, очевидно, имел в виду анархистов. Впрочем, это неудивительно. Он сам выходец из обеспеченной аристократической семьи. И, скорее всего, ему прекрасно известно, как давно и насколько глубоко Женевьева присоединилась к этой группе. Именно поэтому доктор так лаконичен и не задаёт лишних вопросов. Не пытаясь спорить она махнула головой, нервно сжимая край своего платья. — Скажите, а вы не знаете.. кто-то кроме меня, остался в живых ? — Это навряд ли. На месте происшествия возле вас нашли ещё четыре тела. Четыре трупа. Это число горько пролетело в голове. Гоголь, Варваров, Брема и Алинночка. Они все мертвы. Сильно прикусив нижнюю губу, Рубье пыталась подавить подступающую волну слёз. Скорее всего, их тела либо передали семьям, что почти невозможно, учитывая, как часто революционеры меняли документы. Установить личность было крайне трудно, порой, общаясь годами, они могли не знать даже настоящего имени, потому что от них отрекались. Тогда оставался второй вариант. Более тяжёлый и скорый. Тела предателей сожгли. А они, по меркам нынешней власти, были предателями. Ведь не поддерживали царя, его семью и всех приближённых. Голубоглазая отвернулась, стараясь не показывать доктору, как её трясёт. Она не смирится. Никогда. Ни за что. — А пятого? — Что? — Пятого трупа нигде не нашли ? — Надежда искрится где-то за глубинной нахлынувшего мрака. Может он жив. Может он... — Нет. Но Пётр Каразин уже считается мёртвым. Вы же о нём спрашиваете? — Растерянность в голосе мужчины послышалась более чем отчётливо. Но даже так он сохранял невозмутимость на лице. — Следствие по этому делу ещё ведётся, возможно, он где-то неподалёку. Точнее, его тело. Эта холодная поправка заставила Еву смутиться. Она нервно задвигала ногой под столом. В высшем свете подобный жест считался вопиющим нарушением приличий. Но теперь она больше не принадлежала к высшему свету и могла намеренно ломать этикет. — Да, я про него, но..ладно — Она резко поднялась, собрала в ладонь тяжёлую копну тёмных волос и одним движением оголила плечо. Доктор, как подобает джентльмену, мгновенно отвернулся, прикрывая лицо рукой. Внутри Рубье вспыхнуло давно забытое чувство смущения, почти девичьий конфуз. Конечно, к такой теме следовало подойти осторожнее, но ни времени, ни желания у неё не осталось. — Мой вопрос исключительно в медицинских целях. — Удерживаясь за свою позицию разъяснила Женевьева. Но особого эффекта на Лазоверта не произвело. Он культурно кашлянул, всё ещё колеблясь. — Но..вы же барышня. — Не называйте меня барышней. Я никогда ею больше не буду. — Её голос дрогнул, в нём прозвучала горечь старого титула. — Пожалуйста… Станислав. Она впервые произнесла его имя. Этого тоже нельзя делать в высшем свете. Ещё одно нарушение. Доктор уступил её напору. Сдержанно осмотрел рану и, всё ещё с робостью, вынес заключение. — Странная царапина. Когда мы пришли, она уже была. — Вы и вправду думаете, что это всего лишь царапина? — А что же ещё? — Мужчина улыбнулся привычной, вежливой улыбкой, той самой, что дарил пациентам. — Я видела нечто… невероятное. Можете не верить, но хотя бы выслушайте. Существо ворвалось в особняк во время перестрелки. Оно ползло по потолку, убило моих товарищей… и Петю… — На этом слове Ева закашлялась, слёзы прорвались наружу. Плечи её дрожали, она закрыла лицо руками и рухнула на пол, поджав ноги. Под ложечкой неприятно засосало. Лазоверт хлопотал рядом, пытался поднять её, говорил что-то тихо, почти ласково, но революционерка уже не слушала. Перед глазами стояло лишь лицо друга, заслоняя всё остальное. — У меня нет причин жить.. только месть. Порочная, злая месть. — Ну не говорите