Ключ, замок, язык

Дом, конечно, был выдающийся. Колонны, лепнина, вульгарный розовый фасад… и ни одного ремонта с момента закладки первого кирпича. Не удивительно, что штукатурка была не в лучшем состоянии. Поросла грязью, растрескалась, местами потемнела. Из-за этого на розовом теле особняка проступили лилово-бурые трупные пятна. Терренс готов был поклясться: теперь это страшилище могло выиграть конкурс на самый уродливый дом в Миннесоте. Покупатели (молодая, брызжущая энтузиазмом семейная пара) подъехали в половину второго. Хозяин встречал их на крыльце. Пока он не захлопнул дверь, Терренс бросил водиле пару купюр и выбрался из такси. Заметив его, владелец расплылся в улыбке. – Тоже интересуетесь? Замечательно, замечательно! Пять минут, и буду весь ваш! – Не торопитесь, – сказал Терренс. И, пройдя в дом, за спинами молодоженов проскользнул на кухню. Тут ремонтом тоже и не пахло. Даже мебель была древняя, облупившаяся от времени. Терренс откинул капюшон. Сунув руки в карманы пальто, остановился перед старым буфетом. Меховой воротник щекотал кожу под ушами. На потрескавшемся лаке виднелись руны – сложные, по одной на каждом из нижних ящичков буфета. – … какая безвкусица. Верно, дорогая? – Разумеется, пупсик. Ничего, мы все тут переделаем. Мебель тоже выбросим, она омерзительна. И – сколько лет этим портьерам?! – А стены? Ты видела эти стены? Кто выбирал цветовую гамму? Что это за гейская дрянь?! Продавец засуетился. Видимо, боялся, что розовую штукатурку, облезшую позолоту и обои в лиловый горошек припишут ему. – Предыдущий владелец был весьма… эксцентричным человеком, – сказал он быстро. – Но ремонт дома влетел бы в копеечку, и мы с семьей решили… – «Эксцентричный человек», – задумчиво повторил Терренс. И ухмыльнулся в опушку капюшона. – Значит, это теперь так называется… – Там… там что, плесень?! Дорогой! – Определенно плесень! Да эту рухлядь нужно не продавать, а сносить до фундамента! Обсудим скидку?.. Терренс потерял интерес к буфету. Вернулся в прихожую, вытащил из кармана крошечный белый кружок и положил его на язык. Папиросная бумага мгновенно пропиталась слюной. Достав её изо рта, Терренс походя, одним движением прилепил кружок женщине на пальто. – Эй! Жаль только, что её муж это заметил. – Эй, ты! К тебе обращаюсь! Ты чего тут отираешься? Ты мою жену щас лапал? А? Ты чё, какой-то извращенец?! Баб чужих любишь, а?! – Любишь мужиков и клеишь «гейские» обои – плохо, – пробормотал Терренс в воротник. – Любишь баб – тоже плохо… Чувак, ты уж определись. Мужик набычился. – Ты чё сейчас вякнул?! – И вообще – почему натурал не может выбрать розовую штукатурку и обои в горошек? – спросил Терренс. – Дурной вкус может быть у человека любой сексуальной ориент… Противник обоев в горошек выбросил перед собой кулак. Терренс уклонился. Обхватил пальцами руку мужчины, на внутреннюю сторону запястья прилепив еще один бумажный кружок. Внутренне содрогнулся: жаль было тратить на эту семейку сразу два заклинания. На создание каждой партии «принуждалок» уходили месяцы. Сперва нужно было состричь и сбрить с себя достаточно волос. Потом – сжечь их и собрать копоть. Жженку Терренс разводил мочой, а полученной краской наносил парные символы: один на бумажку, другой – на кожу левого предплечья. Дальше в ход шла простая математика. Чем больше «принуждалок» Терренс истратит, тем раньше придется делать новую партию, и тем чернее будет его рука от обилия партаков. – Иду, иду, иду, – сказал он быстро и тихо, прижав бумажку к запястью разъяренного бугая. – На черном коте веду, веду, веду. Всех запутаю, в туман окутаю, всё по-моему будет. Ключ, замок, язык… Взгляды бугая и его супруги остановились. Глаза сделались одинаково бессмысленными. Терренс разжал пальцы и сделал шаг назад. Сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и спрятался в свой пушистый