жажда крови

      Скэриэл просыпается от мягкого толчка в бок.              Сильвия стоит над ним, уперев руки в бедра, а в глазах ее — привычная смесь строгости и той самой теплоты, которой он раньше от нее в свою сторону не замечал.              — Вставай, соня. Господа уже проснулись, а ты еще лежишь, — она шлепает его по плечу полотенцем, но в голосе ее нет злости, скорее мягкая насмешка. — Иди умывайся. Потом — в столовую, нужно помочь с сервировкой к завтраку.              Добродушная Сильвия знает — Скэриэл накануне вечером напоил Готье, изголодавшегося и ослабшего после недельного отдыха с одноклассниками в Париже.              Готье тренировал волю — отказывался от крови так долго, как мог, и по его словам всю поездку не пил ничего, хоть и имел возможность. Он не хотел принимать и кровь Скэриэла, посмотрел на него с робкой надеждой — может, наконец эта одержимость пройдет? — но тот вжал его лицом в свою шею, и у Готье не осталось выбора, не мог он спокойно реагировать ни на близость Скэриэла, ни на его пульс, бьющийся так близко под кожей, ни на его мягкое насмешливое: «Готи… Вообще-то, я скучал!», когда Скэриэл выдохнул это ему прямо в покрасневшее ушко, а после — тихо заскулил, когда Готье укусил его.              Он был неосторожен, а после полночи рассказывал Скэриэлу про Париж, переплетя их пальцы и изредка возвращаясь к безобразной ране на шее губами, но не чтобы слизнуть запекшуюся кровь — он достаточно насытился, — а чтобы поцеловать воспаленную кожу вокруг осторожным извиняющимся жестом.              Скэриэл ему позволил и лежал с ним рядом, пока Готи не уснул, и когда под утро на пути в домик прислуги встретил сонную Сильвию, только криво улыбнулся ей, ничуть не стыдясь и не прикрывая рукой истерзанное горло.              Он нехотя сползает с узкой кровати в комнате прислуги, которую делит с двумя другими полукровками — молодыми парнями лет на пять старше его, тихими и вечно уставшими, которые обычно делали какую-то тяжелую работу по дому и делились своей кровью с главой семьи Хитклиф.              Скэриэл знает, что им платят за это, несмотря на то, что полукровку было легко и взять в дом на рабских условиях, но, судя по их утомленному виду, эти деньги не сильно-то радовали их. Однажды Скэриэл смог разговорить одного и узнал, что тот отправляет весь заработок матери, живущей в Запретных Землях — поступок, безусловно, благородный, но чертовски глупый. А еще — помогающий понять, почему не все стремятся на свободу.              Скэриэл натягивает свою новую униформу, смотрит на небольшой вышитый герб Хитклифов на лацкане жилета — знак собственности. Каждый раз, задевая вышивку пальцами, он мысленно посылает его — и чистокровок в целом — ко всем чертям.              Бегать по поручениям и помогать прислуге совсем не сложно, Скэриэл быстро запомнил, как стоит себя вести, а самое главное — как незаметно исчезнуть, когда чистокровки начинают говорить о своих личных делах. Он окончательно становится тенью этого дома, и это, как ни парадоксально, дает ему больше свободы.              На него перестают обращать внимание. Гедеон, часто погруженный в свои мысли, даже не смотрит в его сторону. Габриэлла, болтая с братьями или отцом, лишь иногда бросает Скэриэлу легкую улыбку. Готье… Готье смотрит на него пристально, голодно, но сдерживается.              Скэриэл учится нравиться прислуге и быть незаменимым — больше эмпатии от них дает ему шанс получить однажды помощь, если ему потребуется.              Конечно, против господ никто из них не встанет, но лишний час сна после бессонной ночи, заговорщицки приоткрытая дверь наружу — Скэриэл впервые один выходит в соседствующий с домом Хитклифов парк, — и мелочи вроде услужливо протянутой руки, если он упадет — все это делает жизнь в этом доме менее невыносимой.              