так! — Он опустился рядом, осторожно гладя её по вьющимся волосам. — Женевьева… у вас ещё всё впереди. — Нет… нет… — Она всхлипнула громче, отворачиваясь. Слёзы текли без остановки, превращая бледное лицо в багряное месиво. Предприняв ещё пару несчастных попыток её успокоить Станислав поднялся, подошёл к столу и что-то достал. Вернувшись, протянул вышитый платок. Рубье не приняла его, и тогда доктор сам вытер её слёзы, уложив на колени газету. Она была на английском. Протирая глаза, брюнетка всмотрелась в чёрно-белую фотографию. Группа людей в просторном зале, а в центре, размытый силуэт, слишком знакомый. — До этого сомневался, но теперь уверен. Это Каразин. Он в Амстердаме. И, как Вы рассказывал о чудовищах, что обитают у нас — Доктор плеснул себе рому и залпом осушил стакан. На неустойчивых ногах голубоглазая поднялась, вчитываясь в текст. И правда, там говорилось о странном русском революционере, сумевшем избежать смерти и посвятившем себя мрачным тайнам. Но Ева знала, что дело далеко не в этом. — Он до сих пор в Амстердаме ? — Выкрикнула девушка, поправляя платье. Ей нужно было немедленно отправиться туда. Если Петя жив, ещё не всё потеряно. Доктор замялся, явно не одобряя её порыв, но лишь бросил укоряющий взгляд и тихо ответил. — Мне неизвестно. — Жаль, но я обязательно в этом разберусь. — Верю охотно. Но прошу, будьте осторожнее, чем в прошлый раз. — Он бережно уложил ещё несколько лекарств в её маленький чемоданчик, затем быстро написал что-то на листке, сложил его вчетверо и протянул. — Это мой адрес. Если случится беда, обращайтесь без колебаний. Закрыв чемоданчик, доктор отставил его в сторону и встретился с Евой взглядом. Несколько мгновений тишины тянулись, словно вечность, и наконец Лазоверт сделал шаг к Рубье, обнял её, мягко, дружески, но с теплом, которое невозможно было скрыть. — Помни, тебя тут всегда ждут. Она робела от такой заботы, но быстро взяв себя в руки, ответила крепким пожатием. — Буду помнить, и ты обо мне не забывай. — О такой забудешь? — Анархистка не видела его лица, но готова была поклясться, врач усмехнулся. По щеке скатилась слезинка, которую она поспешно стерла. С тёплой, искренне ободряющей улыбкой она простилась, забрав свои вещи. — До скорых встреч, Станислав. — До скорых, Женевьева. ~~~~~~~~~ Город встретил её промозглой сыростью и густым, почти осязаемым туманом. Улицы здесь казались декорациями к мрачному спектаклю, где каждый булыжник мостовой хранил чью-то чужую, холодную тайну. Голландский язык давался Женевьеве с трудом, слова застревали в горле, словно осколки, но даже скудных знаний хватило, чтобы, путаясь в переулках и подсказках редких прохожих, отыскать ту самую типографию, место съезда, где всё началось. Однако её сбивчивый рассказ и отчаянное желание увидеть адресата вызвали лишь жестокую насмешку. Рабочие переглядывались, цинично смеялись, говоря, что с этим безумцем никто не хотел связываться и ей не советуют. Эти слова ударили больнее пощёчины. Отчаяние, тёмное и липкое, вновь начало захлёстывать её с головой. Выйдя на крыльцо, Ева в порыве бессилия опустилась прямо на грязные, ледяные ступени, не заботясь о состоянии одежды. Она уставилась невидящим взглядом на носки своих дорожных сапог, чувствуя, как последняя надежда растворяется в Амстердамской смоге. Внезапную тишину разрезал сухой, скрежещущий кашель за спиной. Голубоглазая вздрогнула, словно от удара током, и резко обернулась. Над ней возвышался плотный мужчина с пышными усами, облачённый в добротное, дорогое пальто. — Женевьева Рубье, ведь так? — Произнёс он на чистом русском, и этот родной звук показался ей музыкой