Проданный!

***

POV Феликс Всю эту неделю тишина давила на уши гулче любого крика. Я старался. Правда-правда старался. Мыться до скрипа, чтобы не осталось ни единой молекулы того цитрусового, солнечного запаха. Но он будто въелся в саму кожу, в память о том единственном, украденном часе. Мы встретились тайком. Спустя три дня после их визита. Джисон, бледный и взволнованный, шепнул мне на ухо, пока наши альфы говорили о делах в кабинете: «Завтра, в два. Парк у реки. Восточные ворота. У меня есть час». И у меня был час — время, когда Хёнджин был на еженедельном совете директоров, а Дженни уходила на рынок. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Страх был сладким и острым. Я надел самую неприметную одежду, натянул капюшон, чтобы спрятать уши, и выскользнул из дома. Мы сидели на скамейке у воды, и Джисон плакал. Тихо, сжав кулаки. Он рассказал, как Минхо строг, холоден и безразличен, как он чувствует себя не человеком, а дорогой, молчаливой мебелью, которую иногда используют по назначению. Я слушал и чувствовал свою вину — ведь у меня было теплее. Меня кормили с ложки, когда я болел. Ко мне приходили ночью. Мне покупали одежду. Я обнял его, как когда-то в зале перед аукционом, позволил ему снова потрогать мои уши, чтобы успокоить. Его запах — отчаянный, кисло-сладкий цитрус страха и тоски — обволок меня. Мы просидели так весь наш час, и этот запах стал моим собственным предательством, моим грехом. Я знал, что не смогу его смыть. Я и не хотел до конца. Он был доказательством, что я ещё могу кого-то утешить, что я не совсем вещь. POV Хёнджин Всю неделю после визита гостей в доме висело странное напряжение. Хёнджин стал ещё более молчаливым и наблюдательным. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, постоянно скользил по Феликсу, который, в свою очередь, старался стать ещё тише, ещё незаметнее. Он безупречно выполнял мелкие поручения, готовил, никогда не заговаривал первым. Эта абсолютная, мёртвая пассивность, похоже, действовала Хвану на нервы. А ещё в ней была какая-то фальшь. Слишком старательная чистота. Слишком частое мытьё. Всё взорвалось в пятницу вечером. Хёнджин вернулся домой рано, запах горького шоколада от него исходил резкий, почти агрессивный. Феликс, как обычно, стоял у лестницы, чтобы поприветствовать. Когда Хван проходил мимо, он внезапно резко остановился, его ноздри расширились. Он медленно, словно хищник, обернулся. Воздух был чист… слишком чист. Но под слоем мыла и страха, тончайшей, едва уловимой нотой, витал чужой альфиный след. След, который не мог остаться с прошлого визита. Он выветрился бы. Значит… — Подойди сюда, — его голос был тихим и от этого ещё более опасным. POV Феликс Сердце ушло в пятки. Он знал. О, Боги, он знал. Я послушно сделал шаг вперёд. Он наклонился, втягивая воздух у моей шеи, затем у виска. Я чувствовал, как его гнев нарастает, холодный и острый, как лезвие. — Это что за вонь? — прошипел он. — Цитрус. На тебе запах этого… Джисона. Ты что, до сих пор его не выветрил? Или, может, тайком встречался? Ложь застряла у меня в горле комом. Я видел в его глазах не вопрос, а утверждение. Он не сомневался. — Нет! Хозяин, клянусь! — выдохнул я, уши прижавшись к голове, хвост замер в страхе. — Это с того дня, когда он был здесь! Я… я не специально! — «Не специально», — с презрительной насмешкой повторил он, и в этих словах звучал приговор. Он схватил меня за запястье так сильно, что я вскрикнул от боли, и потащил за собой по коридору. Не к лестнице, а вглубь этажа. К той самой двери. Ужас парализовал меня. Я попытался вырваться, слабо, по-кошачьи царапаясь свободной рукой. — Нет, пожалуйста, хозяин, нет! Я больше не буду! Я всё сделаю! Но он был неумолим. Распахнул дверь, втолкнул меня внутрь и щёлкнул выключателем. Приглушённая