По эту сторону

Чонгук просыпается с криком. Его дыхание прерывисто, иногда переходит на всхрипы. Чёлка взмокла, спальная рубашка облепила тело, а лоб покрылся бисеринками пота. Глаза несколько минут не могут привыкнуть к темноте, поэтому он испуганно вертит головой, пытаясь всмотреться в окружающее пространство. Сердце дико стучит о грудную клетку, кажется, вот-вот и пробьёт кости, выйдет наружу в том самом месте, куда вонзались острые когти. Когти. Он лихорадочно сдёргивает одежду, на ощупь пытаясь определить, было ли всё это там, в объятиях Морфея. Палец проходит по небольшой выемке, задевая рваную границу ранки. «Пиздец. Пиздец. Пиздец-пиздец-пиздец» — голос срывается с шёпота, надрывается, истерично заходясь не то в плаче, не то в смехе, пока он не начинает давиться собственным языком. По его плечу успокаивающе скользит ледяная ладонь. Она больше не кажется лёгкой, едва касающейся. Наоборот, собственнически проходит кругами, сжимая до синяков, будто нарочно. Сердце заходится в бешеном ритме. Сглатывая слюну, Чонгук медленно поворачивает голову, натыкаясь взглядом на пустую стену. Пульс бьёт в виски, от рваных вздохов кружится голова, а руки трясутся, до побеления костяшек вцепившись в край одеяла. «Твоё сердцебиение — мой самый любимый звук. Особенно когда оно учащается от страха», — тихо шепчет пустота куда-то в щеку. Чонгук со всей силы жмурит глаза, а затем открывает их, молясь, чтобы это были просто галлюцинации. «Ку-ку». ... Уже третью минуту размешивая сахар в чае, Чонгук тупо смотрит в кружку перед собой. Вздрагивает, когда напротив садится Чимин: «Ну?» — скептически приподнимает бровь и подпирает челюсть рукой. — «И как прошёл твой "ритуал"?» Парень закусывает губу. Руки до сих пор трясутся, поэтому чайная ложка со скрежетом проходит по стенке кружки. Чимин устало вздыхает и обхватывает его ладонь своей, попутно отодвигая чай в сторону. Губы Чонгука дрогнули и расплылись в небольшой улыбке. Он поднимает голову и ловит глаза друга своими. «Спасибо, что при...» — резкий звук лопнувшего стекла прерывает его. На их глазах чашка трескается и заливает напитком стол. Лицо Чимина белеет. Он не может отвести глаз от одного из осколков, что вонзился в стол в сантиметре от его руки. «Скажи ему, чтоб не трогал тебя. Ты мой», — гулом раздаётся в ушах. Голос настолько громкий, что кажется, ещё немного — и порвёт барабанные перепонки. ... Выходя из магазина, Чонгук перекладывает пакеты в левую руку. Достаёт правой телефон и смотрит на время. 20:31. Уже поздно. Желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Ноги, будто деревянные, медленно волочатся в сторону его дома. Он не спешит. Вслушивается в звук сверчков, хруст листвы под ногами. Крутит головой по сторонам, стараясь найти глазами хоть каких-нибудь людей. На улице никого нет. Парк будто заброшен. Вдалеке показывается его дом. Высматривает своё окно и спотыкается, когда ему подмигивает лампочка. Проходя под нависшими деревьями, пытается сделать глубокий вдох, но получается лишь набрать воздух в рот, шевеля онемевшими губами, как мёртвая рыба. Уличный фонарь над его головой мигает, а затем и вовсе гаснет. Чонгук снова зажмуривает глаза. В темноте раздаётся шёпот: «Иди домой. Я заждался». ... Дверь закрылась с тихим щелчком. В квартире было темно. Лёгкий свет доносился с улицы сквозь незавешенные шторы. Он лишь слегка освещал коридор, давая увидеть силуэты мебели. «Я дома», — шепчет в пустоту. Взгляд в упор смотрит на красную ткань. Ту, которой шаманка накрыла зеркало во время обряда. Из гостиной доносится тихий, одобрительный смешок. Не злобный, а... довольный. Как хозяин, чья собака наконец-то выполнила команду. Чонгук проходит на кухню, чтобы поставить пакеты. Включает свет и замирает перед столом. На нём стоит тарелка с едой. Он её не готовил. Она была тёплой. «Ты должен есть вовремя», — звучит голос прямо у него за спиной. На этот раз он не вздрагивает. Просто кивает и медленно тянется к вилке. Пальцы не дрожат. Внутри — лишь густая, тяжёлая апатия, словно его залили бетоном. Он садится и начинает есть. Холодными, механическими движениями. Призрак наблюдает. Он чувствует его взгляд на затылке. Чувствует, как он скользит на шею, проходит по худым лопаткам, очерчивает каждый позвонок. Чувствует чужое удовольствие. «Вот видишь, — шепчет голос, и в этом шёпоте была жуткая, почти нежная удовлетворённость. — Какой ты у меня послушный мальчик. Скоро и сам не захочешь никуда уходить». Чонгук не отвечает. Бездумно глотает еду, почти не пережёвывая. К его спине прислоняется грудь. На этот раз тело ощущается не просто призрачным, человечьим. Руки опускаются на его, движутся вниз, замирая на кистях. А потом его руку обхватывают. Переплетают пальцы, сдавливают почти до хруста. Ту самую руку, что сегодня держал Чимин. «Ты мой».