среди чужого шума. Незнакомец неспешно достал портсигар и чиркнул спичкой, закуривая. — Верно. Ева порывисто поднялась с холодного камня, вглядываясь в лицо собеседника. Он излучал спокойную, тяжеловесную уверенность. Мужчина протянул ей широкую ладонь и представился. — Пётр Ткачёв. Я слышал, вы ищите Карамору ? — Революционерка живо кивнула, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Да. А вы знаете где он? — Знаю. — Ткачёв выпустил струйку дыма, и его взгляд стал серьёзнее. — Судьба свела нас, ведь он борется за те же идеи, что и я. Да и вы, кажется, тоже... Когда мы виделись в четверг, он вспоминал о некой подруге детства по имени Ева, которую не смог уберечь. И о своей возлюбленной, Алине. Упоминание Алины полоснуло по сердцу ледяным лезвием, но Рубье научилась носить броню. Ни один мускул на её лице не дрогнул, лишь взгляд стал жёстче. — Вы можете отвести меня к нему ? — Разумеется. — Кивнул Ткачёв, жестом подзывая стоящий неподалеку кэб. — Нам троим предстоит долгий разговор. Колёса застучали по брусчатке вдоль тёмных вод Херенграхта. Пока экипаж петлял по городу, Ткачёв успел рассказать свою историю, больше похожую на страшную сказку. Живая легенда подполья, он провёл в эмиграции почти тридцать лет. В молодости, одержимый революцией, готовил покушения на Александра II. Но когда старик заговорил о том, почему царь выживал раз за разом, о его нечеловеческой неуязвимости и чудовищных трансформациях, по спине барышни побежали холодные мурашки. В любых других обстоятельствах она бы решила, что Пётр выжил из ума. Но теперь, зная изнанку мира, Ева видела себя со стороны и понимала, почему доктор смотрел тогда на неё с сомнением. Разве можно поверить в такое, не заглянув в бездну лично? Самое ужасное в словах Ткачёва было то, что каждое из них истинна. Они остановились у высокого узкого здания, типичного для Амстердама. Пётр указал тростью на окно четвёртого этажа, где теплился тусклый, болезненный свет. — Он не спит. — Заметил Ткачёв. — И это к лучшему. Поднимаясь по крутой, узкой лестнице, брюнетка едва дышала. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая скрип ступеней. Страх смешивался со священным трепетом, даже в самых смелых снах она боялась представить этот миг. Стук, второй. Щелчок замка, и на пороге возникает… он. Осунувшийся, с запавшими глазами и хмурым взглядом, точно таким же, как у неё самой. В старом вязаном свитере, защищающем от местной сырости, друг выглядел бесконечно уставшим и потерянным. Их взгляды встретились, и мир вокруг перестал существовать. Маленький чемоданчик с глухим стуком выпал из рук Евы. Она бросилась вперёд, повисая у Караморы на плечах, сжимая в объятиях так отчаянно, словно боялась, что он растворится в воздухе. — Женевьева..это правда ты? – Родной голос дрожал, растягивая её имя, не в силах принять реальность, поверить. И он правда не поверить. — Петя.. Петь, это я. Правда я— Первые слёзы хлынули безудержным потоком, смешиваясь с горечью и счастьем. Они плакали оба, не стыдясь ни друг друга, ни посторонних глаз. Каразин долго извинялся, сбивчиво говорил что-то и улыбался сквозь слёзы. Соратница вторила ему, смеясь и всхлипывая одновременно. Ткачёв, наблюдая за этой сценой, тактично прошёл в номер первым. В его выцветших, убитых временем глазах тоже блеснула влага. Со стороны эти двое казались братом и сестрой, нашедшими друг друга на руинах всего пережитого. Впрочем, это было чистой правдой, родство душ связывало их крепче крови. — Как ты только выжила ? — Спросил Петя позже, когда они сидели в номере. Ева жадно откусила печенье, запивая его горячим чаем, чтобы унять внутреннюю