жажда крови

      Люмьер Уолдин гостит в доме Хитклифов уже пятый день.              Скэриэл пытается делать вид, что его это совершенно не касается. Он прислуживает за завтраками, помогает Сильвии с бельем, драит полы в дальней части дома, куда никто из гостей не заходит, чтобы к возвращению Уильяма из командировки к нему было невозможно придраться. И каждую ночь пробирается в комнату Готье, чтобы согреться и забыться сном без сновидений.              Но присутствие Люмьера чувствуется во всем — в напряженной спине Гедеона во время обеда, в непривычной молчаливости Оскара, который раньше, заходя в гости, всегда находил тему для разговора, и даже в том, как Готье теперь оглядывается тревожно, прежде чем коснуться Скэриэла.              Снег валит третий день подряд.              Ромус утопает в сугробах, дороги перекрыты, и дядя Люмьера, как с торжеством сообщает сам гость за ужином, не может за ним приехать из Септентриона. Придется потерпеть его общество еще немного.              Гедеон на этих словах мрачнеет так, что Скэриэлу становится смешно.              — Какая досада, — цедит Гедеон сквозь зубы, и Люмьер улыбается ему совершенно открыто, по-дружески, словно не замечая сарказма.              — Я тоже расстроен, — в его голосе ни грамма сожаления. — Но что поделать, природа.              Оскар сидит рядом с Гедеоном напряженный, и смотрит на Люмьера так, будто тот может в любой момент вытворить что-то опасное. Люмьер в ответ подмигивает ему — легко, беззаботно, и Оскар отводит глаза первым.              Скэриэл наблюдает за этой сценой из угла, где усиленно делает вид, что занят уборкой, на самом деле попросту подслушивая чужие разговоры, и чувствует, как внутри закипает любопытство.              Вопросов у него множество.              Кто этот Люмьер на самом деле? Почему Гедеон, всегда при чужаках невозмутимый и холодный, рядом с ним превращается в натянутую струну? И почему Оскар, который, кажется, готов горы свернуть ради своего друга, молчит и терпит присутствие Люмьера? Почему они оба смирились с его присутствием, ведь, Скэриэл уверен, будь то не Люмьер — Гедеон бы выкинул гостя из дома, не заботясь о правилах приличия.              — Скэриэл, — голос Люмьера врезается в его мысли, заставляет вздрогнуть. — Присоединяйся к нам. Сильвия принесет тебе чай, я уже попросил ее.              Скэриэл замирает. Гедеон издает какой-то странный звук — то ли кашель, то ли сдавленный вздох.              — Люмьер, — голос Гедеона звенит от напряжения, — у Скэриэла есть свои обязанности. Ты же не думаешь, что прислуга в нашем доме голодает?              — Обязанности, — Люмьер повторяет это слово с таким лицом, будто попробовал его на язык и нашел отвратительным. — Какие именно? Ворошить пыль в комнатах, где никто не живет? А может, позволять использовать его тело как источник крови? Скэриэл, иди сюда. Я настаиваю.              Скэриэл смотрит на Гедеона. Тот молчит, сжав челюсти так, что кажется еще немного, и его зубы раскрошатся от давления. Оскар беспомощно переводит взгляд с одного на другого. Готье же смотрит на Скэриэла с каким-то странным выражением — смесь ревности и тепла.              — Иди к нам, — тихо говорит Готье, а потом добавляет мягко: — Если хочешь.              Скэриэл хочет. Не чая — от одной мысли сидеть за одним столом с чистокровными и пить с ними чай, как равный, его слегка подташнивает. Но он хочет понять, что здесь происходит, хочет разгадать Люмьера.              Он садится на свободный стул — тот, что ближе к Готье, подальше от старших. Сильвия, появившаяся в дверях с подносом, едва не роняет его, увидев Скэриэла за столом. Но она берет себя в руки — через секунду чашка уже стоит перед ним, и Сильвия исчезает так же бесшумно, как появилась.              — Спасибо, — говорит Скэриэл ей в спину, и слышит, как Люмьер тихо смеется, поворачиваясь к Гедеону.              — Воспитанный. Ваша заслуга?              Гедеон делает глоток чая и резко опускает чашку на блюдце.              — Чего ты добиваешься, Люмьер? — он смотрит на приятеля пристально.              — Добиваюсь? — Люмьер поднимает брови, изображая невинность. — Я просто хочу скоротать время в приятной компании, пока погода не наладится. Разве это преступление?              — Ты знаешь, о чем я.              — О, Гедеон, — Люмьер вздыхает с преувеличенной печалью. — Ты всегда видишь в моих действиях какой-то тайный умысел. А я просто скучал, поэтому и приехал. Мы же друзья, разве нет?              — Друзья, — отрезает Гедеон, — не ведут себя так.              — Между прочим, добраться до Ромуса под Рождество было очень непросто, — теперь в голосе Люмьера сквозит обида. — Мог бы порадоваться ради приличия.              Гедеон вздыхает, косится на Скэриэла и Готье, потом отводит глаза и говорит негромко:              — Моя радость не поможет тебе, когда сюда явится твой дядя.              Оскар рядом с ним закатывает глаза, и Скэриэл ловит себя на мысли, что Оскар ревнует Гедеона к Люмьеру. Это открытие одновременно удивляет и забавляет его.              — Какой же ты… — Люмьер досадливо пожимает плечами и внезапно обращает все свое внимание к младшему Хитклифу. — А ты, Готье, как проводишь каникулы? Надеюсь, не только за учебниками?              Готье гипнотизирует взглядом свой чай. Он всегда ведет себя так, когда к нему обращаются неожиданно, и это Скэриэла умиляет, но сейчас он замечает, как напрягается Гедеон. Он буквально впивается взглядом в Люмьера, будто пытается прожечь в нем дыру.              — Я… читаю, — отвечает Готье. — И мы планировали сегодня пойти на каток с друзьями, если погода…              — На каток! — Люмьер хлопает в ладоши. — Прекрасная идея. Гедеон, почему мы не ходим на каток? Мы могли бы составить компанию детишкам. Я давно не катался, но, думаю, навык не потерян.              — Мы не пойдем на каток, — голос Гедеона звенит, как натянутая струна.              — Почему? Боишься, что Вотермил поломает руки и ноги, шлепнувшись на лед?              — Ты…              Гедеон не договаривает. Он поджимает губы и отворачивается к окну, за которым валит снег. Люмьер смотрит на него с неприкрытым интересом, и в этом взгляде Скэриэл читает что-то… собственническое? Нет, не так. Люмьер смотрит на Гедеона так, будто тот — головоломка, и каждая неудачная попытка разгадать ее только разжигает азарт.              — Готье, — Люмьер снова переключает внимание на младшего, и Гедеон дергается, будто его ударили. — Я слышал, ты начал пить кровь.              Тишина повисает в комнате. Готье бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. Скэриэл чувствует, как его собственная кровь приливает к лицу от иррациональной злости. Это не твое дело, хочет крикнуть он. Это касается только нас.              — Это… — начинает Готье.              — Ты еще слишком молод, чтобы пить кровь, тем более — регулярно, — перебивает Люмьер. Голос его звучит мягко, но в нем слышится сталь. — И судя по виду твоего полукровки…              Он поворачивается к Скэриэлу, окидывает его критическим взглядом.              — Извини, — говорит Люмьер.              Скэриэл моргает. Ему кажется, что он ослышался.              — Что?              — Мне жаль, — терпеливо повторяет Люмьер, — что я обсуждаю тебя в твоем присутствии как вещь. Мне это не по душе.              Скэриэл смотрит на него и не верит. Чистокровный, который извиняется перед полукровкой? Это либо безумие, либо тонкая, очень тонкая игра.              — Ты… — начинает Скэриэл и замолкает, потому что не знает, что сказать.              Люмьер улыбается — тепло, по-дружески.              — Я знаю, это звучит странно. Но я не всегда жил так, как живу сейчас. И я видел достаточно, чтобы понимать: чистота крови — не повод считать себя лучше других.              Гедеон вздыхает тяжело.              — Люмьер, прекрати. Иначе я не посмотрю на снег и выставлю тебя на улицу, будешь жить в отеле, пока дядя за тобой не приедет.              — Прекратить? — Люмьер поворачивается к нему, и в его глазах мелькает что-то опасное. — Если думаешь, что я неправ, скажи это тем, чьи семьи погибли во время восстания. Скажи это полукровкам, которые работают на твоего отца за гроши. Скажи это…              — Хватит.              