воротник. – Мы передумали, – сказала женщина. Если бы муж не заметил, как Терренс наклеил на её одежду первую «принуждалку», тратить вторую не пришлось бы. Девица просто разочаровалась бы из-за плесени, устроила истерику и уволокла супруга прочь. – Ужасный дом, – согласился бугай. – Абсолютно нам не подходит! Продавец растерянно повертел башкой. Его лоб вспотел. – Но вы же только что!.. – Мы передумали, – механически повторила женщина. И, взяв супруга под руку, направилась к выходу. – Но как же… может, хотя бы посмотрите второй этаж?! Надежда на успешную сделку таяла на глазах. Владелец кинулся за парой, но дорогу ему преградил Терренс. Тут задачка была посложнее. Эффект от «принуждалок» держался всего несколько часов. К вечеру пара уже забудет, что помешало ей купить дом. Что до хозяина недвижимости, тут требовалось что-то понадежнее. Терренс вцепился в плечо мужчины. На каждом из его длинных пальцев виднелось по маленькой кустарной татуировке. – Свеча горит и плавится, твоя воля мне подчиняется, – сказал Терренс. – Свеча тает, изгибается, воля твоя предо мною склоняется. Ключ, замок, язык. Заклято! Владелец дома застыл. Челюсть его медленно, безвольно отвисла. Терренс поморщился и убрал руку. Важно было сделать это раньше, чем потечет слюна. Взгляд хозяина прояснился. Чтобы заклясть его, понадобились черные восковые свечи, тридцать три монеты и говорок, который Терренс повторял по тридцать три раза в течение тридцати трех дней. Запара еще та… зато и эффект на порядок сильнее, чем от «принуждалок». – Вы что-то… – пробормотал хозяин, еле ворочая языком, – … что-то хотели? – Я бы хотел, – сказал Терренс, – чтобы вы не продавали дом. Ладонь, которой он коснулся чужого плеча, ощутимо нагрелась. Постепенно ощущение тепла переросло в жжение. Второй рукой Терренс вытащил из кармана крошечный канцелярский нож. Завел кулаки за спину. Владелец тряхнул головой и заморгал. Похоже, его жадность постепенно преодолевала внушение. – Но люди заинтересованы! – воскликнул он. – Еще одна пара приедет посмотреть дом в понедельник. Я не могу… – Вы можете, – процедил Терренс. Свел кулаки, вдавив лезвие во внутреннюю сторону ладони. Жжение под кожей усилилось. «Свеча горит и плавится, твоя воля мне подчиняется…» – Вы хотите, чтобы я придержал дом? – пробормотал владелец. – Потом вы его купите? Мы можем договориться о долгосрочной аренде за приемлемую… – Нет, – сказал Терренс. И проткнул ладонь канцелярским ножом там, где жгло сильнее всего. – Я не планирую ничего покупать и арендовать. «Свеча тает, изгибается, воля твоя предо мною склоняется…» – Вы не будете продавать дом и пустите меня пожить. Терренс ощутил, как из разреза вытекают и падают на пол густые капли. Это была не кровь. Это был раскаленный черный воск. – Если вы заплатите вперед за полгода… – Нет. Терренс сделал второй надрез. Воск брызнул на пол. Черные неаккуратные шлепки украсили паркет. – Может, хотя бы за три месяца… – Нет. Терренс смотрел мужчине в лицо. И видел, как потихоньку, капля за каплей иссякает его воля. – Хорошо, – сказал владелец дома. И поник плечами. Терренсу даже стало его немного жаль. – Раз вы настаиваете… Заперев за ним дверь, Терренс первым делом отчистил канцелярский нож от воска. Убрав лезвие, сунул его обратно в карман. – Зачем столько сложностей, Терри? – спросил Жмяка. – И ладно б хата была приличная. А то какая-то дряхлая развалина с гнилыми обоями! Терренс сжал и разжал кулак. Порезы не болели. Полоски застывшего воска растрескались, и Терренс легко удалил их с кожи кромкой ногтя. Потом подошел к двери в гостиную. Провел пальцами по косяку, находя глубокие деревянные зарубки – на разном расстоянии от пола, с выскобленными рядом заглавными буквами. Найдя зарубку с буквой «Т», погладил её и усмехнулся краем рта. – А, – сказал Жмяка. Помолчал. – А-а-а-а, вот оно что… Ну, тогда понятно.