дрожь. — Знакомый врач дедушки. Он вытащил меня с того света и дал наводку. — Мы в долгу перед ним. — Серьёзно кивнул Карамора. Он нервно мерил шагами тесное помещение, то и дело замирая у окна, за которым чернела вода канала. — Но мы не оставим всё просто так. Нас трое. Это уже команда. Теперь мы будем действовать иначе, аккуратнее, тише.. и гораздо опаснее. — У тебя есть план? — Брюнетка нахмурилась, переглянувшись с Ткачёвым. — Есть. — Друг подмигнул ей, и в этом жесте мелькнуло что-то пугающе новое. В его глазах застыл холодный блеск стали, которого никогда прежде не было. — Но об этом завтра. Сегодня уже поздно. Рядом с моим, напротив, есть свободный номер, я договорюсь с хозяином, чтобы тебя заселили. — Отдых и правда не помешает. — Вдохнула Женевьева. Тело налилось свинцовой тяжестью. Впервые за долгие недели тревога отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Пётр помог ей устроиться в номере, регистрация прошла быстро, под тихий ропот сонного коридорного. Ей хотелось говорить с другом ещё и ещё, но за полночь глаза стали слипаться, а слова путаться. — Завтра. — Пообещал Карамора. — Теперь всё самое страшное позади. Оставшись одна, Рубье заперла дверь на тяжёлый засов. Разбирать вещи не было сил, но смыть с себя дорожную пыль и липкий страх перед сном казалось необходимым ритуалом. Она распустила густые тёмные локоны, позволяя им рассыпаться по плечам, и открыла чемодан. Перед отъездом из империи она успела тайно заглянуть в свою прежнюю квартиру, забрав то немногое, что напоминало о прежней, «светлой» жизни под крылом дедушки рядом с братом. Под флаконами с лекарствами и батистовой сорочкой лежали два платья. Лиловое и оливковое, из тяжелого шёлка, сшитые еще в Петербурге. — В каком бы завтра пойти..— Пробормотала себе под нос, переводя взгляд с одного на другое. Давно она не ломала голову над подобными пустяками, невозможными для неё под грудом обязанностей и проблем. Вдруг в нос ударил резкий, пронзительный аромат парфюма. Это не был просто дорогой одеколон, это был запах невыносимой, удушающей роскоши, смешанный с нотками амбры и чего-то порочного. Неизвестного ей. Никогда прежде она не встречала столь дерзкого аромата. А вслед за ним раздался голос, вкрадчивый и бархатный. — Лиловое вам больше к лицу. Сердце революционерки пропустило удар. Рука инстинктивно нырнула в карман пальто, пальцы коснулись холодного металла револьвера. Она резко обернулась, отступая к шкафу и вскидывая ствол, но незнакомец даже не шелохнулся. Он грациозно сидел на подоконнике распахнутого окна, за которым смеркали огни домов. Юноша смотрел на неё с насмешливым интересом, как на забавное маленькое дитя. — Не советовал бы. — Лениво протянул он. — Кто вы? Гость усмехнулся, то и дело скача по ней взглядом. Неизвестный был высок и безупречно сложен, подтянутого телосложения. Его облик кричал о богатстве и породе. Лакированные туфли, тёмный аристократический костюм-тройка, состоящий из штанов и шёлкового жилета. Рукава рубашки были небрежно закатаны, словно он находился в собственных покоях, а не в чужом номере. Внешность его бросалась почти сразу. При свете мерцающих свечей светло-русые кудри казались отлитыми из золота. Глаза, карие, холодные, с оттенком поздней июньской зелени горели нездоровым, лихорадочным огнем. Тонкие, почти фарфоровые черты лица были недосягаемым изваянием мастера, орнаментальными и утонченными. И в этот миг Ева готова была поклясться – она никогда не видела мужчины столь пугающе красивого и совершенного, как этот. — Не знать имени своего спасителя. Какая непростительная грубость. — Его лицо исказилось в притворной обиде и