красная подсветка озарила комнату, превращая её в адское логово. Я замер, дрожа всем телом, мои глаза бегали по знакомым, пугающим силуэтам за стеклом шкафа. Это была расплата. Не за запах. За предательство. За тот тихий час у реки, за объятия, за мысли о свободе. — Раздевайся. Всё, — приказал он, скрестив руки на груди. Я, рыдая, замотал головой. Не мог. Стыд и страх сковали меня. — Так. Значит, я сделаю это сам. Его действия были быстрыми, точными и лишёнными какой-либо нежности. Он сорвал с меня футболку и штаны. Когда я остался голым, пытаясь прикрыться руками и хвостом, он схватил меня и бросил на огромную кровать в центре комнаты. Он достал манжеты. Без лишних слов притянул мои запястья к стальным кольцам и защёлкнул замки. Холод металла и полная беспомощность заставили меня замолчать. Рыдания сменились тихой, прерывистой дрожью. — Итак, ангелок, — его голос прозвучал прямо над моим ухом. — Теперь о твоём «очищении». Пальцы в волосах, резкий поворот головы, и на глаза опустилась чёрная маска. Мир пропал. Остались только звуки, запахи и ужасающая неизвестность. Я взвизгнул. Я слышал, как открывается шкаф, как что-то звенит. Потом щелчок, тихое жужжание, которое быстро нарастало. Моё тело напряглось в ожидании. — Расслабься, — прозвучал спокойный, властный голос. Холодный, смазанный чем-то скользким металл коснулся внутренней поверхности бедра, а затем… Я вскрикнул, когда вибрирующий наконечник с силой начал входить в меня. Боль от неготовности смешалась с унизительным, чужеродным ощущением. — Это поможет тебе вспомнить, кто твой хозяин, — сказал он. Жужжание стало глубже. — А теперь слушай меня очень внимательно. Ты будешь кончать только по моей команде. Когда я скажу «кончай». Понял? Я, захлёбываясь слезами, кивнул под маской. — Да… хозяин. Так начался долгий, мучительный урок. Урок, в котором боль от плётки смешивалась со стыдом за свою ложь и с ужасным, предательским удовольствием, которое вырывалось из меня по его команде. Каждый несанкционированный оргазм был не только потерей контроля над телом, но и признанием: да, я виделся с ним. Да, я позволил чужому запаху остаться на себе. Да, я попытался украсть кусочек чего-то, что мне не принадлежало. И за каждый срыв я платил болью. Девять раз я сдерживался, заставляя себя терпеть, думая о его голосе, а не о своем предательстве. Девять раз он хвалил меня. Но три раза я срывался, и плётка жгла кожу, напоминая, что моё тело, мои реакции, моя ложь — всё принадлежит ему. Двенадцатый раз стал последним. Когда после команды моё тело снова сотрясла судорога, от меня уже почти ничего не осталось. Сознание поплыло. Я не почувствовал, как всё прекратилось, как сняли маску и наручники. Я очнулся лишь от ощущения тёплой, влажной ткани. Он, молча и с неожиданной тщательностью, обтирал меня полотенцем, смывая пот, слёзы и все следы. Потом натянул на меня мягкие пижамные штаны. Эти заботливые движения после всего ужаса сбивали с толку сильнее любой боли. Я лишь слабо застонал, когда он подхватил меня на руки и понёс прочь отсюда. Не в мою спальню, а в свою. Там он уложил меня, накрыл одеялом, а затем лёг рядом. Сильные руки обняли меня, прижав спиной к своей груди. Его запах, теперь без примеси гнева, обволок меня. — Спи, — тихо приказал он, его губы коснулись макушки между моих прижатых, дрожащих ушек. — Урок усвоен. Ты молодец. Я хотел что-то сказать. Извиниться? Объяснить? Но сил не было. Тёмное забытье накрыло меня с головой в объятиях моего мучителя и хозяина. Урок был усвоен. Он узнал правду. И я понял, что цена за тот солнечный час у реки оказалась куда страшнее, чем я мог представить. Впереди не было «работы», как он думал. Впереди была только его воля. И моя полная, окончательная принадлежность. Без права даже на запах друга.