Проданный!

***

Тот месяц стал для Феликса временем странного, призрачного спокойствия. После той ночи в красной комнате в воздухе будто что-то переломилось. Гроза, бушевавшая в Хёнджине, утихла, сменившись тихой, но плотной облачностью, под которой всё было видно, но удары уже не обрушивались. Хёнджин стал возвращаться домой раньше. Не всегда, но часто. И запах его — горький шоколад — теперь чаще был тёплым, глубоким, без едких ноток ярости. Феликс, наученный горьким опытом, по-прежнему встречал его у двери, опустив взгляд, но теперь в его поклоне была не только покорность, но и глубокая, животная настороженность. — Иди сюда, — как-то вечером сказал Хван, снимая пиджак. И не пошёл наверх, а направился в гостиную, к большому дивану. Феликс послушно поплёлся за ним, его хвост не вилял, а был аккуратно прижат, ушки навострены, ловя каждую интонацию. Хёнджин сел, откинулся на спинку и потяпал колено. — Садись. Это не было приказом, произнесённым сквозь зубы. Это была спокойная констатация. Феликс на секунду замер, потом медленно, будто боясь спугнуть момент, подошёл и уселся на указанное место. Тело его было напряжённым, он сидел на самом краешке, готовый в любой момент сорваться. Но Хван просто положил тяжёлую руку ему на голову, пальцы нежно запутались в бело-золотых прядях, нашли основание уха и начали медленно, почти медитативно почёсывать. Феликс невольно вздрогнул, а потом… расслабился. Тело, против его воли, обмякло, хвост негромко шлёпнулся о диван. Это был первый за долгое время неагрессивный, почти ласковый прикосновение. Именно тогда начался ритуал. — Покажи, — тихо сказал Хёнджин на следующий день, снова усадив его к себе на колени. Феликс понял без слов. Он замер, потом медленно стянул пижамные штаны, обнажив бёдра. Тонкие, розоватые полосы — следы от плётки — уже затянулись, но были ещё хорошо видны. На икрах тоже остались бледные шрамы. Хёнджин молча смотрел на них, его лицо было непроницаемым. Потом он взял с журнального столика тюбик заживляющей мази. Первое прикосновение холодного крема к чувствительной коже заставило Фелика вздрогнуть и сжать зубы. Но это была ничто по сравнению с тем, что началось, когда пальцы Хвана начали втирать мазь с нажимом, разминая зарубцевавшуюся ткань. Боль была острой, глубокой, жгучей. Она пробивала слой отрешённости, который Феликс выстроил вокруг себя. Из глаз, против его воли, выкатились первые тяжёлые слезы и упали на руки Хёнджина. Тот не сказал ни слова. Он лишь остановился, взял салфетку со стола и аккуратно, нежно, промокнул слёзы на щеках Феликса. Движения были на удивление бережными. А потом продолжил свою работу, теперь уже чуть мягче, но не менее тщательно. Так повторялось три недели подряд. Каждый вечер Хёнджин, вернувшись с работы, усаживал Феликса к себе, разглядывал заживающие раны, которые сам же и нанёс, и втирал мазь. И каждый раз Феликс плакал — тихо, почти беззвучно, от боли и от непонятной, сбивающей с толку смеси страха, унижения и этого странного, мучительного внимания. А Хван каждый раз вытирал ему слёзы, и после этого не отпускал, а просто притягивал ближе, обнимая одной рукой, пока другой продолжал свою методичную работу. Это были самые сбивающие с толку минуты в жизни Феликса. В объятиях того, кто причинил ему такую боль, он чувствовал себя одновременно в максимальной опасности и… в какой-то извращённой безопасности. Никто больше не мог причинить ему здесь вред. Весь вред исходил от этих рук, которые теперь и залечивали раны. Когда шрамы окончательно побледнели и превратились в едва заметные линии, ритуал прекратился. Но привычка осталась. Хёнджин теперь часто просто сажал его рядом, обнимал за плечи, играл его волосами или водил пальцами по контуру уха. Иногда он говорил что-то вроде «Ты хорошо держался» или «Шрамы заживают, как и положено». Никаких извинений. Никаких объяснений. Просто констатация фактов. Феликс не понимал, что происходит. Его учили, что наказание следует за проступком, а ласка — за послушанием. Здесь всё перевернулось с ног на голову. Ласка следовала за ужасом и была неразрывно с ним связана. Его тело начало отзываться на эти прикосновения — хвост иногда сам по себе начинал медленно вилять, ушки подрагивали, улавливая спокойный ритм дыхания хозяина. Но разум всё ещё цеплялся за страх, за память о боли и беспомощности в красной комнате. Он стал есть больше. Незаметно для себя. Хёнджин теперь следил за этим, молча пододвигая к нему тарелку или ставя рядом стакан молока. Щёки Феликса понемногу перестали быть впалыми, под глазами остались тени, но уже не такие синие. Однажды вечером, когда Феликс сидел, прижавшись боком к Хвану на диване, а тот листал документы, он осмелился задать вопрос, первый за долгое время. Он был шёпотом, адресованным больше самому себе: — Зачем… вы это делаете? Хёнджин не сразу ответил. Он закончил читать абзац, отложил папку в сторону и повернул голову к Феликсу. Его тёмные глаза изучали бледное лицо, следя за каждой микрореакцией. — Чтобы ты помнил, — наконец сказал он, его голос был низким и ровным. — И чтобы ты знал. Шрамы — это мои. Боль — от меня. И забота — тоже. Всё, что с тобой происходит, исходит только от меня. Понял, котёнок? Феликс посмотрел на него, его широкие голубые глаза отражали непонимание и смутную догадку. Он кивнул, потому что не знал, что сказать. Понял ли он? Нет. Но он усвоил урок ещё глубже: его мир, его боль, его редкие моменты покоя — всё это было в руках Хвана Хёнджина. И пока тот был спокоен, можно было дышать. Хван удовлетворённо хмыкнул, снова привлёк его к себе и вернулся к бумагам, одной рукой продолжая рассеянно гладить Феликса по спине. А Феликс сидел, прислушиваясь к стуку сердца у себя над головой, и думал, что это перемирие, возможно, страшнее, чем открытая война. Потому что в войне знаешь врага. А здесь он начал забывать, кто он, и кто тот, чьё дыхание он чувствует в своих волосах.