возмущении. Он едва не плыл к ней, ходьбой такое не назвать, каждое движение дышало хищной грацией. Восторг в душе анархистки мгновенно сменился ужасом, возвращая с небес на землю. Незнакомец опустился перед ней на корточки, едва не касаясь её лица. Его аромат дурманил голову сильнее хмеля. — В таком случае, Женевьева, я напомню, — Прошептал тот. — Моё имя Юсупов. Князь Феликс Юсупов. И именно благодаря мне вы сейчас стоите на своих очаровательных ножках. — Его бледные пальцы коснулись кожи, неспешно ведя по переносице, убирая выбившуюся прядь. Рубье вздрогнула, хотела нажать на курок, но почувствовала, что он сам прижал дуло револьвера к своим рёбрам. «Впрямь безумен или вовсе не боится Бога?» Вспыхнуло в сознании. Она выпалила первое, что пришло на ум. — С приветом ? Светлые брови князя изумленно взметнулись вверх. Оскорбление не сразу дошло до его сиятельства, но когда смысл был понят, он спросил ледяным, отстранённым тоном. — С чем, простите? — Я хотела сказать, что вы немного…— Договорить ей не дали. Юсупов резким, стальным рывком поднял её с пола и прижал к дверце шкафа. — Мне больно! Князь проигнорировал женский крик. Он бесцеремонно задрал кружевной рукав её платья. Раздался странный, характерный звук, словно кто-то с хрустом надкусил спелое яблоко. Ева хотела закричать, но ладонь Феликса мёртвой хваткой зажала ей рот, пресекая всякую попытку позвать на помощь. Он был кровопийцей. Настоящим, порожденным тьмой. Существо, преследовавшее её и Петю, не было игрой воображения или горячечным бредом, они существуют. Из плоти и крови. Воочию. Женевьева чувствовала, как жизнь тонкими струйками покидает её тело. Душегуб прижимался к запястью, жадно впитывая каждую каплю. Ноги стали ватными, пульс замедлился, превращаясь в едва уловимое эхо. Сознание поплыло, края реальности размылись, а резкая боль сменилась странным, пугающим онемением. В последний миг, когда тьма за веками стала почти непроглядной, Юсупов подхватил её. Поняв, что едва не переступил черту, он дотянул полуобморочную революционерку до кресла. Небрежно вытер багровые капли с губ, плотоядно облизнувшись. Несколько пятен всё же украсили его ослепительно белую рубашку. Блондин досадно вздохнул, окинув барышню оценивающим, холодным взглядом. Она ещё в себе, но больше похожа на овощ. Сломлена физической немощью. Юноша, по-хозяйски распоряжаясь в комнате, принялся перебирать склянки с лекарствами, оставленные доктором Лазовертом. Силуэты предметов постепенно возвращались в норму, мир переставал вращаться. Рубье хотелось закричать, забиться в истерике от собственного бессилия, но из горла вылетал лишь жалкий, задушенный писк. Кровь продолжала пачкать подол платья, толчками выходя из раны на запястье. С неимоверным трудом Ева зажала руку. Нахлынуло болезненное спокойствие, сродни тому безразличию, что дарует морфий. Она тупо созерцала свою ладонь, окрашенную в коралловый цвет, и вязкие сгустки жидкости, стекающие по коже. Укус на руке был пугающе идентичен тому, что остался у неё на шее. Значит, Лазоверт либо осознанно лгал, либо был слеп в своем научном догматизме. Юсупов вернулся к ней с бинтами и флаконом йода. Он обработал запястье с ледяной сосредоточенностью, стянул повязку мертвым узлом и поднес к лицу девушки смоченную нашатырем ватку. Рубье судорожно закашлялась, приходя в себя, но сил подняться по-прежнему не было. — Вы вурдалак? — Хриплым голосом вдруг спросила она. — Обозначение вампир симпатизирует мне больше. — Отозвался её мучитель. Он принялся приводить себя в порядок, с помощью салфеток и воды убирая с себя остатки её крови, получилось хуже некуда. — Вы оказались слабее, чем я предполагал. Впрочем, при таком характере это досадно. — Зачем вы пришли..