* * *

ОН пришел перед рассветом. Терренс ничего не почувствовал. Его не разбудило ни шевеление за спиной, ни шорох сбитых простыней, ни прикосновение длинных мосластых пальцев. На новом месте он всегда спал крепко. Дрых, как сурок, приоткрыв рот и нахмурившись, подвернув под себя одну руку, а другую вытянув вдоль тела. Ощутив между ягодицами липкое и прохладное, не проснулся… но нахмурился сильнее, словно это повлияло на невинный сон, в котором Терренс куда-то шел и не делал ничего постыдного. Только в конце, когда головка члена уже погрузилась в очко – содрогнулся. Так и не проснулся, нет; но закусил губу, видя уже совсем другой сон. Член проскользнул глубже. Терренс задержал дыхание. Как будто, если он наберет воздуха в грудь, то влажный, скользкий от эктоплазмы хер в него не поместится. Пришло привычное чувство растянутости – приятное, насыщенное и в то же время слегка болезненное. Терренс тихонько простонал. Заерзал в чужих объятиях, поджимая колени, пытаясь подтянуть их к животу. – До-о-оброе утро… ОН уткнулся Терренсу в ухо. Провел языком по золотистым, постукивающим друг об друга колечкам. Скользнул рукой по животу и сжал каменный утренний стояк. Терренс всхлипнул. Вряд ли он услышал приветствие… зато отлично почувствовал чужую ладонь на члене; медленное нажатие пальцев и силу кулака, стиснувшего головку и соскользнувшего с нее вниз, по стволу. Было трудно отделить похабный сон, где Терренс давал в жопу кому-то, кого даже не видел, встав раком и унизительно спустив штаны, от такой же похабной реальности. Уже почти проснувшись, он закусил губу и слегка поджал пальцы на ногах. Потом отфыркнулся от простыни, в складки которой его уткнули носом, и наконец-то пришел в себя. Увы и ах – пошлый сон не развеялся. Не оставил голого, возбужденного и со стояком в пустой (огромной! с позолоченными набалдашниками!) постели. Мощное тело за спиной и член, который влетал в очко с влажным хлюпаньем, оказались совершенно реальными. Терренс простонал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его перевернули на живот. Чужая ладонь, просунутая между телом и кроватью, все еще теребила член. Ласкала его и так, и эдак, из-за чего кожа покрывалась мурашками, а мышцы в бедрах сокращались, заставляя инстинктивно дергать тазом. Терренс всхлипнул. Закинул руку назад, впиваясь пальцами в чужое бедро – очевидно, боясь, что мерзкая тварь сейчас исчезнет, не доведя дело до конца. Рассеется, как отголосок сна, оставив разгоряченного, потного, распластанного задом кверху: трахай – не хочу. Едва подумав об этом, Терренс укусил себя за внешнюю сторону запястья. Дернул бедрами еще пару раз, трахая чужой кулак, и внезапно (для себя, потому что очутился в процессе намного позже, чем этот процесс начался) кончил на сбитые простыни. В ту же секунду все пропало. Твердое тело за спиной. Твердый хуй в очке. Твердые, наглые, мосластые пальцы, скользящие по животу… Терренс приподнялся. Уселся на гигантской, неуютной постели, ощутив ягодицами размазанную по простыням эктоплазму. Протерев глаза кулаком, мрачно сказал: – Мог бы для приличия спросить, хочу ли я этого. Какое-то время предрассветная тишина молчала. Потом зазвенели, застучали, запрыгали расставленные по полкам вазочки и рамки с фотографиями. В окне напротив вспыхнули два алых огонька. Прямо под ними проступила зубастая, широченная ухмылка. В стекле отобразилось лицо; стало объемным, вынырнуло из двухмерного мира в трехмерный. За лицом последовала бесконечная шея, огромное тело и нескладные, непропорционально длинные ноги. Сколько Терренс себя помнил, ОН всегда ходил чуть вприсядку. Словно ЕГО смущали габариты этого мира. Ну, знаете… эти крошечные стульчики и диванчики, столики и кроватки, низкие дверные проемы и потолки. В любую дверь ОН входил, сунув руки в карманы, пригнув светловолосую, коротко стриженную башку, полусогнув ноги и шаркая востроносыми туфлями. Потому в ЕГО особняке все дверные коробки были не ниже восьми футов. – Не хотел будить, – сказал призрак. И довольно загоготал. – Просто решил отблагодарить за подарок. Я скучал по дому. Приятно снова тут оказаться… Терренс отвернулся и спустил ноги с постели. Его сердечный ритм постепенно замедлялся. Разогретое после оргазма тело остыло, из-за чего плечи и руки обсыпало мурашками. – Ты должен спрашивать разрешения, прежде чем ко мне лезть, – сказал он. – Не припоминаю, чтобы раньше мне требовалось разрешение, – зубастая ухмылка стала чуть шире. Алые огоньки – чуть ярче. – Ты же сам меня призвал… – Не для этого. – О. Разумеется! Ты