Физический труд утомляет, но Скэриэл благодарен ему: усталость тела притупляет боль в душе. Руки заняты, мысли свободны лишь отчасти, чтобы выстраивать планы, анализировать услышанные обрывки разговоров, но не погружаться в самобичевание и не думать о лишнем. Скэриэл узнает больше о распорядке дома, привычках его обитателей, слабых местах.              Он мог бы продать эту информацию в Запретных землях — ненавистники Хитклифа-старшего многое бы отдали за такие сведения, но Скэриэл пока лишь просто запоминает, стремясь удержать в голове как можно больше.              Сильвия становится его невольной союзницей. Сначала она относилась к нему с опаской и пренебрежением, как к игрушке молодого господина. Но видя, как он безропотно исполняет приказы и спешит на помощь другой прислуге, она оттаяла.              — Держи, Скэри, — говорит она однажды утром, суя ему в руку еще теплую булочку с изюмом, завернутую в пергаментную бумагу. — Ты опять позавтракать не успел. Совсем похудел… Тебе нужно есть больше, ты работаешь за двоих.              «Скэри».              От нее это звучит так… по-матерински — Скэриэл ругает себя за слабость, возникшую в коленях от этого, — и ему, против воли, становится тепло. Он благодарно кивает, прячет булочку в карман, чтобы съесть ее позже в укромном уголке сада, куда его иногда отправляли собрать опавшие листья.              Однажды, когда они вдвоем разбирали старый гардероб в дальней комнате, Сильвия остановилась, держа в руках выцветшее платье миссис Хитклиф, и вдруг сказала, глядя куда-то поверх его головы:              — Ты напоминаешь мне одного парнишку. Давно это было. Он тоже был полукровкой, работал на господина Уильяма. Веселый такой был, смеялся много, пока…              Она замолкает, резко встряхивает головой, будто отгоняя воспоминание.              — Ладно, неважно. Неси эту одежду в прачечную.              Он не спрашивает, но в глазах ее видит что-то — тоску, вину? — и понимает: в этом доме есть свои тайны. В груди у Скэриэла теплится интерес — можно ли узнать что-то полезное? И разрушить этот чертов дом.              Несмотря на работу в качестве прислуги, по-настоящему живым он себя чувствует только по ночам. Правила, озвученные Уильямом, и место в домике для прислуги для него — пустой звук.              Как только затихают шаги в коридорах и все Хитклифы расходятся на ночь по своим комнатам, он, как тень, возвращается в дом и пробирается в комнату Готье.              Иногда Готье ждет его, сидя на кровати с книгой. Иногда Скэриэл застает его спящим и тогда просто тихо ложится рядом, прижимаясь к нему. Готье всегда просыпается от его прикосновения, обнимает Скэриэла, не говоря ни слова. В этих объятиях — отчаяние и благодарность.              Их отношения теперь — минное поле, по которому они бредут наугад.              Иногда жажда пересиливает обещания быть сдержаннее. Готье, дрожа, прижимается губами к его шее, и Скэриэл, зажмурившись, кивает. Боль острая, унизительная, но за ней приходит сладкий дурман, а после — виноватый шепот Готье, его осторожные пальцы, сжимающие руку Скэриэла, и его поцелуи в висок. Скэриэл позволяет этому происходить, отчасти из жалости, отчасти потому, что в эти моменты он чувствует свою власть — власть того, кто может дать или отказать. Он видит, как Готье борется с самим собой, и эта борьба пленяет его больше любых клятв.              Иногда они целуются — яростно, отчаянно, как будто завтра наступит конец света. Готье хрупкий, теплый, и если бы не его природная сила, множащаяся в разы после кровопития, Скэриэл легко бы смог придавить его к постели так, чтобы тот не смог вырваться.              Скэриэлу хочется иногда, и это почти страстное безумие. Он чувствует себя, как те мальчишки постарше из интерната, которые не могли пройти мимо девчонок и некоторых парней, не коснувшись их или не зажавшись вместе в темном углу. Это ощущается странно, но когда Готье — смущенный, разнеженный поцелуями — смотрит Скэриэлу в глаза, Скэриэлу хочется спрятать его такого ото всех, притянуть его к себе за худые бедра или прижать хрупкие запястья к постели над головой, чтобы Готье ерзал под ним, смеялся и называл его придурком.              