тогда. И зачем здесь теперь? Услышав вопрос он хитро улыбнулся, возвращаясь к тому же подоконнику, достал из кармана дорогую сигару и распахнул окно шире, впуская ночной воздух. — Рад, что ваша память восстанавливается. Как видите, чудес не бывает. В тот вечер вы не отправились к праотцам лишь благодаря моей милости. Пора бы и долг отдать.— Он закурил, выпуская кольца сизого дыма в амстердамскую ночь. Его ничуть не заботило, что кто-то может заметить окровавленного аристократа на четвертом этаже фешенебельного отеля. А даже наверное, если бы заметили, не сунились. Кому какая разница. Юсупов бросил на неё едва не мимолётный взгляд и вновь нахмурился. — Что у вас с лицом? Вы должны ликовать, что не оказались вместе с вашим приятелем ударенной на голову сумасшедшей. Хотя, нанести визит в отделение психиатрической больницы всё-таки не помешало бы. — Не смешно. — Голубоглазая фыркнула, найдя в себе силы сесть ровнее, хотя всё тело ныло, а запястье горело огнем, напоминая о случившемся. — Во-первых, спасать меня я не просила, это была ваша инициатива. Во-вторых, единственный ударенный на голову тут Вы. В-третьих, у меня нет перед вами никакого долга, ну а в-четвёртых.. — А в-четвертых, — Перебил он, склоняясь над ней и опираясь руками на бархатные ручки кресла. — Потрудись дважды подумать, прежде чем открывать свой прелестный рот, дорогуша. Я могу одним движением сломать шею тебе, а следом, твоему дружку. Ты уверена, что жаждешь такой развязки? Под тяжестью его взгляда брюнетка сникла. В присутствии этого существа слова о революции и правых целях казались детским лепетом. — Что вы хотите? — Вот это другой тон. — Феликс вновь закуривает, возвращаясь к подоконнику, и встаёт полубоком. — Я знаю, что вы вознамерились копать под нас. Под всё наше общество в Империи. Мне нужна вся информация, а для этого нужны вы, Женевьева. Сыграете для меня роль шпионки, в обмен на вашу жизнь. И на жизнь Каразина. Последнюю фамилию он произнес с особым нажимом. Барышня стушевавшись замямлила, подбирая выражения, как можно аккуратнее. — Я могу... я заставлю его бросить всё это. Он не вернется в Россию, если вы того желаете. От этих слов Юсупов лишь чертыхнулся. Похоже, попытка самопожертвования возымела обратный эффект. Отложив сигару, он вновь шагнул в её личное пространство, и его голос зазвучал вкрадчиво, с оттенком стяжательства. — Ни в коем случае. Я не собираюсь вмешиваться в ваши с Петрушей дела. Не смейте душить его амбиции. Он непременно должен довести свои идеи до конца, и расправиться со всеми, с кем пожалеет. Это нам пожалуй, очень нам на руку. Ева застыла, словно по венам пропустили гальванический ток. Она не могла понять, что поразило её больше: Фамильярное, почти нежное «Петруша» из уст этого монстра или его пугающая готовность выпестовать собственного палача. Внутри неё боролись страх и презрение, ведь сама мысль о сотрудничестве с ним ей претила. — Вы что же..ищите себе смерти? От её вопроса Юсупов внезапно брызнул смехом, звонким, искренним и оттого ещё более жутковатым. Он посмотрел на анархистку с неподдельной жалостью, словно на неразумное дитя, которое грозит грозе соломинкой. — Вы впрямь верите, что способны убить меня? Ева самодовольно поправила растрепанные волосы, стараясь скрыть дрожь. В глубине её души, забитой страхом и болью, вновь проснулась прежняя гордость. Она передёрнула плечами, сбрасывая оцепенение, и выпрямилась в кресле, стараясь выглядеть как можно респектабельнее в глазах врага. — Род Юсуповых живёт в Петербурге, мы тоже оттуда. — Лаконично отрезала она.