призвал меня в двенадцать. А до «этого» додумался только в семнадцать. И когда додумался – сам ко мне полез… Терренс встал и потянулся за трусами. – Мне уже не семнадцать, – отрезал он. – Теперь ты должен просить разреше… Его снесло с места – только босые пятки дрыгнулись над полом. Голую спину и лопатки обожгло болью. От удара об стену зазвенело в голове. Терренс застонал. Дернул руками, ощутив, как чужие лапищи тисками сжались на запястьях. В лицо дохнуло могильной сыростью и запахом гнилья. – Ты, щенок, контролировать меня вздумал? – прошипел белый-белый, широкий-широкий, странно улыбчивый рот. Зубов в нем было примерно столько же, сколько рисуют мультяшным акулам, а не людям. – Ты нахрена меня в этот дом притащил, а? По доброте душевной? Не верю! Терренс зажмурился. Алый потусторонний свет, бьющий из глаз призрака, жег ему кожу. – Для чего мы здесь?! – рявкнули Терренсу в лицо. – Что ты заду… Хорошо, что мертвым в мире живых отведен не такой уж большой лимит времени. Вспышкой ярости призрак истратил те крохи, что остались после секса. Мосластые руки пропали, освободив запястья. Ноги Терренса подкосились, и он без сил рухнул на пол. Край полки больно прошелся по боку, пересчитав все ребра. Терренс ссутулился, тяжело дыша и низко опустив голову. Черные волосы растрепались и упали на лоб. – Э-э-э-э… – задумчиво сказал Жмяка. – Слушай, Терри… без обид… но реально – для чего мы здесь? Пока этот уебок свалил и не подслушивает, можешь хоть мне это объяснить? Терренс убрал волосы от лица. Потер ушибленный бок и с трудом распрямился. Жмяка открыл круглые, похожие на пуговицы глаза. Потом вытянул лапки и хвост, как амеба вытягивает ложноножки, отделился от капюшона и уселся на стуле. Пальто осталось висеть на деревянной спинке – уже без опушки, в которую Терренс привык прятать нос. Жмяка обернул себя хвостом, поднял лапу-ложноножку и принялся водить ею там, где угадывалась морда. На самом деле у него не было ни носа, ни рта. Просто Жмяке нравилось прикидываться котом. Терренс не знал, с чем это связано. Возможно, Жмяка видел много видео с котиками, и выбрал их себе в качестве ролевой модели. Усевшись голой задницей на пол, Терренс обнял себя за колени. Прикрыл глаза, прислушиваясь к старому дому. Тот поскрипывал половицами, постанывал черепицей и побулькивал водой в трубах. Терренс не появлялся тут тринадцать лет. С тех самых пор, как Алый умер, и старшая половина его шабаша разбежалась кто куда, раскидав младшую по детдомам. Но… какая разница? Сколько бы лет ни прошло, ты не забудешь место, в котором вырос. Место, в котором тебе преподавали азы магии. Место, в котором на дверных косяках не осталось живого места от засечек. Алый мерил рост Терренса каждый год; равно как и рост других детей шабаша. Еще тут был сушильный шкаф, работавший на заклинаниях сухого жара. Еще – буфет… Руны телепортации позволяли заговорить доллар, положить его в верхний ящик и закрыть. После этого вместо доллара внутри обнаруживался шоколадный батончик. Второй ящик буфета «выдавал» газировку. Третий – чипсы. Алый с детства приучал детей к тому, что ничто в этом мире не достается бесплатно. Даже если ты можешь взять что-то с помощью магии – не шалей от вседозволенности, а будь добр заплатить. Терренс слабо улыбнулся. – Я соскучился по дому, – сказал он задумчиво. – И Алый тоже. Я подумал, что он имеет право… ну, знаешь… побыть тут. Перед тем как я… – Бог ты мой, – сказал Жмяка, уставившись на Терренса глазами-пуговицами. – Ты что, наконец решился его грохнуть? Потому приехал именно сюда? Чтобы сделать это в символическом месте и все такое? Терренс поморщился. – Это называется не «грохнуть», – сказал он. – Это называется «изгнать». Хочу пожить без довеска в виде агрессивного призрака, который жаждет то ли выебать меня, то ли отожрать мне лицо. Ну, знаешь… как нормальная ведьма. Какое-то время Жмяка молчал. Потом вернулся на капюшон и прирос к ткани, втянув свои ложноножки. – Вот только ты – не нормальная ведьма, – сказал он укоризненно. – И никогда ею не был. Нормальные ведьмы в двенадцать лет не проводят ритуалы на крови, чтобы призвать дух покойного наставника. Еще нормальные ведьмы не лезут к призраку в штаны, когда у них бурлят подростковые гормоны. Еще нормальные ведьмы… – Заткнись, а? – попросил Терренс. И мстительно добавил: – У нормальных ведьм, знаешь ли, и фамильяры нормальные. А не ожившая синтетическая опушка капюшона. Жмяка обиделся и замолчал. Первый рассветный луч проник в окно и позолотил его мягкую полиэстерную шубку.

