Сквозь тысячу лет / Just Knead You For a Thousand Years

«Их история не закончилась.

Она просто перевернула страницу,

чтобы начать новую главу —

без масок, без секретов, без конца.

Только они и вечность, наконец-то наступившая.»

      Тихая мелодия плыла из старого винилового проигрывателя в гостиной. Голос Брайана Ферри наполнял комнату, бархатный и проникновенный. «...All love you for a thousand more...» — пел он, и эти слова, словно эхо их собственных душ, отзывались глубоко внутри, находя отклик в каждом ударе их сердец.       Маринетт стояла, прижавшись спиной к груди Адриана, его руки обнимали её за талию. Их пальцы были сплетены. С балкона их новой общей квартиры открывался вид на вечерний Париж. Огни города зажигались один за другим, превращая его в россыпь сверкающих бриллиантов на чёрном бархате ночи. Эйфелева башня, вдали, мерцала, как старая знакомая, подмигивающая им.       И в этой тишине, под этот голос, они чувствовали магию. Не просто двое. Целая вселенная душ, нашедших покой.       Где-то в далёком Китае, в долине, где текла очищенная река, дух Пьяо Чонг, воина в алом, тихо улыбнулся, глядя на луну, такую же ясную, как и тысячи лет назад. Её молчаливый напарник, наконец, обрёл голос.       В песках Египта, под сенью великой пирамиды, тень Кхэпери, наконец, перестала метаться в поисках своей «маленькой скарабейки». Теперь они могли быть просто Каи и Неферитой, их имена навеки вписаны в звёзды.       Греческие звёзды, яркие и вечные, сияли чуть ярче в ту ночь, словно приветствуя Ипполиту и Ликаона, чей союз мифа и стали стал легендой, пережившей самих богов.       Под японской сакурой, чьи лепестки вечно опадали и вновь рождались, две души — Харуко и Такэси — наконец-то могли держаться за руки, не скрываясь в тени. Их обещание, данное под цветущим деревом, было исполнено.       Они прошли сквозь песок пустынь и сталь клинков, сквозь очищающий огонь костров и возносящую музыку гитар. Они были королями и рабами, воинами и музыкантами, жрицами и охотниками. Они теряли друг друга в водовороте войн, предательств и времени, и с замиранием сердца искали вновь в каждом новом воплощении. Их любовь была их величайшей силой, тем топливом, что позволяло творить чудеса, и самой охраняемой тайной, которую они берегли пуще собственных жизней.       И сейчас, наконец, тайнам пришёл конец. Масок не осталось. Ни на лицах, ни на сердцах. Исчезли барьеры, сотканные из долга, неведения и страха.       Осталась только любовь. Та самая, алая и чёрная нить, что прошила всю их историю. Та, что длилась тысячу лет, сквозь боль и радость, сквозь слёзы и смех. И та, что будет длиться ещё тысячу. Потому что их история — это не история прошлого. Это живое, дышащее обещание будущего.       Обещание, что они будут выбирать друг друга снова и снова. В любой жизни. В любом времени. В любом обличье.       Оно будет вечным, как сами талисманы, хранящие их души. И прекрасным, как самое первое, неловкое и такое искреннее «Катаклизм», сорвавшееся с губ влюблённого, растерянного мальчика в костюме кота, обращённое к девушке в красно-чёрных пятнышках, которая навсегда украла его сердце.       Just knead you for a thousand years...       И они прошли через всю эту тысячу — через песок, сталь, музыку и слёзы, — чтобы в конце концов, здесь и сейчас, на балконе парижской квартиры, обрести друг друга. Не как хранителей. Не как героев. А просто как Маринетт и Адриана.       Чтобы найти свой дом. Свой покой. Свою вечность.       Навсегда.