— Карамора вернётся в столицу и начнёт рыскать по следам. Рано или поздно, князь, дорога приведёт его к вашему порогу. И тогда… Взгляд Феликса стал тяжёлым, странным образом сочетая в себе хищную наблюдательность и смертную скуку. Он в последний раз затянулся дымом, высматривая что-то в чернильном небе. — У вас неактуальная информация, Женевьева. — Его голос прозвучал неизбывно, до тошноты ровно. — Нет никакого рода Юсуповых. Я единственный и последний представитель. Следом Феликс окончательно залезает на белоснежный подоконник, устраиваясь на нём с кошачьей грацией. Спустив одну ногу вниз, покачивает лакированной туфлей, по-детски дурачась и продолжая беседу. Такое его поведение приводило революционерку в максимальное недоумение, хитрый, опасный, расчетливый и циничный, ко всему прочему экстравагантный, плюющий на все правила и законы, он не вписывался в мировоззрение и борьбу девицы за справедливость против злобных и гадких. — Вы будете направлять своего дружка туда, куда я укажу. Ослушаетесь, голова с плеч. — Значит, для начала нам нужно кого-то убить? — Прямо спросила Ева, чувствуя, как тревога вскипает в ней до корней волос. — Для начала вам следует в Петербург воротиться.— Князь небрежно расправил рукава рубашки, поглядывая всё время куда-то вниз. — А вы..тут надолго ? — Издеваетесь? — Блондин резко обернулся, полоснув её взглядом, полным сардонического недовольства. — Больше ни минуты не задержусь в этой дыре. Мне и ехать-то сюда не пришлось бы, не будь вы дурой. На первый же пароход бросились вслед за своим несчастным возлюбленны. — Он не мой возлюбленный! — Вспыхнула ответным гневом голубоглазая. — Со стороны не скажешь, но допустим. — Вампир поднялся на ноги и подошёл к маленькому зеркалу. Брезгливо фыркнув от его скромного вида, он поправил золотистую челку и улыбнулся, не искренне. — Считаем, что сделка заключена. Вы становитесь моей двурушницей, докладываете об идеях своего повернутого командира, а я сохраняю вам жизнь и дарую право делать всё, что заблагорассудится. Почти всё. Иногда указания будут, но об этом позже. — Счастливого пути. — Процедила Женевьева с нескрываемой злобой. Её взяли в тиски, приперли к стенке, превратив в пешку в чужой игре. У неё нет возможности отказаться, для начала стоит подыграть, а потом при первой возможности она воткнет ему сто колов в спину, отомстив за издевательства, как моральные, так и физические. Юсупов проигнорировал её гнев, манерно послав воздушный поцелуй направляясь к двери. — До скорых встреч, мадмуазель Виви. Выздоравливайте. И кстати... — Он приложил палец к губам, касаясь скрытых клыков, на которых ещё алела её кровь. — Вкус у вас замечательный. Как-нибудь повторим. — Ни за что! Крикнула она вслед, но стройная фигура уже скрылась за порогом. Не сдержавшись, Ева в неистовстве швырнула подушку в закрытую дверь, осыпая князя проклятиями. Шустро юркая к окну, она замечает у входа роскошный французский автомобиль чёрный, блестящий, один из немногих в империи. Когда машина тронулась, революционерка в полном отчаянии уронила голову на руки. Вскоре в дверь постучали, это был Пётр. Ева стушевалась, натянула рукава, чтобы скрыть повязку, и отогнала друга, сославшись на ночной кошмар. Спустившись в ванную, она долго сидела в воде, пытаясь смыть запах его парфюма. Ненавистного ей теперь запаха. В голове пульсировала лишь одна навязчивая мысль. Она едва вырвалась из лап смерти, чтобы тотчас очутиться в капкане куда более страшном. Но перед этим ублюдком лицом в грязь она не упадёт. Стискивая руки на коленях Рубье укладывает голову, шепча сама себе. — Берегись Юсупов, ты не на ту напал.