А иногда они просто лежат рядом. Готье расспрашивает его о Запретных землях. Скэриэл рассказывает. Не все. Он не говорит об Эдварде, о своих тайных схронах из первых заработанных убийствами денег, о темной материи, которую научился контролировать вдали от посторонних глаз.              Но он говорит о голоде. О том, как полукровки воруют еду на рынках. О том, как низшие дерутся насмерть за рабочее место. О том, как чистокровные нарядные парочки приезжают в самые грязные районы «поразвлечься» и оставляют после себя изувеченные тела, которые поутру убирают городские службы, и каждый работник-полукровка или низший боится узнать в убитом кого-то из своей семьи.              Он не смягчает рассказы больше. Ему доставляет странное, почти жестокое удовольствие видеть, как бледнеет Готье, как его глаза наполняются ужасом и непониманием.              — Но… почему никто не помогает вам? — однажды спрашивает Готье, и в глазах его — глупая наивность.              — Помогать? — Скэриэл усмехается, лежа на спине и глядя в потолок. — Ты, богатый мальчик, живешь в мире, где чистокровная «помощь» — это работа на вас, за которую нужно благодарить и целовать руки. Ваша помощь — это возможность быть «взятым на содержание» полукровкой для утех. Ты, Готи, не понимаешь, как работает этот мир. Даже здесь, где меня никто не мучает слишком сильно…              Он замолкает, дает паузе растянуться, чтобы Готье уловил, о чем он говорит, и продолжает:              — …я чувствую себя бесправной вещью. Если завтра твоему отцу не понравится что-то, он легко может избавиться от меня, и никто даже не задастся вопросом — а существовал ли Скэриэл Лоу? Мы — просто невидимки для власти. Для вас. Для мира. Джером умер… И будто не было его никогда.              Готье молчит. Потом его тело начинает содрогаться в тихих, подавленных рыданиях. Он плачет, уткнувшись лицом в подушку. Скэриэл сначала хочет рассмеяться жестко, сказать что-то едкое, но вместо этого переворачивается на бок и обнимает его. Молча гладит по спине, чувствуя, как тот мелко дрожит. В эту ночь Готье не просит крови, не тянется за поцелуями, лишь держится за Скэриэла крепко и горько плачет.              Скэриэлу тоже хочется плакать — зря он вспомнил Джерома, — но он держит себя в руках. Джером бы точно хотел, чтобы Скэриэл плакал по нему, он знает это, но вместе с этим Джером бы никогда не хотел, чтобы Скэриэл распускал сопли перед чистокровкой — еще в интернате у них было негласное правило: перед кровопийцами нельзя проронить ни слезы. Готи — не простой кровопийца, но он и так видел Скэриэла слабым слишком много раз.              Через два дня, когда Скэриэл крадется утром из комнаты Готье, из соседней двери выходит тень и сильной рукой втягивает его в комнату. Прежде чем он успевает среагировать, его прижимают спиной к двери. В полумраке он видит знакомые холодные глаза.              — Какого черта ты ему наговорил? — шипит Гедеон. Его пальцы впиваются Скэриэлу в предплечье так, что кажется, будто он готов сломать ему руку.              Скэриэл пытается вырваться, но Гедеон невероятно силен. Темная материя, как тяжелое одеяло, удерживает Скэриэла у двери, сжимает его горло, лишая воздуха.              — Я лишь… рассказываю… правду, — хрипит Скэриэл. — Разве плохо, что твой брат… не хочет вырасти таким же ублюдком, как ваш папаша?              Глаза Гедеона сужаются до щелочек. Давление на горло усиливается, в ушах звенит.              — Ты должен фильтровать, что говоришь моему брату, — голос Гедеона низкий, опасный, — если хочешь выжить.              — Пока такие, как ты, — Скэриэл, превозмогая удушье, отвечает зло, — закрывают глаза на таких, как твой отец, и делают вид, что все в порядке, Октавия обречена!              