* * *

– Сладость или гадость! Перед Хэллоуином в местном баре было шумно, людно и нарядно. Впрочем, Терренс предпочел бы, чтобы веселье обошло его стороной. Он просто хотел посидеть с кружкой темного пива и скоротать время, пока ритуалы не подействуют. Кто ж знал, что симпатичный парень, приткнувшийся в углу и зарывшийся носом в опушку капюшона, покажется местным девчонкам невероятно загадочным? Одна из них подошла и уперлась руками в стол. Её волосы были распущены. Груди – затянуты в черно-красный вампирский корсет. Из-за неудачной (или, напротив, удачной?) позы Терренс мог разглядеть в её декольте всё вплоть до сосков. – Эй, красавчик! Чего скучаешь? В такой день скучать нельзя, – сказала девчонка. И совсем не вызывающе, а очень даже мягко и тепло улыбнулась. – Может, подсядешь к нам? Мы с компанией во-о-он в том угл… – Спасибо, – ответил Терренс. – Не стоит. Девушка была неправа. Он не скучал. Он прикидывал, достаточно ли игл насыпал утром в пустую консервную банку, и достаточно ли молока туда залил. Поставив банку на плиту и выпарив молоко до того, что в жестянке осталась только накипь, Терренс прочитал заговор и вышвырнул иглы в ближайшую реку. Чтобы подстраховаться, окурил дом ладаном, полынью и чернобыльником. А напоследок – насыпал в каждом углу по столовой ложке соли. Теперь оставалось надеяться, что иглы, чернобыльник и соль сделают свое дело раньше, чем Алый наберется сил и снова воплотится. – Зря отказываешься, – сказала девчонка. И распрямилась. От резкого движения ее приподнятые корсетом сиськи бойко подпрыгнули. – И что у тебя за костюм? А то весь такой загадочный, в черном… и пальцы все изрисованы… Ну конечно. Она решила, что это – хэллоуинские переводки. Кто бы в здравом уме набил себе такие каракули? – Дай угадаю! – воскликнула девушка. – Охотник на нечисть? Какой-нибудь нефилим, как в «Орудиях смерти»? Или ведьмак?.. – Скорее, ведьма, – сказал Терренс. И, отсалютовав бокалом, одним махом допил пиво, положил банкноту под донышко и встал из-за стола. – Кстати, это была красивая девушка, – сказал Жмяка, открыв глаза-пуговицы. – Зря ты её отшил. Это бы точно были более здоровые отношения, чем с призраком покойного наставника! – У нас с Алым нет отношений, – сказал Терренс. Зазвенели колокольчики, и дверь бара захлопнулась за его спиной. – Нет и никогда не было. Просто однажды я совершил ошибку. Думаешь, в детдоме было клёво? Нет! Мне было плохо и тоскливо. И я решил, что если получится провести тот ритуал… – Ага. А в семнадцать тебе снова стало «плохо и тоскливо». И ты не придумал ничего лучше, чем трахнуться с… – Вот такой я был дурак. – Терри! У него же эктоплазма вместо кончи! – Он был единственным, что у меня осталось. Даже если бы он кончал хлоркой, а не эктоплазмой, я бы все равно на него тогда влез. – «Тогда»?! Да ты скакал на его хуе буквально сегодня! Прошло тринадцать лет, Терри! И только сейчас ты собрался… – Но я собрался! – заорал Терренс так громко, что на него оглянулись прохожие. Терренс скривился и приложил пальцы к уху. Сделал вид, что разговаривает по блютуз-наушнику. – Я… – пробормотал он, – … собрался. Пожалуйста, не осуждай меня. Я бы не выкарабкался тогда без Алого. Я был малолетним пиздюком. Я… я не понимал, что вернется не весь Алый, а только его часть, – Терренс закрыл глаза. Медленно вдохнул и выдохнул. Синтетическая