По эту сторону

Чонгук проснулся от того, что по его щеке провели ледяными пальцами. Он не вздрогнул. Просто медленно открыл глаза и посмотрел в потолок. Он с НИМ уже чуть больше недели. Дни сливались, мешались в трип, лишённый начала и конца. Каждое утро он вставал под ЕГО шёпот, уходил на работу, ощущая ЕГО провожающий взгляд цепких, наверняка холодных глаз. И возвращался к НЕМУ в постель. Его жизнь стала олицетворением стиха Бродского. «Не выходи из комнаты» билось на подкорке сознания в режиме нон-стоп. «Просыпайся, соня, — шёпот раздавался будто отовсюду одновременно. Казалось, что он – словно ненавязчивый запах кондиционера – пропитал его постель, стены. Казалось, он сам пропах им. — Я приготовил завтрак.» Чонгук не ответил. Просто поднялся, прошёл в ванную, умылся. Вода была ледяной, но он даже не поморщился. Холод уже стал привычным. С того самого дня он его больше не покидал. На кухонном столе действительно стояла тарелка с омлетом. Он сел и начал есть. Безвкусная, резиновая масса. Но он доел до конца. «Вкусно?» — раздалось за спиной. Чонгук кивнул, глядя в стену. Это был не страх. Это была пустота, заполненная тягучим, привычным отчаянием. «Молодец, — одобрительно прошептал голос. — Ты становишься таким послушным.» ……. Он стоял в прихожей и смотрел на завешанное зеркало. Своё собственное отражение он видел лишь мимоходом, в размытых кляксах луж, отблесках стекол, наполированных ИМ столовых приборах. ЕМУ не нравились зеркала. Сначала пропало его маленькое зеркало-расчёска, подаренное племянницей. На вопрос услышал лишь «Захотел». Потом исчез магнит с холодильника. Он не спрашивал. Когда утром, зайдя в ванную, увидел над раковиной голую стену, то пожал плечами и пробормотал, что так даже лучше. Но это зеркало ОН никогда не трогал. Размышления прервал толчок. Чонгук медленно моргнул, возвращаясь в реальность, и ощутил постукивания по коленке. И левитирующий сапог рядом. Испуганно прошептав: «Извини», резко поднял ногу, а потом и вторую. Завершающим этапом стало завязывание пальто. ОН любил сам одевать его. И раздевать тоже. ОН дразняще стаскивал струящуюся ткань, и, будто волшебник, проводил кончиками пальцев по коже, вызывая россыпь мурашек под ладонями. Рука потянулась к ручке двери. Щёлк. Дверь не открылась. Замок щёлкнул сам, будто его повернула невидимая рука. «Куда это ты?» — голос звучал спокойно, почти ласково. «На работу, — тихо сказал Чонгук. — Сегодня меня попросили подменить коллегу.» «Не надо. На улице ветер. Ты можешь простудиться.» Он потянулся к ручке снова, прилагая усилие. Дверь не поддавалась. «Я скучаю, когда тебя нет, — в голосе появились нотки капризной обиды. — Останься. Поиграем.» Чонгук опустил руку. Он не спорил. Он отошёл от двери и выпустил из рук портфель, встав лицом к гостиной. В его спину упёрся довольный, невесомый взгляд. А потом с него начали стаскивать пальто. …………….. Сидя на голом полу, в одной широкой футболке, Чонгук впервые за долгое время прервал тишину: «Как тебя зовут?» Ледяная рука, поглаживающая его коленку, на мгновение замерла. «Тэхён», — раздалось куда-то в шею. — «Меня зовут Тэхён». «Тэхён», — сорвалось уже с его собственных губ. Он будто пытался распробовать имя того, кто превратил его жизнь в ад, — «Тэхён». Оно отдавало таким же холодом, как и всё, что было связано с его владельцем. «Кто же ты такой, Тэхён?» На этот раз ответ не последовал. ……………… Это случилось само собой. Мусорное ведро переполнилось. Он взял пакет, подошёл к двери. На этот раз она открылась легко. Вышел на лестничную клетку. Воздух пах свободой, пылью и чужими жизнями. Чонгук спустился, выбросил пакет в контейнер и замер. Никто не держал. Никто не звал. Он мог пойти направо — к выходу из подъезда. На улицу. Куда угодно. Постоял несколько минут, слушая, как где-то хлопает другая дверь, смеются дети. Эти звуки были такими далёкими, чужими. Потом развернулся и медленно, шаг за шагом, поднялся обратно. Его рука сама потянулась к ключу. Дверь квартиры была приоткрыта, будто его ждали. Он вошёл. Дверь тихо закрылась за ним. В прихожей было темно и тихо. И тогда из гостиной донёсся тихий, счастливый вздох. «Я знал, что ты вернёшься.» Чонгук не ответил. Он прислонился затылком к прохладной поверхности двери и закрыл глаза. Внутри не было ни паники, ни злости. Лишь тяжёлое, безразличное спокойствие. «Ты ведь мой хороший мальчик, — прошептал голос прямо у его уха, и в шёпоте звучала жуткая, абсолютная любовь. — И хорошие мальчики никогда не уходят навсегда.» Чонгук медленно кивнул. «Да, я хороший мальчик. Твой».