Он впервые позволяет себе сказать это какому-то чистокровному вслух настолько яростно, но вместо удовлетворения душу захватывает страх — стоило ли? Будет так глупо умереть от руки чистокровного за длинный язык и даже не от потери крови.              Давление исчезает так же внезапно, как появилось. Скэриэл падает на колени, давясь кашлем, и растирает горящее горло.              — Пошел вон, — тихо говорит Гедеон, отступая в тень. — И запомни: следующая наша беседа будет последней, если ты не перестанешь донимать Готье тем, что ему знать не следует.              Скэриэл поднимается, отряхивает колени демонстративно, смотрит на Гедеона убийственно-злобно и выскальзывает из комнаты. Сердце колотится теперь от ярости, а не от страха. Но у этого есть плюс: он добился своего — посеял сомнение в сердце Готи, раз уж это дошло до его брата. Гедеон Хитклиф, кажется, стал ему тоже в этом доме врагом окончательно, но Готье определенно того стоил.              Самой ненавистной частью новых обязанностей Скэриэла была уборка в кабинете Уильяма Хитклифа.              Это происходило раз в два дня, строго в его присутствии. Хитклиф-старший редко отрывался от бумаг, но Скэриэл неизменно чувствовал его взгляд на своей спине, когда наклонялся, чтобы протереть пыль с нижних полок книжного шкафа или подходил к стеллажу с каким-то пафосным чистокровным барахлом.              В эти минуты он чаще всего вспоминал Джерома. Тот, бывало, говорил, что монотонная работа — мытье полов, протирание пыли — успокаивает нервы.              «Руки заняты, голова свободна, — усмехался он. — Попробуй, Скэр, может получится так успокоиться, ты весь на нервах».              Скэриэл водит тряпкой по лакированной древесине и чувствует, как в груди сжимается холодный ком. Образ Джерома, смеющегося, живого, теплого затмевает другая картина — его тело, брошенное в какую-то безымянную яму. Скэриэл стискивает зубы и работает усерднее, пытаясь загнать боль в самый темный угол сознания.              Протирая массивный письменный стол мистера Хитклифа, он нечаянно задевает стопку документов. Материя тут же неприятно щелкает его по пальцам, словно кончиком кнута, пальцы тут же немеют от боли.              — Не трогай то, что тебе не принадлежит, — раздается ледяной голос.              Скэриэл отдергивает руку, но не опускает глаза.              — Мне это и не нужно, — тихо говорит он, имея в виду одновременно его бумажки дурацкие, в которых написано черт знает что, и само присутствие в этом кабинете.              — Что? — Уильям откладывает ручку, смотрит на него пристально.              — Вы слышали.              Уильям откидывается в кресле, его взгляд изучает Скэриэла с холодным любопытством.              — Ты полагаешь, у тебя не было выбора? — наконец спрашивает он.              — Всегда есть выбор, — парирует Скэриэл, продолжая протирать уже чистую поверхность стола. — Вы выбрали быть… Нехорошим человеком. Я выбрал выживание.              К его удивлению, Уильям тихо смеется, правда сухо и безрадостно. Он не комментирует намек на оскорбление никак, только смотрит и смотрит, и смотрит, будто ученый, разглядывающий наколотого на булавку жука.              — Сильвия говорит, ты исполнительный. Не воруешь, не ленишься. Я удивлен, ожидал саботажа, — наконец говорит он, голос его обманчиво мягок.              Скэриэл не обманывается, не может позволить себе такой роскоши. Он пожимает плечами, переходя ко книжным полкам, чтобы избежать необходимости смотреть на чистокровного.              — Мне хватает проблем, чтобы создавать их себе самому.              — Такой наглый, — Уильям усмехается. — Поразительно наглый для полукровки из трущоб. Ты, в сравнении с другими полукровками живешь здесь роскошно. Кров, еда, безопасность. И еще смеешь дерзить мне, словно не знаешь, что бывает за длинный язык.              Горячая волна злости подкатывает к горлу Скэриэла. Он разворачивается резко, все еще сжимая в руке тряпку.              — Роскошно? — его голос искажается, звучит выше, чем он бы хотел. Он делает паузу, берет себя в руки и продолжает спокойнее: — Роскошь — это когда тебе не режут вены по прихоти так называемого хозяина. Роскошь — это когда ты можешь сказать «нет», и тебя услышат. У меня в вашем доме и этого нет, так что оставьте свои иллюзии об игре в благодетеля при себе, сэр. Надеюсь, вы довольны тем, что Готье в этом — ваша полная копия.              Он ожидает гнева, но Уильям лишь щурится слегка.              — Готье, — вдруг словно вспоминает он, и тон его становится напряженным. — Ты продолжаешь с ним видеться по ночам.              Скэриэл не отрицает, кивает лишь.              — Должен же я выполнять свою главную функцию, — язвит он. — Помнится, моего мнения в этом доме никто не спрашивает.              — Твоя функция сейчас — прислуживать, а не быть ночной забавой моего сына. Я запрещаю тебе приближаться к его комнате. Надеюсь, ты меня услышал, — из взгляда Уильяма пропадают остатки спокойствия, Скэриэлу даже на миг мерещится, что их заволакивает чернота.              Скэриэл улыбается криво.              — Будет неловко, если Готье сам придет ко мне в комнату, тем более, что я там ночую не один. А он придет, и вы это знаете, — говорит он. — Вы не научили его сдержанности и обвиняете в этом меня. Вам не кажется, что проблемы в воспитании — ответственность родителей, сэр?              То, что это было лишнее, Скэриэл понимает, когда Уильям поднимается из-за стола и неспеша его обходит. Он двигается пугающе медленно, как хищник в высокой траве, и Скэриэлу моментально хочется оказаться где-то далеко отсюда — разум предательски подкидывает варианты: дома, за спиной Эдварда, под одеялом рядом с Готье, даже в комнате чертова Гедеона, — но он не может сдвинуться с места.              — Твоя дерзость, мальчик, начинает меня раздражать, — Уильям нависает над ним, и Скэриэл на секунду думает, какой же тот большой. Не огромный, как мистер Эн, не просто высокий, как Эдвард, но внушительно-подавляющий своей силой сытого полного материи чистокровки.              Сухие, неожиданно теплые пальцы хватают его за подбородок и вздергивают лицо наверх, к свету. Скэриэл делает усилие, чтобы смотреть чистокровному в глаза. Ему не показалось, только вот это не просто чернота — радужки Уильяма Хитклифа полностью скрыли огромные расширенные зрачки, затопили лед чернилами. Он выглядит, как наркоман, обдолбившийся в туалете клуба и теперь ищущий развлечений. У Скэриэла сводит живот.              У него нет причин думать об этом уроде хуже, чем он есть, но и лучше — тоже. Хитклиф смотрит на него так внимательно, что Скэриэла тошнит. Он не понимает, чего тот хочет, и это пугает, так сильно пугает, особенно потому что Скэриэл знает — он не закричит.              Он мог бы, и вероятнее всего это услышал бы Гедеон. Или кто-то из прислуги, но те — точно не войдут, а Гедеон войти может, и это будет ничуть не лучше.              Скэриэл не может позволить себе дать слабину, он не кричал никогда — ни в интернате, ни на улице, ни в руках случайных ублюдков, которые пытались поймать его и выпить досуха.              — А ваша жестокость, сэр, начинает меня убивать. Мы квиты, — Скэриэл едва выговаривает это, стараясь изо всех сил подавить противную внутреннюю дрожь.              Удар следует неожиданно, хотя Скэриэл предполагал, что договорится до этого однажды. Пощечина так сильна, что он отлетает к книжному шкафу за спиной. Рот наполняется вкусом крови — от удара он прикусил язык и, кажется, лопнула губа. Скэриэл вытирает окровавленный рот тыльной стороной ладони и поднимает на чистокровного ненавидящий взгляд.              — Думаешь, я не знаю, куда ты направишься, едва выйдешь отсюда, несмотря на все мои запреты? — холодно спрашивает Уильям. — Сейчас или позже, ночью, тебя все равно потянет к Готье, а ты и так сделал достаточно своей поганой кровью, чтобы…              Он морщится и не договаривает, резко шагает к шкафу у стены, открывает его. Внутри, на подносе из начищенного серебра, лежат изящные бокалы из темного стекла и продолговатый футляр.              