опушка, в которую он зарылся носом, колыхнулась. – Но даже с этой частью… даже с этим искаженным подобием… мне очень трудно распрощаться. Понимаешь? Жмяка молчал. Терренс добрел до особняка (колонны, лепнина, вульгарный розовый фасад). Фонари рядом с домом пару раз мигнули и погасли. Вряд ли это было хорошим знаком. Терренс сцепил зубы, нашарил дверную скважину и сунул в неё ключ. Первым делом проверил, работает ли освещение. Убедившись, что работает, зажег в доме все люстры. Быстро смел соль из углов в пластиковый совок, ссыпал в сковородку и отправил на плиту. Конфорка расцвела язычками голубого пламени. – … значит, решил от меня избавиться. Терренс не вскрикнул. Даже не вздрогнул. Только ощутил, как на лбу выступил пот. Алый приблизился к нему сзади. Дохнул могильным холодом и сырым мясом, взъерошив полиэстерную шубку Жмяки. Тот прикинулся воротником и не подавал признаков жизни. – Скажешь что-нибудь в свое оправдание? Терренс молча сжал ручку сковородки. Белая соль, сметенная с пола вместе с пылью и песком, начала стремительно темнеть. Потом резко почернела и завоняла. – Терри! Я вообще-то к тебе обращаюсь! Терренс закрыл глаза. Каждая его клеточка дрожала. Прямо за спиной он ощущал огромную, непропорционально длинную фигуру. Алые угольки глаз. Широкую зубастую пасть, которая вот-вот разверзнется и поглотит Терренсову дурную голову… – Ты же сам меня призвал! Застучала посуда. Зазвенели столовые приборы в ящиках. Кристаллы соли заскакали по сковородке, а потом разлетелись, как брызги раскаленного масла. Терренс отпустил сковородку, уронив её на огонь и инстинктивно закрыв лицо рукой. – Ты сам меня призвал! Сам! Я не просил этого делать! А теперь – всё? Избавиться от меня решил? Еще и в моем собственном доме?! Тарелки, чашки, стеклянные дверцы кухонного гарнитура… всё это взорвалось. Осколки брызнули во все стороны. Терренса отшвырнуло от плиты; крупные куски стекла впились в левое бедро и руку, которой он защищал голову. На люстре задребезжали ряды хрустальных подвесок. Лопнули лампочки. Какое-то время кухню озарял свет, падающий из прихожей, а потом в доме начали взрываться плафон за плафоном. Терренс сунул в рот кулак. Сжал челюсти с такой силой, что брызнула кровь. Темнота вокруг тут же расцветилась зеленью и неоном. Включилось заклинание ночного зрения, вшитое в партак на среднем пальце. – Ты, щенок, притащил меня в этот мир! Думаешь, я отправлюсь обратно? Думаешь, я отправлюсь обратно без ТЕБЯ?! – Место мертвецкое в земле, за порогом, там, куда не ведут людские дороги, – быстро пробормотал Терренс. Встал на четвереньки и пополз прочь из кухни, пригибаясь, когда лопались и разлетались кафельные плитки на стенах. – Покойнику здесь не жить, со мной воды не пить, еды моей не есть. Слово мое остро, крестом в землю легло, мертвяка прогнало, до земли прижало… – Да я сам тебя учил этим заговорам, сосунок! Сам вдалбливал их в твою тупую башку, когда ты предпочел бы смотреть мультики и жрать однодолларовые батончики из буфета! Терренс добрался до спальни. Руки тряслись. Зеленоватое ночное зрение барахлило. Из-за этого передвигаться приходилось на ощупь. – Смеха оскал желтой змеей, кольцами вьется, в очах рябит, – простонал Терренс. – Тугим жгутом чело стянул, сердце сосет, душу грызет, спину студит, в ушах гудит. Усни, упади — нет пути!.. – А это вообще оморочка для живых, а