Гедеон встает из-за стола так резко, что его стул едва не падает на пол. Он смотрит на Люмьера так строго, что Скэриэлу становится не по себе — на миг перед ними оказывается не Гедеон словно, а его отец. Оскар поднимается следом, кладет руку другу на плечо, пытаясь успокоить.              — Гедеон, — тихо говорит Оскар. — Все нормально. Давай выйдем? Уолдин, и ты тоже.              Люмьер наблюдает за этой сценой с неприкрытым интересом. Он не выглядит испуганным строгостью Гедеона или виноватым — скорее довольным, как кот, который только что опрокинул дорогущую вазу любопытства ради и теперь смотрит на реакцию хозяев.              — Я просто высказываю свое мнение, — пожимает плечами он. — Если тебе она не нравится, Гедеон, это не моя проблема.              — Ты перегибаешь палку, — цедит Гедеон сквозь зубы.              — И потому ты так нервничаешь? Потому что я пригласил полукровку за стол? Потому что боишься, что прислуга донесет твоему отцу? Накажут ведь его, не тебя. Несправедливо, правда?              Повисает пауза. Гедеон смотрит на Люмьера, Люмьер — на него, и в этом взгляде столько всего, что Скэриэл чувствует себя лишним. Он переводит взгляд на Готье — тот сидит бледный, сжавшись в кресле, и смотрит на старшего брата со страхом, словно гнев его направлен не на Люмьера, а на всех в этой комнате.              — Люмьер, — вдруг подает голос Оскар, — пойдем, пройдемся. Тебе нужно остудить голову, ты пугаешь детей.              — О, Оскар, — Люмьер поворачивается к нему, и в его голосе появляются насмешливые нотки. — Великий ценитель мира. Давно ли ты подался в медиаторы?              Оскар багровеет. Кулаки его сжимаются, и Скэриэл на секунду думает, что сейчас начнется драка, но Оскар сдерживается — только сжимает зубы и отводит взгляд.              — Оставь его в покое, — тихо говорит Гедеон.              — Если что-то так сильно задевает, — Люмьер поднимается, поправляет идеально сидящий пиджак, — может, стоит посмотреть правде в глаза?              — Куда ты собрался? — Гедеон смотрит на него хмуро.              — Последую совету Вотермила, — Люмьер улыбается мягче. — Иногда он говорит удивительно дельные вещи.              Он выходит из столовой, не оглядываясь. Гедеон смотрит ему вслед, и в его глазах — тьма. Оскар берет его за руку, что-то шепчет, но Гедеон только качает головой и тоже уходит — быстрым шагом, не оставляя Оскару выбора кроме как отправиться следом.              Скэриэл остается в столовой вдвоем с Готье. Тишина давит на уши.              — Что это было? — спрашивает он.              Готье пожимает плечами. Он выглядит потерянным.              — Не знаю. Гедеон так злится на Люмьера, хотя тот говорил, что они друзья.              — Кто такой Люмьер?              — Кажется, его друг детства. Все, что я о нем знаю — он живет у дяди в Септентрионе и учится в Пажеском корпусе.              — Что за корпус? — Скэриэл напрягает память, но тщетно. Он слышал название где-то, но кроме этого в памяти чистый лист.              — Место, куда мне бы очень не хотелось попасть, — Готье ежится. — Одного из моих одноклассников туда хочет отправить отец. Слышал, на выпускном курсе там заставляют кадетов пить кровь заключенных, которых содержат в Центральной Северной тюрьме. А еще там все помешаны на чистоте крови.              Звучит это отвратительно, но Люмьер помешанным на чистоте крови не выглядит.              Скэриэл думает о его словах и о том, что тот извинился перед ним. Он не знал Скэриэла совсем, но и свысока на него не смотрел, разве что, как старший на младшего. Это тревожило и вызывало вопросы, потому что ничто в этом мире — мире чистокровок — не делалось просто так.              — Скэр, — Готье касается его руки. — Ты в порядке?              В глазах Готье плещется тревога. Скэриэл думает о том, что Готье — единственное в этом доме, что он понимает. Единственный, кому он научился доверять. Тот, кого научился хоть немного контролировать.              — Я в порядке, — отвечает он и сжимает его пальцы в ответ. — Просто… странно все это. Не доверяю я этому Уолдину.              — Да, — Готье выдыхает с облегчением. — Очень странно. Но он скоро уедет, и все станет, как прежде.              Они сидят в тишине, думая каждый о своем, пока в столовую не входит Сильвия и не сообщает, что друзья господина Готье пришли и ждут в холле.              Готье вскакивает, хватает Скэриэла за руку и тащит его за собой, даже не спрашивая, хочет ли тот идти. Скэриэл не сопротивляется — общество близнецов Брум и Леона сейчас кажется ему спасением от гнетущей атмосферы дома.              В холле действительно стоят Оливер, Оливия и Леон. Все трое в зимних пальто, румяные с мороза. При виде Готье и Скэриэла они оживляются.              — Готье! — Оливия улыбается, но взгляд ее скользит по Скэриэлу с каким-то новым, незнакомым выражением. — Мы уже думали, ты не выйдешь. Сильвия сказала, у вас гости?              — Да, — Готье отводит глаза. — Но это неважно. Мы идем на каток?              — Конечно, — Леон кивает, поправляя шарф. — Погода наладилась, снег почти перестал идти.              Оливер молчит. Он смотрит на Скэриэла, и в его взгляде столько всего, что Скэриэл чувствует себя неуютно. С того самого инцидента они еще не виделись, и теперь стоит быть осторожным, чтобы не оттолкнуть его с учетом произошедшего.              — Привет, Оливер, — говорит Скэриэл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как самочувствие? Говорят, ты долго болел.              — Привет, — Оливер отводит глаза. — Я в порядке. А ты… как ты?              — Чудесно, — он демонстрирует чистокровным свое одеяние прислуги. — Мне идет, не так ли? Теперь мне вообще некогда в этом доме скучать.              Пауза повисает между ними. Оливия смотрит на Скэриэла с беспокойством, Леон — с любопытством, а Оливер не смотрит вовсе.              — Мы идем? — наконец неловко спрашивает Готье. — А то скоро стемнеет.              Они выходят на улицу. Воздух морозный, чистый, самый что ни на есть зимний.              Скэриэл вдыхает полной грудью и чувствует, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать. Здесь, на улице, в компании этих странных чистокровных, которые постепенно перестают быть для него просто кровопийцами, он чувствует себя почти свободным.              Они идут по расчищенной дорожке к центру города. Готье рядом с ним молчит, но иногда касается его руки, словно проверяя, что он здесь. Скэриэлу ужасно хочется сжать его ледяные пальцы в ответ, но он не смеет — вокруг слишком много чистокровных, которые могут не оценить этот порыв.              — Скэриэл, — вдруг говорит Оливия, оборачиваясь. — Ты умеешь кататься на коньках?              — Нет, — честно отвечает он. — Где мне было научиться?              — Мы научим, — она улыбается. — Это несложно. Главное — не бояться упасть.              — Я не боюсь упасть, — Скэриэл усмехается едко. — Живя в таком мире быстро привыкаешь к неприятным ощущениям. Это вам нужно бояться, что я на кого-то наеду и раздавлю.              Оливия смеется. Леон тоже улыбается — уголками губ, но Скэриэл замечает. Оливер молчит, идет чуть позади, и Скэриэл буквально чувствует его взгляд на своей спине.              Они проходят мимо заснеженного сквера, и Оливия вдруг останавливается.              — Мальчики, пойдемте быстрее. Нужно успеть встать в очередь за коньками, — она хватает Готье и Леона за запястья и тянет вперед. — Догоняйте и не потеряйтесь!              Скэриэл остается на дорожке вдвоем с Оливером. Тот замирает, явно не зная, что делать, растерянно глядя вслед удаляющейся от них сестре в компании друзей. Скэриэл вздыхает и замедляет шаг, давая ему возможность подойти.              — Идем, — говорит он. — Не отставай.              Оливер догоняет его, плетется рядом, не спеша ускоряться. Несколько минут они молчат, только снег скрипит под ногами.              — Скэриэл, — наконец говорит Оливер тихо. — Я… мне нужно тебе кое-что сказать.              — Говори, — Скэриэл улыбается ему мягко. Что бы там Брум себе не придумал, стоит выслушать его.              — Я… — Оливер мнется, теребит край шарфа. — Тот вечер в саду. Я не должен был… Я хочу сказать, что мне очень жаль. Правда. Я не хотел тебя кусать, просто испугался, что ты выскочишь, и тебя убьют, как твоего друга. И не придумал ничего лучше, чем… это. Прости.              Скэриэл останавливается, смотрит на Оливера — тот выглядит таким несчастным, таким виноватым, что злиться на него не хочется совсем. Кроме того, причины его поступка очевидны. На что Скэриэл не переносил чистокровок, обманывать себя он тоже не мог — причина поступка Оливера была не в жажде его крови.              — Оливер, — говорит Скэриэл спокойно. — Все в порядке.              — Нет, не в порядке! — Оливер останавливает и почти кричит. — Я пил твою кровь, Скэриэл, и обезумел после этого! Отец запер меня в комнате, потому что я не мог контролировать себя. Я думал о тебе постоянно — не о том, что ты тоже человек, не о том, что я тебе сделал больно, а о твоей крови. О том, как бы еще раз… Это было ужасно. Я превратился в монстра…              Люди оглядываются на них, и Скэриэл ловит Оливера за локоть, сжимает больно, шипя: «Тише!».              Скэриэл думает о том, как похоже это на то, что происходило с Готье. Та же одержимость, та же ломка, та же беспомощность перед жаждой. И еще он думает о себе — о том, как сам сходил с ума в комнате Гедеона, когда не мог видеть Готье.              — Я знаю, — тихо говорит он наконец. — Готье говорил, что ты был болен.              — Болен, — горько усмехается Оливер. — Да, можно и так сказать. Но это не оправдание. Я нарушил твое доверие и сделал тебе больно. Да даже не в боли дело…              — Ты хотел меня защитить.              — Это не важно!              — Важно, — Скэриэл кладет руку ему на плечо. Оливер вздрагивает, но не отстраняется. — Оливер, послушай. Ты не монстр. Ты поступил так, чтобы защитить меня, не вижу смысла обижаться на тебя из-за этого.              Оливер смотрит на него недоверчиво.              — Правда?              — Правда, — Скэриэл убирает руку. — Иди сюда.              Он обнимает Оливера на секунду и уже хочет его отпустить, но Оливер обнимает в ответ — крепко, почти до боли.              — Спасибо, — шепчет он. — Ты не представляешь, как я боялся встречи с тобой.              — Друзья? — Скэриэл улыбается. — Ладно, пошли догонять остальных. А то они, кажется, решили оставить нас наедине специально.              — Это все Оливия… — бормочет Оливер, а после вскидывает на него покрасневшие глаза. — Друзья?              Скэриэл сладко улыбается ему. Брум выглядит таким растерянным, в его глазах неприкрытая надежда.              — Конечно, — Скэриэл кивает. — Ты ведь помог мне. Можно сказать, спас мне жизнь.              Оливер улыбается ему в ответ неловко. Он словно что-то хочет добавить, но отворачивается, направляется в сторону катка.              Они ускоряются, и вскоре на горизонте показывается каток — залитая площадка в парке, у которой мелькают знакомые фигуры. Оливия машет им рукой, Готье кричит что-то.              Когда они толпой выходят на лед, Скэриэл держится за бортик, потому что коньки — это совсем не то, к чему он привык. Готье рядом, поддерживает его под локоть, и это теплом отзывается где-то глубоко внутри.              — Ты справишься, — говорит Готье. — Просто держись за меня.              — Я всегда за тебя держусь, Готи, — отвечает Скэриэл, и в этой фразе больше правды, чем ему хотелось бы. — Ничего, если нас увидят?              — Кажется, здесь всем наплевать, — Готье оглядывается на немногочисленных посетителей катка. — Да и… Наплевать. Я что, не могу провести время с друзьями?              — Ты-то можешь, — Скэриэл криво усмехается. — А вот я…              Готье качает головой и улыбается тепло.              — Пусть только кто-то попробует тебя обидеть, ему придется иметь дело со всеми нами, — он кивает в сторону друзей, которые уверенно заняли ледовое пространство.              Леон и Оливия носятся по льду, выделывая пируэты, за которыми Скэриэл следит с завистью. Оливер катается хуже, но видно, что он стоит на коньках твердо.              — Давай, Скэр, — подначивает он, проезжая мимо. — Я поймаю, если упадешь. Не бойся!              Он возвращается к ним, сделав круг, и ловит Скэриэла за свободную руку. Тот делает за Оливером шаг, другой — и летит вперед, прямо на лед, едва успевая подставить руки.              Все смеются, и Скэриэл смеется с ними, на миг забыв, кто он и зачем здесь. Даже Леон, обычно серьезный, позволяет себе улыбку. Оливия подъезжает к нему, протягивает руку.              — Вставай. Со второй попытки получится лучше. Все мы падали поначалу.              Скэриэл принимает руку, поднимается, отряхивается от снега. И правда, со второй попытки получается немного лучше. С третьей — еще лучше, а к моменту, когда Готье предлагает передохнуть, Скэриэл уже может проехать через весь каток, не падая.              Они сидят на скамейке у катка, пьют горячий шоколад из термоса, который предусмотрительная Оливия взяла с собой. Скэриэл чувствует, как замерзшие щеки начинают гореть от тепла, и думает о том, что это, наверное, самый нормальный момент в его жизни за последние полгода.              — Смотрите, — говорит Оливия, показывая на небо. — Звезды.              Скэриэл поднимает голову. В центре звезды видно хуже, чем в Запретных землях, но все равно красиво.              — Знаете, — вдруг говорит Оливер, — я читал, что в древности люди думали, будто звезды — это души умерших.              — Глупости, — фыркает Леон. — Звезды — это просто звезды.              — Может быть, — Оливер пожимает плечами. — Но красивая же мысль.              Скэриэл молчит. Он думает о Джероме. Если это правда, то где сейчас его звезда? Видит ли он, как Скэриэл сидит здесь, с чистокровными? Знает ли, что как бы ни были привлекательны мысли сдаться, он бы никогда не сделал этого как минимум в память о нем? Просто… Иногда хочется немного выдохнуть, чтобы не переломиться на этом пути.              — Скэриэл, — тихо зовет Готье. — Ты замерз? Пойдем еще покатаемся?              — Пойдем.              Они возвращаются на лед. Готье держит его за руку, ведет по кругу, и Скэриэл позволяет себе на мгновение забыть обо всем — о Люмьере, о Гедеоне, о мертвом Джероме, о планах мести. Здесь и сейчас есть только лед, холодный воздух и тепло ладони Готье в его руке.              Потом, когда они уже совсем замерзают и решают, что пора возвращаться, Леон, Готье и Оливия снова убегают вперед, чтобы расплатиться за лишнее время на катке до закрытия кассы. Скэриэл вновь остается наедине с Оливером.              Тот оглядывается, убеждаясь, что остальные далеко, и ловит его за плечо, не давая догнать компанию.              — Постой. Я должен тебе кое-что сказать. Это важно.              Скэриэл напрягается.              — Что?              — Пару недель назад, — Оливер говорит тихо, почти шепотом, — я случайно подслушал разговор отца и мистера Хитклифа.              — Уильяма? — уточняет Скэриэл, надеясь ошибиться. Но Оливер не позволяет ему этого.              — Да. Они говорили о тебе.              — И… Что же они говорили? — Скэриэл надевает маску равнодушия, чтобы не выдать лишние эмоции. — Только не говори, что твой отец решил выкупить меня.              — Нет, что ты! Они… — Оливер мнется, подбирая слова. — Они говорили, что ты можешь быть чистокровным. Или, как минимум, полукровкой, у которого один из родителей — чистокровный. Не спрашивай, я сам ничего не понял.              Мир вокруг Скэриэла замирает. Он слышит только стук собственного сердца в ушах.              — Что? — переспрашивает он, потому что ему кажется, что он ослышался.              — Они не были уверены. Говорили, что надо проверить, что это может объяснить что-то… не знаю что. Но они точно что-то подозревают.              Скэриэл думает о своей темной материи. О том, как легко она ему давалась с детства, хотя другие полукровки едва могли ее контролировать. И о том, как Готье реагирует на его кровь.              — Скэриэл? — Оливер смотрит на него с тревогой. — Ты в порядке?              — Да, — на автомате отвечает Скэриэл. — Да, я… спасибо, что сказал.              — Я подумал, ты должен знать, — Оливер кусает губы. — Если это правда… если ты чистокровный… это меняет все.              — Ничего это не меняет, — резко отвечает Скэриэл. — Я вырос без семьи. Я жил в Запретных землях. Какая разница, кто мои родители?              Оливер молчит, потом тихо говорит:              — Понимаю. Но если они решат проверить это как-то… будь осторожен. Вдруг это правда?              — Буду, — Скэриэл кивает, замечая, что к ним возвращаются остальные. — Спасибо, Оливер. Правда.              — Всегда пожалуйста, — Оливер улыбается — виновато, но с облегчением.              Оливия подбегает первой, запыхавшаяся, румяная.              — Вы чего застряли здесь? Мы уже думали, вы заблудились! — потом ее лицо мрачнеет, она оборачивается к брату. — Оливер, ты же…              — Нет! — Оливер возмущенно скрещивает руки на груди. — Ви, я вообще не собираюсь больше никогда пить кровь, я же говорил.              Она закатывает глаза:              — Это как тогда, когда ты решил стать сыроедом? Или выучить греческий?              — Ви! — Оливер дергает сестру за шарф, ничуть не стесняясь стоящих рядом друзей, а она в ответ слегка пихает его, и между близнецами завязывается шуточная потасовка, переходящая в битву снежками, а после — в повержение гордого бойца, путем утопления его в сугробе коварной сестрой.              Леон направляется к ним, чтобы помочь близнецам встать и отряхнуться от снега. Выглядят они оба, как два маленьких чертенка, от чистокровного лоска не осталось и следа.              Готье рядом хихикает задушено, и Скэриэл присоединяется к нему, шепчет Готье заговорщицки, чтобы скорее доставал телефон — такой компромат на Брумов упускать было просто преступлением.              Готье снимает их исподтишка, а после внезапно приобнимает Скэриэла за плечо и делает селфи с ним. Скэриэл поворачивается к нему, смотрит на Готье и вдруг видит совершенно по-новому. Готье Хитклиф, чистокровный, который пьет его кровь, который не может без него жить, который вместе с тем смотрит на него с такой нежностью, что у Скэриэла перехватывает дыхание.              Что изменится, если Скэриэл окажется ребенком чистокровки? Ничего. Все.              — Идем, — говорит он и берет Готье за руку. В темноте можно себе позволить и такое. Готье, судя по всему, того же мнения, потому что сжимает его ладонь крепко.              Они прощаются с близнецами и Леоном у ворот дома Хитклифов. Оливер задерживается на секунду, смотрит на Скэриэла с беспокойством, но ничего не говорит — только кивает на прощание, прежде чем сесть в вызванное такси.              В доме тихо, но, проходя мимо комнаты Гедеона, Скэриэл слышит приглушенные голоса — Гедеон точно заперся у себя с гостем, и впервые за эти дни их разговор звучит спокойно, без крика и колкостей. Стоило бы подслушать его, но Скэриэл так смертельно устал, что силы остаются лишь на то, чтобы в комнате Готье упасть на кровать и уставиться в потолок.              — Ты какой-то странный, — Готье садится рядом. — Что случилось? Вы с Оливером поговорили?              — Ничего, — Скэриэл поворачивается к нему. — Просто… Не важно.              — Скэр.              — Правда, неважно, — он тянется к Готье, притягивает его ближе. — Иди сюда. Я замерз.              Готье ложится рядом, обнимает его, прижимает к себе. Скэриэл чувствует его тепло, слышит биение его сердца.              — Готи, — шепчет он.              — М-м-м?              — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы я родился чистокровным?              Готье замирает, потом тихо отвечает:              — Думал иногда. Тогда бы ты не был здесь. У тебя была бы своя жизнь, своя семья. И ты бы никогда не стал общаться со мной, я бы показался тебе смертельно скучным.              Скэриэл слышит в его голосе улыбку.              За окном снова валит снег, укрывая город белым одеялом, и Скэриэл закрывает глаза. Возможно, однажды эти чистокровки — Готье, Оливер, Оливия, Леон — действительно станут его союзниками.              Ему очень хочется верить, что да.