Уильям достает из шкафа поднос, и Скэриэл жалеет, что твари только в сказках боятся этого металла. Было бы славно увидеть, как Хитклиф-старший шипит и роняет поднос, смотрит на ожоги на холеных руках и злится. Но нет, тот лишь ставит ношу на стол и велит с лицемерной любезностью, указывая на стул для визитеров:              — Присаживайся. И возьми это.              Уильям открывает футляр.              Леденящий ужас сковывает Скэриэла. Руки дрожат, когда он вынимает из футляра тяжелый нож, скорее даже кинжал. Отделанная алыми камнями рукоять холодит ладонь, скользит в пальцах.              — Сколько? — спрашивает Скэриэл глухо, уже зная ответ. Это все еще лучше, чем то, о чем он подумал сперва — грязно, мерзко, хочется отмыться, — но и добровольно-принудительная сдача крови ощущается унизительно-тягостной.                     — Столько, сколько потребуется, чтобы отбить у тебя желание переступить порог комнаты моего сына сегодня ночью, — спокойно отвечает Уильям, возвращаясь за стол и садясь напротив Скэриэла, складывает руки под подбородком и опирается на них, как будто собирался наблюдать за спектаклем. — Приступай.              Бокалов перед ним на столе восемь. Недостаточно, чтобы Скэриэл умер от потери крови, если заполнит их все, но достаточно, чтобы он не смог выйти из кабинета на своих двоих.              Скэриэл смотрит на лезвие. Оно безупречно чистое, блестит в ярком свете кабинетных ламп. На секунду Скэриэл думает о том, как захрипел бы Уильям Хитклиф, если бы Скэриэл вонзил этот кинжал ему в глотку. Или в глаз. Или в сердце. Хитклиф смотрит на него и внезапно уголки его губ поднимаются едва заметно, словно бы он читает его мысли.              Скэриэл подносит кинжал к запястью, туда, где едва заметно тянется шрам от прошлой раны. Боль будет знакомая, нужно просто сделать это. Он резко ведет лезвием по коже на выдохе, рассекая ее и задевая сосуды, глаза слезятся от резкой боли, но Скэриэл вскидывает руку и роняет запястье на кромку бокала. Первые алые капли падают на дно.              Это больно каждый раз, все это — укусы, порезы, последствия их, — и к этой боли просто невозможно привыкнуть.              Он хотел вытерпеть это стоя, гордо. Но спустя два наполненных бокала ноги начинают неметь, в глазах плывут темные пятна. Скэриэл не сразу замечает, как Уильям делает небрежный жест рукой, а после — темная материя давит Скэриэлу на плечи.              — Я же велел тебе сесть, — говорит Уильям без эмоций. — Не хватало еще, чтобы ты упал и заляпал кровью ковер.              Скэриэл, почти не сопротивляясь, падает на стул. Тот самый стул, на котором обычно сидят Готье или Гедеон, отчитываясь отцу об учебе. Ирония ситуации жжет сильнее пореза на руке.              Скэриэл сквозь смеженные веки смотрит, как алая струйка тянется, прерывается, снова течет. Капля. Пауза. Еще капля. Злоба кипит внутри, но не находит выхода.              Он думает о Запретных землях: там он мог бы дать сдачи, его темная материя, пусть и слабая, давала ему небольшое преимущество, но здесь он был просто… Ресурсом.              Когда третий бокал наполовину полон, Скэриэл пытается сказать, что все понял и что не пойдет к Готье, но Уильям лишь качает головой.              — Ты лживый мальчишка. Твое слово ничего не стоит. Продолжай.              К четвертому бокалу Скэриэла бьет крупная дрожь. Его знобит, в ушах стоит гул, узор на ковре, на который Скэриэл смотрит обессиленно, начинает расплываться. Он едва осознает, когда Уильям наконец говорит:              — Довольно.              Скэриэл пытается встать, но мир кренится. Сильные руки удерживают его за плечо, толкают обратно. Сквозь пелену он наблюдает, как Уильям с неожиданной ловкостью туго бинтует его запястье, останавливая кровь, а после — вызывает кого-то из прислуги.              — Отведите его отдыхать. В его комнату, разумеется, — говорит он вошедшей Сильвии и та, едва слышно ахая, смотрит куда-то с ужасом. Скэриэл с усилием прослеживает ее взгляд — она смотрит на бокалы крови на столе, а после стремительно идет к Скэриэлу и тянет его к себе, придерживает мягко.              Уильям берет в руку бокал с кровью Скэриэла, поднимает его к свету, разглядывает, а после принюхивается, и лицо его искажается слегка в сложной эмоции. Он велит Сильвии негромко:              — Пришли сюда кого-то с пакетами для заморозки. И пусть приберут. После зайди ко мне для разговора.              Очень хочется сплюнуть кровь Хитклифу на ковер, а может, послать его, но Скэриэл понимает, что не лучшая идея — делать это на глазах Сильвии. Он бросает на нее затуманенный взгляд, надеется, что выглядит он максимально жалко — жалостью ее взять проще всего, — и опирается на нее.              Сильвия, бледная как полотно, выводит его за дверь и ведет по коридору. Когда они сворачивают в сторону выхода из дома, Скэриэл собирает последние силы. Он хватается за ее рукав, его голос звучит жалобно, слабо, именно так, как он и планировал.              — Сильвия, пожалуйста. Мне нужно увидеть Готье, — просит он, прячет глаза, словно вот-вот сейчас расплачется, и кусает разбитую губу, отчего во рту снова становится солоно, а кровь течет по подбородку тоненькой струйкой. — Пожалуйста. Он единственный, с кем рядом мне не страшно в этом доме.              Это ложь, но Сильвии об этом знать не обязательно. Он смотрит на нее, надеясь, что выглядит, как полный безумец.              Она осматривает его — изможденного, бледного, с перевязанной рукой и горящими лихорадочным блеском глазами. Ее лицо искажается в борьбе между страхом и жалостью.              — Господин Готье сейчас не дома, — неуверенно говорит она, и Скэриэл демонстративно вздрагивает, а после горестно вздыхает. — О, Господи… Хорошо. Только будь тише, и… если поймают — ты сам сбежал, понял? Господин Готье должен вернуться через пару часов, я скажу ему, что ты у него в комнате.              Скэриэл кивает спешно, позволяет себе прослезиться и мысленно благодарит годы выживания в интернате, научившие его плакать по команде. Сильвия гладит его по щеке, заправляет ему волосы за ухо и тихо добавляет:              — Не знаю, чем ты так рассердил господина Уильяма, Скэри, но не делай так больше. Он… Неплохой человек, но его лучше не злить. Скажи мне, что не будешь больше так делать.              Скэриэл снова кивает. Ему просто нужно, чтобы его отпустили и позволили побыть в месте, где боль ассоциируется не только с унижением, но и с удовольствием.              Готье в комнате нет, наверняка задерживается в своем лицее, где ему промывают мозги превосходством чистокровных.              Скэриэл, шатаясь, добирается до кровати, с отвращением стаскивает с себя ненавистную форму прислуги, бросает ее на пол. В одном белье он залезает под одеяло, утыкается лицом в подушку, которая пахнет Готье — его шампунем и чем-то неуловимо родным. Он обнимает ее, словно пытаясь проникнуться иллюзией безопасности.              Сознание уплывает. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в тяжелый сон без сновидений, к нему приходит твердое решение: он выживет.              Он использует и Готье, и Гедеона, и даже Сильвию. И однажды, когда придет время, он превратит эту золотую клетку в пыль, а Хитклифа и Лафара заставит страдать. Ради себя, ради Джерома, ради всех, чьи голоса этот дом заставил умолкнуть.              А пока… пока он будет «Скэри» для Сильвии, слабостью для Готье, раздражающей занозой для Гедеона и объектом ненависти — иначе он себе не может объяснить его жестокость, — для Уильяма.              Он будет играть все эти роли, за каждую из них получая кроху власти над жителями дома. А власть, даже самая ничтожная, — единственная валюта, которая имеет значение в мире чистокровных ублюдков.