не для мертвых! Вот для этого я вас, малолетних пиздюков, столько времени воспитывал? Чтобы вы выросли кретинами?! Это не настоящий Алый, – сказал себе Терренс. Это – его кусок. Убогое подобие. Единственное, что ведьма-недоучка смогла вытащить с того света. Это не настоящий Алый, не настоящий Алый, не настоящий… Настоящий был совсем другим… – … ты уверен? Тебе было двенадцать, когда я откинулся! Ты всерьез считаешь, что хорошо меня знал?! Напряги свой маленький тупой мозг и подумай: может, ты сам себе всё это нафантазировал? «Любимого наставника»? «Отцовскую фигуру»? Идеального главу шабаша? А вдруг я всегда был вот таким, а? Не нравится об этом думать, верно?.. Терренс добрался до кровати… Той самой, на которой еще утром извивался в объятиях призрака. Той самой, которая знала этого призрака еще живым. За тринадцать лет новые владельцы даже матрас не заменили. Сунув руку в карман, Терренс нащупал там свой канцелярский нож и зажигалку. Выдвинув лезвие, воткнул его в матрас и с треском вспорол. Заклинание ночного зрения угасало. Пока мир окончательно не погрузился во мрак, Терренс вытащил столько наполнителя, сколько поместилось в кулак. Потом развернулся к призраку – и щелкнул колесиком зажигалки. – Напади на тебя дурь да морок, не поодиночке, а все сорок! Синтепух из матраса вспыхнул и зачадил. Вместо того чтобы инстинктивно разжать кулак и бросить горящую дрянь на пол, Терренс стиснул пальцы крепче. – Глаза твои отвожу, сознание твоё путаю, в чёрную паутину кутаю… По барабанным перепонкам ударил скрежещущий, оглушительный, нечеловеческий вопль. Алые огоньки глаз вспыхнули ярче и угасли. – Ключ, замок, язык! Заклято! – выкрикнул Терренс, ощущая, как ладонь превращается в сплошной ожог. Вместо горелого синтепуха резко завоняло паленой кожей. – Ключ, замок, язык! Заклято! Ключ, замок, язык… Над ухом что-то тихо пробормотал Жмяка. Синтепух догорел, и комната погрузилась в непроглядный мрак.

* * *

– Да что же это… да как же вы так!.. В неотложке Терренсу досталась очень тревожная пожилая медсестра. Пока она обрабатывала ожог, Терренс даже не морщился. Стекло из себя он повыколупывал еще дома. После заговора на кровь края ранок стянулись и выглядели уже не так паршиво. Зато рука… о. Рука выглядела ужасно. – Осторожнее надо быть! Осторожнее! Как же так… на всю жизнь теперь останется… как же вы так неосторожно?.. Пальто лежало на больничной койке рядом с Терренсом. Дождавшись, когда медсестра уйдет, Жмяка открыл глаза-пуговички. Вытянул переднюю ложноножку, задумчиво потрогал хозяина за бедро. – Гляди-ка! Живой. Я думал, он тебя там на десять маленьких Терренсов порвет… – А ты не расслабляйся, – буркнул Терренс. – Очухается после оморочки, вернется и порвет. Жмяка помолчал. Потом задумчиво почесал ложноножкой там, где угадывалась морда. – Ты же знаешь, почему ни один из обрядов не сработал? – спросил он. Терренс посмотрел на забинтованную руку. Стиснул челюсти, поиграл желваками. – Ты не можешь его изгнать насовсем, – тихо сказал Жмяка, – потому что сам его держишь. Я понимаю, ты делаешь это не специально. Но… Терренс молчал. Жмяка втянул ложноножку и закрыл глаза. По его синтетической шкурке прошла волна – словно кто-то подул на мягкий ворс. – Ты знаешь, что нужно делать, – сказал Жмяка. Терренс молча взял пальто и принялся пропихивать в рукав забинтованную ладонь.

* * *

Он, конечно же, знал. На то, чтобы осуществить задуманное, у него оставалось меньше суток. Когда Алый снова воплотится… абсолютно неважно, будет ли Терренс в бывших владениях шабаша, в больнице или многолюдном баре. Его в любом случае выпотрошат, а кольца его кишок хэллоуинской гирляндой раскидают по столам. Терренс достал из чемодана две красные свечи и деревянную ложку. На ближайшей заправке купил непочатую коробку спичек. Острием канцелярского ножа наскоблил на свечках два имени – свое и Алого… настоящее. То, с которым Алый родился, а не то, на которое откликался. «Терренс Олкок». «Кармайн Ло». Закончив с именами, Терренс подплавил свечки и вклеил их в консервные банки. Поставил рядышком на подоконнике, найдя окно, из которого было видно закат. Покопавшись в карманах, нашел спички, распаковал и принялся чиркать серной головкой о коробку. Фитили разгорелись… но не сразу. Что-то мешало им, давя огонек в зародыше и отбирая у него кислород. – Как эти свечи удаляются друг от друга, так и мы отдаляемся, – пробормотал Терренс. И подтолкнул одну из банок, отодвигая её по подоконнику. – Пыл моей любви угасает, страсть остывает, привязанность ослабевает. Не мил ты мне, не люб, забываю, стороной обхожу, другого нахожу… Терренс закрыл глаза. В голове всплыла широченная ухмылка Алого. Белоснежная, ослепительная, сшибающая с ног. Опаснее его ухмылки было только его колдовство. Никто не хотел связываться с их шабашем, пока Алый был жив. – Как эти свечи удаляются друг от друга, так и мы отдаляемся… Это, конечно же, была не любовь. Это была дикая, звериная тоска по прежней жизни. По зарубкам на дверном косяке. По сушилке, в которой сырые ботинки за минуту становились сухими и теплыми. По буфету, превращенному в волшебный автомат для выдачи снеков… Но главное – по Алому. Единственному, на кого Терренс равнялся. Кого не смог отпустить, даже когда жизнь Алого угасла. – Пыл моей любви угасает, страсть остывает, привязанность ослабевает. Не мил ты мне, не люб, забываю, стороной обхожу… Солнце опускалось за горизонт. Терренс медленно отодвигал свечи друг от друга. Когда померкнет последний луч, нужно будет погасить фитили деревянной ложкой… и все закончится. – Как эти свечи удаляются друг от друга, так и мы отдаляемся… В спину дохнуло могильным холодом и сырым мясом. Шевельнулись волосы на затылке. – Пыл моей любви угасает, страсть остывает, привязанность ослабевает… – … молодец. Теперь с начала. Покойнику здесь не жить, со мной воды не пить, еды моей не есть. Мертвяку с дома сойти, в даль мертвецкую уйти, где мертвые спят, кости свои сторожат. Запомнил? – Зачем мне это зубрить?! – Затем. От мертвяков, знаешь ли, сложно избавиться. Думаешь, справишься с ними один? – Почему один? Ты мне поможешь! – О-о-о, Терри. Я бы, конечно, с радостью помог… но я не всегда буду рядом. – А вот и будешь! – А вот и не буду. Это нормальный процесс. Дети вырастают, уходят и создают свои шабаши. Задача старых ведьм – обучить их и отпустить… – Терри. Терренс не был уверен, что услышал это. Может, это просто сквозняк колыхнул волосы на его затылке. – Пыл моей любви угасает, страсть остывает, привязанность ослабевает, – пробормотал он, зажмурившись. – Не мил ты мне, не люб, забываю, стороной обхожу, другого нахожу. Ключ, замок, язык… По щекам текли слезы. Ручьем. Неудержимым потоком, скапливаясь на подбородке и каплями падая в пушистый синтетический воротник. «Ты не можешь его изгнать насовсем, потому что сам его держишь. Я понимаю, ты делаешь это не специально. Но…» Терренс дернул кадыком, сглатывая вставший в горле комок. Губы пересохли. Огромная, нестерпимо высокая фигура нависла над головой. Хоть Терренс её и не видел, но осязал каждой клеточкой. – Терри! – мявкнул Жмяка. – Терри! Ты чего?! Солнце опустилось за горизонт. Терренс держал ложку над одной из свечек, так и не затушив фитиль. Его рука дрожала. Слезы капали на полиэстерную шкурку Жмяки, склеивая её влажными стрелками. – Терри! – заорали ему на ухо. – Надо завершить ритуал! Терри?! – … когда станешь взрослым – сам не захочешь, чтобы я таскался за тобой по пятам. – А вот и захочу! Захочу! – А вот и нет. – Захочу! Захочу! Захочу! – Так, хватит мне зубы заговаривать. Повторяй заклинание! Покойнику здесь не жить, со мной воды не пить… – Терри!!! Монолитная тьма за спиной раскрыла объятия. По загривку побежали мурашки. Терренс глупо улыбнулся, шмыгнул носом и бросил ложку на подоконник. А потом, наклонившись, по очереди задул обе свечи.